Пламя, связавшее нас

      Валтор давно перестал считать дни. Сначала он считал. Каждый час, каждую минуту, каждую секунду, проведённую в ледяном аду. Он отмечал мысленные чёрточки на стенах своего сознания, пытаясь не потерять связь с реальностью. Но после первого года счёт потерял всякий смысл. Время здесь текло иначе — медленно, тягуче, как застывающий мёд. Было только холодно. Холодно всегда. Холодно везде. Холодно внутри. Цепи, вросшие в плоть, напоминали о себе тупой пульсирующей болью. Руны подавления высасывали магию, оставляя после себя ощущение пустоты, которая была страшнее любого физического страдания. Валтор висел в толще чёрного льда, не в силах пошевелиться, не в силах закричать, не в силах даже закрыть глаза — они и так были постоянно открыты, глядя в бесконечную тьму. Первые годы он пытался умереть. Он концентрировался на холоде, приказывая сердцу остановиться. Он представлял, как лёд проникает в лёгкие, замораживает кровь, останавливает мысли. Но каждый раз, когда сознание начинало меркнуть, в груди вспыхивало тепло. Слабое, едва уловимое, но настойчивое. Оно возвращало его обратно, в агонию существования. Он ненавидел это тепло. Потом научился жить с ним. А потом понял: это не просто тепло. Это связь. Та самая, что вспыхнула в тот момент, когда он взял на руки рыжеволосого младенца. Та девочка, Блум, дочь Оритела и Марион, его истинная пара, была жива. И где-то там, в далёком мире без магии, она росла. А он, прикованный ко льдам, мог видеть её.

***

      Это случилось на четвёртый год. Валтор проваливался в забытьё — не сон, а странное состояние между явью и беспамятством, когда вдруг перед его внутренним взором вспыхнула картинка. Маленькая комната. Обои в цветочек. Деревянная кроватка с балдахином. И девочка лет четырёх с огненно-рыжими кудряшками, сосредоточенно рисующая что-то цветными мелками. Он узнал её мгновенно. Блум. Сердце, которое он считал давно замёрзшим, пропустило удар. Девочка подняла голову, посмотрела прямо на него — нет, сквозь него, в пространство — и улыбнулась. — Дядя, — прошептала она. — Ты пришёл. В комнату вошла женщина с тёмными волосами, поставила на столик кружку с молоком. — Блум, с кем ты разговариваешь? — С дядей, — девочка показала пальчиком в угол. — Он там. Женщина посмотрела в пустоту, улыбнулась — немного тревожно, но ласково. — Ах, с золотым дядей? Опять? — Он не золотой, он настоящий, — надулась Блум. — Просто светится. Валтор смотрел на это и чувствовал, как лёд вокруг него тает. В прямом смысле. Его тепло, его эмоции, его потрясение прорвали магию подавления на долю секунды, и ледяная стена дала трещину. Она видела его. Слышала его. Знала о нём. С этого момента видения стали его жизнью.

***

      Год за годом Валтор смотрел, как растёт его девочка. Сначала это было просто созерцание. Он видел её первые шаги, слышал её первый смех, наблюдал, как она учится читать, как падает и разбивает коленки, как обижается на мальчишек в песочнице. Он был бесплотным наблюдателем, призраком, который мог только смотреть. Но с каждым годом его чувства к ней росли. Поначалу это была просто нежность — к ребёнку, который стал светом в его бесконечной тьме. Потом — гордость, когда она делала успехи в школе. Потом — тревога, когда она болела. Потом — что-то ещё, что он не мог назвать, потому что боялся признаться даже себе. Он ловил себя на том, что ждёт этих видений. Что не может дождаться момента, когда снова увидит её. Что его сердце начинает биться чаще, когда она появляется в его сознании. — Ты моя, — шептал он в темноту. — Ты всегда была моей. С того самого дня, как я взял тебя на руки. Но она не знала об этом. Для неё он был просто "золотым дядей" из детских снов. Добрым духом, который иногда навещал её по ночам. Валтор не жаловался. Он был благодарен уже за то, что может видеть её. Пока однажды не увидел то, что перевернуло всё.

