Птичка в клетке

Просыпаюсь — и первая мысль: («Где я, блять?») Голова раскалывается так, будто по черепу отплясывала чечётку рота солдат в тяжёлых ботинках. Внутри всё ноет, во рту — пустыня Сахара, язык распух и не помещается, кажется. Пытаюсь открыть глаза — веки свинцовые, не слушаются. Второе усилие даёт щёлочку, в которую пробивается свет — слишком яркий, слишком белый, слишком чистый. Лежу, не двигаюсь, просто лежу и пытаюсь понять: я жива или это рай? И если рай, то почему так хреново? Постепенно мозг начинает соображать: я не в своей гостинице. Там пахло сыростью, дешёвыми сигаретами и отчаянием. А здесь пахнет дорого — чистым бельём, кожей, деревом и ещё чем-то неуловимо мужским. И тишина — такая, которая бывает только в очень дорогих местах, куда не долетает шум города. Открываю глаза полностью — и офигеваю. Потолок высокий, тёмный, с мощными деревянными балками. Не лепнина, не розочки — а настоящие грубые балки, как в старом замке. Люстра надо мной кованая, железная, с матовыми плафонами. Всё строго, всё по-мужски, всё дышит деньгами и вкусом. Опускаю взгляд ниже: стены тёмно-серые, почти чёрные, с панелями из глубокого дерева. Никаких картин в позолоте — только несколько больших фотографий в чёрных рамках: городские пейзажи, кажется. Шторы плотные, угольные, почти не пропускают свет. Мебель массивная, тёмная, без единой завитушки — прямые линии, грубые формы. Всё как для большого сурового мужика. И я понимаю: я в логове. В настоящем мужском логове. Резко сажусь в кровати — и тут же хватаюсь за голову, потому что она взрывается фейерверком боли. Голова, сука, как же больно! Я пила два месяца, но такого похмелья у меня не было никогда. Видимо, вчера я переплюнула саму себя. Смотрю на себя — и снова офигеваю: на мне пижама. Мужская. Тёмно-серая, хлопковая, простая, но явно дорогая. Штанины длинные, рукава длинные — я в них просто утонула. Под пижамой — мои собственные лифчик и трусы. Те самые, в которых я была в баре — чёрные, простые, не фонтан, но хоть что-то своё. Значит, меня кто-то переодевал. Кто-то видел меня в таком виде. Кто-то снимал с меня вчерашнюю одежду, вонявшую перегаром и дешёвым табаком, и надевал эту приличную пижаму. Воспоминания возвращаются кусками, осколками: бар, дальнобойщики, вонь, страх. Потом тень, удары, тишина. Его голос. Мои пальцы на его лице — я закрывала ему глаза ладонью, чтобы не видеть этот чужой цвет, чтобы понять — похож или нет. А дальше провал: машина, какие-то разговоры — и всё. