Птичка в клетке

Два месяца с того побега. Или около того прошло — я уже сбилась со счёта. Волосы теперь синие: сама красила в дешёвой гостинице, раковину потом отмывала полчаса. И теперь пряди падают на лицо — холодные, скользкие. И когда я смотрю на себя в зеркало — не узнаю. Раньше были розовые — как у тех глупых принцесс из мультиков, которые ждут принца. А теперь синие — цвет холода, цвет того, что внутри. Шмотки новые — купила в секонд-хенде за углом: джинсы, чёрная майка, косуха поношенная, но моя. Свою я там бросила — в той жизни, в том аду, из которого сбежала, сама не понимая как. --- Джокер где-то там. Может, на Карибах отдыхает. Может, в Санта-Приске. Может, в каком-нибудь другом городе, где тёплое море и пальмы. Я представляю его: в шортах, с неизменной улыбкой, потягивает коктейль через трубочку, смеётся над местными. Наверное, уже всех достал, но ему плевать — ему всегда плевать. А я здесь. За тысячу миль от пальм и коктейлей. В баре под названием «У Слепого Пса». Глухое место. Далеко от города, от Готэма, от всего. Заброшенная трасса, пара заправок и этот бар — тёмный, прокуренный, с липкими столами и старым джукбоксом, который играет только кантри. Хозяин, мужик с седой бородой и стеклянным глазом, не задаёт вопросов. Ему плевать. Я плачу наличными, не отсвечиваю — и он меня не трогает. --- Сижу в углу у окна, за которым только ночь и пустота. В одной руке — стакан с дешёвым виски. Жжёт горло, но это хорошо — больно, значит, живая. В другой — сигарета. Я не курила раньше, а теперь курю. Потому что надо чем-то занять руки. Потому что когда руки заняты — они не тянутся к телефону, не набирают его номер, не пишут ему сообщения, которые всё равно отправятся в пустоту. В баре ещё пара мужиков — дальнобойщики, наверное. Пьют пиво, смотрят телик над стойкой. Там какой-то старый боевик — стреляют, взрывают. А мне смешно, потому что я знаю, как это на самом деле. Не киношно. Грязно. Больно. Кроваво. Откидываюсь на спинку стула — дерево скрипит. Смотрю в потолок: там трещина идёт от лампы к углу. Я считала её уже сто раз — просто чтобы занять голову. Два месяца я не пила, не дралась, не делала ничего, что делала раньше. Я просто существую. И внутри — пустота. Та самая, которая была в клетке, которая была после душа, которая стала моей единственной подругой. Она не отпускает. Она просто есть. Я просыпаюсь — она здесь. Я засыпаю — она здесь. Я смотрю в зеркало на синие волосы — она смотрит на меня оттуда, из глаз, которые стали чужими. (Мне нужен психолог. Ах да, я забыла — я сама психолог. Доктор Харлин Квинзель. Когда-то давно, в другой жизни. Я лечила людей, слушала их, кивала, выписывала таблетки. Думала, что знаю, как устроена человеческая психика. Думала, что могу помочь). А теперь сижу в баре на отшибе, с синими волосами и виски в руке — и пытаюсь понять: как я дошла до этого? Где та точка, после которой уже нельзя вернуться? Ответ прост: её не было. Точки не было. Было постепенно — шаг за шагом, удар за ударом, ласка за лаской. Он ломал меня так медленно и так ласково, что я не замечала. А когда заметила — было поздно. Затягиваюсь — дым щиплет глаза. Или это слёзы, уже не разобрать. И эти дурацкие тесты. Три штуки купила в разных аптеках, как дура. Две полоски — нет. Одна — нет. С облегчением выдохнула так, что чуть лёгкие не выплюнула. Просто задержка — видимо, таблетки на гормоны повлияли. Или стресс. Или всё сразу. Но внутри так пусто и так спокойно одновременно. Ничего там не растёт. Ничего. --- — Эй, красотка, — голос сбоку. Поворачиваю голову. Один из дальнобойщиков — молодой, наглый, с пивным пузом и сальной улыбочкой — подходит и садится напротив. — Чего скучаешь? Одна такая красивая... Угостить? — Вали, — говорю тихо. — Ну чего ты, — он тянет руку к моему стакану. — Я же по-хорошему... Я смотрю на его руку и думаю: (Если он дотронется, я сломаю ему пальцы. Не потому что злая — а потому что надо же хоть что-то чувствовать). — Пошёл вон, — говорю ещё тише. Он смотрит на меня. Видит что-то в глазах — что-то, отчего его улыбочка сползает. Встаёт, бормочет что-то про «ненормальную» и уходит к стойке. Но недалеко — садится там, поглядывает. Его дружок толкает его