***

      Блум исполнилось тринадцать. Она стояла перед зеркалом в своей комнате, разглядывая себя критическим взглядом подростка. Рыжие волосы, которые она вечно пыталась уложить в причёску по моде, веснушки на носу, которые она ненавидела, и глаза — синие, как океан, которые смотрели на мир с надеждой и тревогой. Валтор смотрел на неё и улыбался. Она становилась красавицей. Совсем как Марион в молодости. Те же черты, тот же огонь в глазах. — Блум, у тебя свидание? — крикнула снизу Ванесса. — Да, мама! — отозвалась Блум, поправляя бант в волосах. — Мы идём в кино с классом. — С классом или с одним мальчиком? — Мама! Валтор нахмурился. Свидание? Мальчик? Он не придал этому значения сначала. Мало ли какие у подростков развлечения. Просто поход в кино с друзьями. Ничего особенного. Но когда видение перенеслось в кинозал, он понял, что ошибался. Блум сидела не в ряду с одноклассниками. Она сидела отдельно, рядом с мальчишкой примерно её возраста — светловолосым, с глуповатой улыбкой и руками, которые явно не знали, куда себя деть. — Тебе нравится фильм? — спросил мальчишка, косясь на Блум. — Да, — ответила она, но смотрела не на экран, а на него. И в её глазах было то, от чего Валтор похолодел сильнее, чем от льдов Омеги. Обожание. Интерес. Желание понравиться. Она нравилась этому мальчишке. И он нравился ей. В конце фильма, когда зажёгся свет, мальчишка взял её за руку. Совсем коротко, на секунду, но Блум покраснела так, что веснушки стали незаметны. — Пока, Блум, — сказал он. — Было классно. — Пока, Марк, — ответила она, и голос её дрожал от счастья. Валтор смотрел на это и чувствовал, как внутри него закипает что-то тёмное, горячее, разрушительное. Что это было? Гнев? Возмущение? Он не понимал. Но когда видение исчезло, а он остался один во льдах, это чувство не прошло. Оно осталось, впилось в сердце, заставило его скрежетать зубами. Кто такой этот Марк? Почему она смотрела на него так? Почему позволила прикоснуться к себе? Он — её истинная пара. Он ждёт её восемнадцать лет. А она там, на Земле, с каким-то мальчишкой, который даже не знает, кто она на самом деле. Впервые за долгие годы Валтор захотел убить. Не абстрактно, не в бою — конкретного человека. Этого Марка, посмевшего прикоснуться к его девочке.

***

      После того видения Валтор несколько дней не мог прийти в себя. — Это просто ревность, — убеждал он себя. — Ревность старшего к ребёнку, который растёт. Я же друг её родителей, в конце концов. Почти родственник. Но внутри он знал: это не так. Он не испытывал ничего подобного, когда Блум обнимала Ванессу или Майка. Не испытывал, когда она играла с подружками. Но стоило появиться мальчишке, и внутри всё переворачивалось. Следующие несколько лет стали для него испытанием. Блум взрослела. И вместе с взрослением приходили мальчики. Марк исчез через пару месяцев — типичная подростковая влюблённость, которая длится не дольше мороженого в жаркий день. Но на его месте появились другие. Том, с которым она ходила на каток. Джейк, с которым делала школьный проект. Алекс, который провожал её домой после тренировок. И каждый раз, когда Валтор видел, как она улыбается кому-то из них, как краснеет, как позволяет взять себя за руку, в его груди закипала такая ярость, что лёд вокруг трещал. — Она не твоя, — шептал внутренний голос. — Ты просто тень. Ты никто для неё. У неё своя жизнь. — Я ждал её восемнадцать лет! — рычал он в ответ. — Я люблю её! Она моя истинная пара! — Она даже не знает о твоём существовании. Для неё ты просто сон. А эти мальчишки — реальность. Это было самое страшное. Осознание собственного бессилия. Он мог только смотреть. Только мучиться. Только ревновать, не имея права на неё.

