Пламя, связавшее нас

      Я никогда не верила в магию. Знаете, есть такие люди — приземлённые, практичные, которые верят только в то, что можно потрогать руками. Я из таких. Майк надо мной иногда подшучивал: «Ванесса, если бы ты увидела привидение, ты бы сначала проверила, не отражается ли оно в зеркале, а уж потом удивлялась». И была в этом правда. Цветочный магазин, который я держала, не требовал магии. Там нужны были вода, солнечный свет и любовь к растениям. И у меня это было. Я знала, как заставить цвести самую капризную орхидею, как оживить засохшую розу, как составить букет так, что у невесты слёзы на глазах выступали. Но магия? Нет, это было из другой оперы. Так я думала до той ночи. Та ночь была холодной. Обычно в Гардинии даже зимой не бывает сильных морозов, но в тот год случилось аномальное похолодание. Майк, мой муж, работал в ночную смену в пожарной части, а я лежала без сна, прислушиваясь к завываниям ветра за окном. И вдруг — крик. Не знаю, как это описать. Это не был плач ребёнка в обычном понимании. Это был крик новорождённого, который разрывал тишину, пронизывал до костей, звал на помощь. Я вскочила с кровати, даже не надев тапочки, и выбежала на улицу. Крик вёл меня. Через сад, к калитке, на тротуар. И там, в свете уличного фонаря, я увидела её. Маленький свёрток, закутанный в золотистое одеяльце, лежал прямо на холодном асфальте. Я подбежала, подхватила её на руки — и в тот же миг крик прекратился. Она открыла глаза и посмотрела на меня. Синие-синие. Как само небо. Как океан в ясный день. И в них было столько доверия, столько спокойствия, что у меня сердце остановилось, а потом забилось с удвоенной силой. — Ты чья? — прошептала я, хотя понимала, что ответа не получу. Она улыбнулась мне беззубым ртом. И в этот момент я поняла: эта девочка — моя. Не по крови, не по документам, а по какому-то другому, более глубокому закону. Я закутала её в свой халат и понесла в дом. Майк, когда вернулся утром, застал меня сидящей в кресле с младенцем на руках. Я качала её и плакала — от счастья, от страха, от непонимания, что делать дальше. — Ванесса? — он замер в дверях. — Что... — Мы будем её растить, — сказала я. — Это наша дочь. Майк никогда не спорил со мной в важных вещах. Он подошёл, посмотрел на девочку, которая мирно посапывала у меня на руках, и улыбнулся. — Наша дочь, — повторил он. — Какое имя? — Блум, — ответила я, сама не зная, откуда взяла это имя. Оно просто пришло. — Её зовут Блум.

***

      Блум росла удивительным ребёнком. Она была спокойной, почти не плакала, хорошо ела и быстро набирала вес. Врачи говорили, что здоровее младенца не видели. Я радовалась, но где-то в глубине души меня царапало странное чувство: она была слишком спокойной. Слишком... другой. Первые странности начались, когда ей было около трёх месяцев. Я кормила её в гостиной, напевая какую-то глупую песенку. Вдруг Блум перестала сосать, повернула голову и уставилась в угол комнаты. Там никого не было. Просто стена, тумбочка и фикус в горшке. — Что там, малышка? — спросила я, проследив за её взглядом. Ничего. Но Блум смотрела в этот угол и улыбалась. Не той автоматической младенческой улыбкой, которая бывает у всех детей, а осознанной, тёплой, будто она видела кого-то родного и любимого. — Блум? — позвала я. Она не отреагировала. Продолжала смотреть в пустоту и улыбаться. Минуту, две, пять. Потом моргнула, повернулась ко мне и как ни в чём не бывало продолжила есть. Я отнесла это на счёт детского воображения. Мало ли что там мерещится младенцам? Но это повторялось. Снова и снова. Блум могла среди ночи проснуться, посмотреть в тёмный угол и засмеяться — тихо, счастливо, будто кто-то рассказывал ей весёлую историю. Могла во время игры застыть с игрушкой в руке и уставиться в пустоту с таким выражением, будто видела там кого-то очень важного. — Майк, — сказала я как-то мужу. — Ты не замечал ничего странного в поведении Блум? — Странного? — он нахмурился. — В смысле? — Она иногда смотрит в пустоту и улыбается. Как будто видит кого-то. Майк рассмеялся. — Ванесса, все дети так делают. У них воображение работает. Может, она видит фей или эльфов. — Может быть, — согласилась я, но на душе было неспокойно.