локтем, что-то шепчет — они смеются. Я знаю этот смех. Я знаю, что будет дальше — они не отстанут. Такие никогда не отстают. Поднимаю пустой стакан: — Ещё один. Хозяин смотрит на меня, на тех двоих, вздыхает — но наливает. Ему всё равно, лишь бы бабки платили. Пью. Виски уже не жжёт — просто тёплая вода. Пью быстро, потому что знаю: если напьюсь достаточно, станет легче. Или не станет — но хотя бы будет похуй. Четвёртый стакан или пятый — я сбилась. Мужики за стойкой переглядываются. Один встаёт, идёт к джукбоксу, делает громче. Теперь кантри орёт так, что стены трясутся. Чтобы хозяин не услышал. Чтобы никто не услышал. — Красотка, — тот, первый, снова подходит. Теперь он не один — второй стоит чуть поодаль, перекрывает выход. — Мы тут подумали... может, поедем с нами? Веселее будет. Я смотрю на них — два силуэта расплываются, двоятся. В голове шумит. Но мысль остаётся чёткой: (Сейчас я выйду с ними, дойду до машины, достану свою малышку — я новую купила на днях, красивую, деревянную, с гвоздём на конце — и они больше не встанут). — Ну так что, красотка? — первый тянет руку, дёргает меня за рукав. — Едем? — Едем, — говорю я и встаю. Ноги плохо слушаются — я пошатываюсь, цепляюсь за стол, чуть не роняю стакан. Они подхватывают меня под руки и тащат к выходу. И тут я чувствую запах — противный, мерзкий. От них обоих разит перегаром, дешёвым табаком, потом, немытым телом. Меня чуть не выворачивает прямо здесь. — Только мне из машины кое-что взять надо, — говорю я, пытаясь не дышать носом. — Там... малышка моя. — Да без проблем, — довольно ухмыляется первый. — Всё что хочешь. Они тащат меня к двери. Я спотыкаюсь, чуть не падаю. Они матерятся, тащат дальше. Выходим на улицу — холодный воздух бьёт в лицо. Но запах всё равно не выветривается — он въелся в их куртки, в их руки, в их шкуру. — Сюда, — говорит второй, таща меня в сторону тёмного проулка между баром и забором. — А машина? — мычу я. — Моя малышка... — Потом, — отмахивается первый. — Сначала пообщаемся. Они затаскивают меня в проулок. Там темно, только мусорные баки, и воняет ещё хуже — мочой, гнильём, крысами. Прислоняюсь спиной к холодному кирпичу и смотрю на них. Голова кружится, картинка плывёт — я с трудом фокусирую взгляд. И вдруг мысль: (А вдруг это не они? Вдруг он? Вдруг Джокер нашёл меня и сейчас выйдет из тени, улыбнётся своей красной пастью и скажет: «Привет, пташка, соскучилась?») Сердце ёкает. И страшно, и хочется, и не хочется одновременно. Потому что с одной стороны — я хочу его увидеть, дура. Хочу, чтобы он нашёл меня, чтобы сказал, что скучал, чтобы всё стало как раньше. А с другой — я хочу жить. Хочу дышать. Хочу не бояться, что сейчас будет удар. — Ну что, красотка, — дышит мне в лицо первый, и от его дыхания меня реально выворачивает. — Сейчас мы тебе покажем... И вдруг — тишина. Не знаю, как это происходит. Просто воздух становится другим. Просто за их спинами возникает тень — чёрная, бесшумная, стремительная. Откуда она взялась — я не видела. Я вообще ничего не видела — я пьяная в хлам. Первый даже не успевает обернуться — удар, и он оседает на землю как мешок с картошкой. Второй разворачивается, хочет ударить — но его рука перехватывается, скручивается, и он с хрипом падает на колени, потом лицом в грязь. Всё. Тишина. Только два тела на земле. А передо мной стоит мужчина. Высокий, плечистый. В обычной чёрной куртке, джинсах. Обычный такой мужик — если не всматриваться. Но я всматриваюсь. Пошатываюсь, хватаюсь за стену, чтобы не упасть. Смотрю на него. Не Джокер. Нет. Другой. Он молчит. Просто смотрит на меня, потом на этих двоих, потом снова на меня. — Ты в порядке? — спрашивает он. Голос низкий, спокойный. — Жива, — выдавливаю я наконец. — Идти можешь? Делаю шаг — ноги подкашиваются, я чуть не падаю. Он подхватывает меня за локоть. — Осторожно, — говорит он. Смотрю на его руку, потом на него, потом снова на руку. — Ты кто? — спрашиваю я — слова заплетаются, но я стараюсь. — Потом, — отвечает он. — Сначала уйдём отсюда. — Почему я должна тебе верить? — я пытаюсь вырвать руку, но сил нет. — Откуда я знаю, что ты не от него? Не от Джокера? — Не от него, — говорит он спокойно. — Люди Джокера действительно тебя