***

      Самое страшное случилось, когда Блум было пятнадцать. Она пошла на школьную дискотеку. Валтор не хотел смотреть — знал, что будет больно, — но не мог оторваться. Видения приходили сами, помимо его воли, и он был бессилен перед ними. Она была прекрасна. В коротком платье, с распущенными волосами, с глазами, сияющими от предвкушения. Мальчишки вились вокруг неё, как мотыльки вокруг пламени. Но выбрала она одного. Того самого Алекса, который провожал её домой. Они танцевали. Медленный танец. Он держал её за талию, она положила руки ему на плечи. Смотрели друг другу в глаза. Валтор чувствовал, как ледяные оковы вибрируют от его ярости. Но смотрел дальше. Не мог оторваться. А потом Алекс наклонился и поцеловал её. Не в щёку. Не в лоб. В губы. И Блум ответила. Валтор закричал. Крик вырвался из самой глубины его существа — дикий, яростный, полный боли, которую он не испытывал даже в самые страшные моменты заточения. Лёд вокруг него взорвался тысячью осколков. Руны подавления зашипели, задымились, но выдержали. Цепи впились в плоть, останавливая его порыв. Он рухнул обратно, тяжело дыша, истекая кровью, но боли не чувствовал. Только пустоту. Его девочку целовал другой. Его истинную пару, его родственную душу, его единственную любовь лапал какой-то земной мальчишка, который даже не представлял, с кем имеет дело. Валтор ненавидел его. Ненавидел всей душой, всем сердцем, всей той тьмой, из которой был создан. Но ещё больше он ненавидел себя. За то, что не может быть рядом. За то, что не может защитить её от этих чувств. За то, что вынужден смотреть, как она отдаёт свою нежность другим, в то время как он, её истинная пара, гниёт во льдах. — Прости, — прошептал он в пустоту. — Прости, что не могу быть с тобой. Прости, что ты вынуждена искать любовь там, где её нет. Прости, что я так поздно приду. В ту ночь он впервые признался себе в том, что скрывал годами. Он любит её. Не как крёстный, не как друг, не как старший. Как мужчина любит женщину. Как истинная пара любит свою вторую половину. Всем сердцем, всей душой, всем существом. И эта любовь убивает его.

***

      Дальше было только хуже. Каждый новый мальчик, каждая новая влюблённость Блум становились для него ударом. Он научился терпеть, научился сдерживать ярость, но внутри всё горело. Когда она плакала из-за того, что Алекс бросил её (продержался целых три месяца — рекорд), Валтор испытывал странное удовлетворение. Она свободна. Она снова его, хотя бы в мыслях. Но потом появлялся новый. И всё повторялось. Он сходил с ума от ревности. Он мечтал вырваться из Омеги, найти каждого из этих мальчишек и стереть их в порошок. Он представлял, как войдёт в её жизнь и скажет: «Я здесь. Тот, кого ты ждала всю жизнь. Тот, кто любит тебя так, как никто не сможет» . Но вместо этого он только смотрел. И ждал.