***

      Когда Блум исполнилось три года, я впервые увидела это сама. Я проснулась среди ночи от тихого смеха. Спросонья показалось, что в комнате кто-то есть. Я села на кровати и прислушалась. Смех доносился из детской. Я встала и на цыпочках подошла к двери. Осторожно заглянула. Блум сидела в своей кроватке. Она не спала — это было ясно. Она смотрела в угол комнаты, где стоял её шкаф с игрушками, и... разговаривала. — Да, — лепетала она. — Да, да. Хорошо. Люблю. И смеялась. Счастливо, заливисто, будто кто-то щекотал её или рассказывал забавные истории. Я включила свет. Блум моргнула, посмотрела на меня, улыбнулась и сказала: — Мама. Дядя. — Какой дядя, малышка? — я подошла, взяла её на руки. Она была тёплой, сухой, совершенно спокойной. Никаких признаков того, что в комнате был кто-то посторонний. — Дядя, — повторила она и показала пальчиком в угол. — Там. Я посмотрела в угол. Там была только стена с рисунками, которые мы вместе рисовали. — Там никого нет, солнышко. — Есть, — уверенно сказала Блум. — Дядя. Золотой. Сердце у меня ёкнуло. Золотой? Что это значило? Я проверила комнату — окно закрыто, дверь заперта, никаких следов. Но Блум продолжала улыбаться и смотреть в тот угол. — Он ушёл? — спросила я. — Спит, — ответила она и тут же зевнула, подтверждая свои слова. Я уложила её обратно, поцеловала и вышла, но в ту ночь больше не сомкнула глаз.

***

      Шли годы. Блум росла, и её странные «беседы с пустотой» стали частью нашей жизни. Мы с Майком привыкли. Иногда я даже шутила: «Ну что, твой золотой дядя сегодня приходил?» И Блум серьёзно отвечала: «Приходил. Сказал, что я молодец». Она никогда не боялась этих видений. Наоборот, они её успокаивали. Если Блум была расстроена или напугана, она могла уйти в свою комнату, сесть на кровать и просто смотреть в пустоту. Через какое-то время напряжение уходило, она становилась спокойной и счастливой. — Может, показать её врачу? — осторожно спросил Майк однажды, когда Блум было года три. — Зачем? — я покачала головой. — Она не больна. Она счастлива. Зачем лечить счастье? Майк согласился. Мы оба чувствовали: в этой странности нет ничего плохого. Это просто... часть Блум. Когда она пошла в школу, я волновалась. Вдруг она начнёт рассказывать одноклассникам о своём невидимом друге? Дети жестоки, они могут не понять. Но Блум оказалась умнее. Она никогда не говорила об этом в школе. Только дома, с нами. И только когда мы спрашивали. — Почему ты не рассказываешь другим? — спросила я как-то. — Он сказал, что не надо, — ответила Блум. — Сказал, что другие не поймут. А вы поймёте. — Кто сказал? — уточнила я. — Дядя, — она улыбнулась той самой улыбкой, которая всегда появлялась, когда она говорила о нём.

***

      Когда Блум исполнилось шесть, мы переехали в другой район. Новый дом, новая школа, новые друзья. Блум быстро адаптировалась, но я замечала: иногда она смотрит на другие семьи и грустит. — Мама, — спросила она однажды вечером, когда я укладывала её спать. — А почему у меня нет бабушки и дедушки? — У тебя есть мы, — ответила я, целуя её в лоб. — Мы твоя семья. — Но у других есть. И папа с мамой, и бабушки, и дедушки. А у меня только вы. Я не знала, что ответить. Мы никогда не скрывали от Блум, что она приёмная. Рассказали ей, как нашли её в ту холодную ночь. Она восприняла это спокойно, даже с интересом. Но иногда такие вопросы всплывали. — У тебя есть мы, — повторила я. — Мы тебя очень любим. — Я знаю, — она обняла меня. — И ещё есть дядя. Он тоже меня любит. — Конечно, — я улыбнулась, хотя внутри всё переворачивалось. Кто он, этот невидимый дядя? Почему она говорит о нём с такой уверенностью?