ищут, я знаю. Они рыщут по всему городу, по всем барам, по всем дырам. Но я... я нашёл тебя первым. — На счастье? — спрашиваю я. — Или на беду? — На твою удачу, — отвечает он. — Я хочу помочь. Правда. — А если врёшь? — говорю я. — Если ты от него? Если заманиваешь? — Если бы я был от него, — говорит он, — ты бы уже была в машине. Без разговоров. Смотрю на него — на его лицо, спокойное, усталое, не злое. — Ладно, — говорю я. — Допустим. Но если ты врёшь... я тебя убью. Понял? Он усмехается чуть-чуть — одними уголками губ. — Понял. --- Незнакомец ведёт меня к машине — чёрной, обычной, неприметной. Я иду — вернее, он меня тащит, потому что ноги не слушаются. Спотыкаюсь, падаю на колени. Он поднимает меня, ставит на ноги. И вдруг моя рука сама тянется к его лицу. Он замирает. Не двигается. Я провожу пальцами по его щеке, по скуле, останавливаюсь у глаз. Смотрю в них — тёмные, незнакомые. И шепчу: — Можно? Голос срывается, горло саднит от напряжения. Он молчит — но не отстраняется. Я закрываю ему глаза ладонью. Просто прикрываю — чтобы не видеть эту чужую радужку, этот незнакомый цвет. Чтобы осталось только то, что я знаю. Он стоит неподвижно, дышит ровно, ждёт. Удивительно. Убираю руку — и просто смотрю. На переносицу, на линию бровей, на то, как падает свет. — Если не смотреть в глаза... если представить, что они белые, — бормочу я. — То похож. Очень похож. И вообще, мне кажется, что я тебя где-то видела? Он молчит. Даже не спрашивает, о ком речь. И это ещё страннее. — Но я не знаю, — говорю я. — Я пьяная. Мне всё кажется... И мне так плохо... — Садись в машину, Харли, — тихо говорит он. — Моя малышка... — Не волнуйся. Твою машину пригонят мои люди. Завтра ты сможешь сама сесть за руль. Сажусь. Он заводит мотор — машина трогается. Откидываюсь на спинку и смотрю на него ещё какое-то время — на профиль, на руки на руле, на его губы, которые я только что видела. И, кажется, видела уже не раз. — Бэтси, это ты? — Я не буду отвечать на этот вопрос, — говорит он. — Не сейчас. — Значит, я права. Он молчит. Я смотрю на него и чувствую, как в голове всё плывёт ещё сильнее — от виски, от адреналина, от того, что я только что узнала его по губам. — Это тебя Джокер прислал? — спрашиваю я. — Нет, — отвечает он. — А кто? — я не отстаю. — Кто ещё может меня искать? Кому я сдалась? — Меня наняли, — говорит он. — Один человек. Он хочет тебе помочь. — Кто? — я вцепляюсь в его руку. — Кто?! — Не могу сказать, — отвечает он. — Но он не желает тебе зла. Поверь. — Поверить? — я смеюсь — горько, пьяно, некрасиво. — Я уже верила. Одному. Знаешь, чем кончилось? — Знаю, — говорит он тихо. Смотрю на него, вглядываюсь в темноту. — А ты? — шепчу я. — Ты ему веришь? Этому своему... нанимателю? — Верю, — отвечает он. — Почему? Он молчит долго — очень долго. Потом говорит: — Потому что я знаю этого человека. И он знает, что такое терять. Замолкаю. Смотрю в окно — за стеклом проносятся огни, редкие, тусклые, чужие. — Ты классно пахнешь, — говорю я. — Не то что те. Те воняли. А ты... свежий такой. Дорогой. Ты вообще человек? — Человек, — отвечает он. — А голос... — я качаю головой. — Голос знакомый. Губы знакомые. А лицо... лицо чужое. Я ничего не понимаю. Он молчит. Тяну руку и кладу ему на грудь — чувствую мышцы под курткой, твёрдые, горячие, живые. — Ого, — говорю я. — А под курточкой вообще конфетка. Ты в спортзал ходишь? — Харли, — говорит он устало. — Успокойся. — Я спокойна, — отвечаю я и убираю руку. — Просто говорю. Ты красивый. Очень. А этот твой... наниматель... он кто? — Потом, — говорит он. — Завтра. Когда протрезвеешь. — А завтра ты ещё будешь? — спрашиваю я. — Буду, — отвечает он. Закрываю глаза. В голове всё плывёт, путается, кружится: Бэтмен, голос, губы, какой-то таинственный наниматель, люди Джокера, которые рыщут по всему городу, два месяца одиночества, тесты, две полоски — нет, одна — нет, пустота. (Это он. Я знаю, что это он. Но почему он не признаётся? Боится? Не доверяет? Или я действительно сошла с ума — и мне всё кажется?) Но рядом с ним — тепло. Спокойно. Не страшно. — Ты не уйдёшь? — шепчу я. — Не уйду, — говорит он. Улыбаюсь — пьяно, глупо, по-идиотски, но улыбаюсь. И проваливаюсь в пустоту.