***

      Однажды, когда Блум было шестнадцать, она сидела на крыльце своего дома и смотрела на звёзды. Было поздно, родители уже спали, а она всё сидела, закутавшись в плед, и глядела в небо. — Я знаю, что ты есть, — прошептала она вдруг. Валтор замер в своём ледяном гробу. — Тот, из снов. Золотой дядя. Я знаю, ты существуешь. Я чувствую тебя. Иногда мне кажется, что ты рядом. Что смотришь на меня. Он смотрел. Он всегда смотрел. — Ты ждёшь меня? — спросила она. — Где-то там, далеко. Ждёшь, когда я вырасту, когда приду к тебе? Он не мог ответить. Но она, казалось, услышала. — Я тоже жду, — сказала она. — Сама не знаю кого, но жду. Все эти мальчишки... они не те. Они просто заполняют пустоту. А настоящий... настоящий где-то там. Она показала рукой в небо. — Я найду тебя. Обязательно найду. Валтор смотрел на неё, и по его щекам текли слёзы. Первые слёзы за долгие годы. — Я здесь, — прошептал он. — Я всегда здесь. Я жду тебя. Всю жизнь жду. Ревность не исчезла. Она осталась где-то глубоко, напоминая о себе каждый раз, когда очередной мальчишка пытался завоевать её сердце. Но теперь к ней добавилось кое-что ещё. Надежда. Она чувствует его. Она ищет его. Она знает, что он есть. Когда-нибудь они встретятся. И тогда все эти земные мальчишки исчезнут, как утренний туман. Потому что она поймёт: настоящая любовь была рядом всегда. Во льдах, во тьме, в бесконечном ожидании. — Я иду, Блум, — шептал он. — Я выберусь. И тогда ты узнаешь, что такое настоящая любовь.

***

      Много лет спустя, когда всё уже было позади — битвы, сражения, освобождение родителей, свадьба, дети — Валтор сидел в саду Домино и смотрел, как Блум играет с Рителом и Лумией. — О чём задумался? — спросила она, подходя и садясь рядом. — О прошлом, — честно ответил он. — О том, как я смотрел на тебя из Омеги. — И как это было? — Страшно, — признался он. — Особенно когда ты начала взрослеть. Когда появились мальчики. Блум рассмеялась. — О, я помню те школьные влюблённости. Какими же они были глупыми. — Я их ненавидел, — сказал Валтор. — Каждого. Хотел убить. — Даже Марка? Который просто подержал меня за руку в кино? — Особенно Марка, — мрачно ответил он. Блум засмеялась ещё громче. — Ты ревновал меня к мальчишкам, которых я забыла на следующий день? — Я ревновал тебя ко всем, — он взял её за руку. — Потому что ты была моей. Ты всегда была моей. А они прикасались к тебе, даже не понимая, какое сокровище держат. Блум посмотрела на него, и в её глазах светилась любовь. — Знаешь, а я ведь всегда чувствовала, что ты рядом. Даже когда целовалась с Алексом, мне казалось, что кто-то смотрит. И что этот кто-то... важнее. Намного важнее. — Это был я, — улыбнулся Валтор. — Я знаю, — она прижалась к нему. — И знаешь, что самое смешное? Все эти мальчишки были просто тренировкой. Подготовкой к настоящему. К тебе. — К нам, — поправил он. — К нам, — согласилась она. Они сидели в саду, глядя на играющих детей, и Валтор думал о том, сколько лет он провёл во льдах, сходя с ума от ревности и любви. И о том, что всё это стоило того. Каждая секунда боли, каждая минута ожидания — всё стоило того, чтобы оказаться здесь. С ней. — Ты жалеешь? — спросила Блум, словно прочитав его мысли. — О чём? — О том, что пришлось так долго ждать. Валтор повернулся к ней, взял её лицо в ладони и посмотрел в синие глаза, в которых отражалось небо. — Если бы мне пришлось ждать тебя ещё сто лет, я бы ждал, — ответил он. — Потому что ты — всё, что у меня есть. Всё, что мне нужно. Всё, что я люблю. — Я тоже тебя люблю, — прошептала она. — Больше жизни. — Больше вселенной, — ответил он. Их поцелуй был тихим, нежным, полным той глубины, которую не выразить словами. Рядом смеялись дети, в саду цвели цветы, и жизнь была прекрасна. А где-то далеко, в прошлом, в ледяной клетке Омеги, всё ещё кричал от ревности молодой Валтор, глядя, как его девочку целует другой. Но теперь этот крик был только воспоминанием. Потому что она выбрала его. Она всегда выбирала его, даже не зная об этом. Их любовь победила время, расстояние и смерть. Навсегда.