***

      Когда Блум стала подростком, я думала, что странности прекратятся. Что она забудет о своих детских фантазиях, как все дети забывают. Но нет. Она по-прежнему иногда уходила в себя, смотрела в пустоту, улыбалась. Только теперь это выглядело иначе. Более... осознанно. Будто она действительно с кем-то общалась. Однажды я застала её ночью на крыльце. Она сидела, закутавшись в плед, и смотрела на звёзды. — Блум? — я села рядом. — Что ты делаешь? — Жду, — ответила она. — Кого? Она посмотрела на меня, и в её глазах было столько надежды, что у меня сердце сжалось. — Того, кто всегда со мной. Я знаю, он есть. Я чувствую его. Он где-то далеко, но он думает обо мне. Всегда. — Твой золотой дядя? — осторожно спросила я. — Да, — она улыбнулась. — Я знаю, ты думаешь, что я выдумываю. Но я не выдумываю. Он настоящий. И когда-нибудь я его встречу. — Откуда ты знаешь? — Чувствую, — она прижала руку к груди. — Здесь. Он там, в темноте, и ждёт меня. Так же, как я жду его. Я обняла её и ничего не сказала. Потому что в этот момент я вдруг поняла: она говорит правду. Я не знала, кто он и где он, но я чувствовала — эта связь реальна.

***

      Когда Блум сказала, что поступила в Алфею — какую-то школу фей в другом измерении — я сначала подумала, что это шутка. Но она смотрела на меня так серьёзно, что я поняла: это правда. Вся правда, которую мы не знали все эти годы. — Мама, — сказала она. — Я должна тебе кое-что рассказать. И она рассказала. О Домино, о родителях, о сестре, о пламени. И о нём — о Валторе. — Он существует? — прошептала я. — Твой золотой дядя? — Да, — Блум улыбнулась, и в этой улыбке было столько счастья, что я заплакала. — Он существует. И он ждал меня. Всю жизнь ждал. В ночь перед её отъездом я не спала. Сидела на кухне, пила чай и думала о том, как изменилась моя жизнь с появлением этой девочки. Вдруг я почувствовала чьё-то присутствие. Я подняла голову и... никого не увидела. Но в углу кухни, там, где висели наши семейные фотографии, мне показалось, что воздух слегка светится. Золотистым, тёплым светом. — Ты? — спросила я шёпотом. — Тот, кого она видела? Свет качнулся, словно в ответ. — Я не знаю, кто ты, — продолжала я. — Но я знаю одно: ты любил её все эти годы. Я чувствовала это. Спасибо тебе. За то, что был с ней, когда я не могла. Свет стал ярче на мгновение, а потом погас. Я улыбнулась сквозь слёзы и пошла спать. Зная, что моя дочь в надёжных руках. Даже если эти руки невидимы.

***

      Блум вернулась домой спустя время, после битвы в Обсидиане(не знаю где это, так Блум сказала). С подругами-феями, с новыми силами и с ним. Валтор стоял в нашем маленьком саду, такой неуместный среди цветов и садовых гномиков, и смотрел на меня с некоторой опаской. — Здравствуйте, — сказал он. — Я... — Ты тот самый золотой дядя, — перебила я. — Который разговаривал с ней по ночам. Который ждал её восемнадцать лет. Он замер. — Откуда вы... — Я мать, — улыбнулась я. — Матери чувствуют такие вещи. Иди сюда. Я обняла его. Он был тёплым, живым, настоящим. И в этот момент я почувствовала то, что чувствовала Блум все эти годы — любовь. Чистую, сильную, вечную. — Береги её, — сказала я, отпуская. — Я знаю, что будешь. Но всё равно скажу: береги. — Обещаю, — ответил он, и в его глазах блестели слёзы.

***

      Теперь, когда я пишу эти строки, Блум уже взрослая. У неё своя семья, свои дети. Она часто прилетает в гости, и я слышу смех внуков в нашем саду. Иногда по ночам я просыпаюсь и выхожу на крыльцо. Смотрю на звёзды и думаю о том, какая удивительная судьба у моей девочки. О том, как она улыбалась в пустоту, а в той пустоте ждал любящий мужчина. И мне кажется, что иногда, когда ветер дует с севера, я чувствую лёгкое золотистое свечение в углу кухни. Я улыбаюсь и шепчу: — Присматривай за ней. Я знаю, что будешь. Свет качается в ответ. И я спокойна. Потому что моя дочь любима. Всегда была любима. И всегда будет. Даже тем, кого нельзя увидеть. Тем, кто ждал в темноте. Тем, кто стал её светом.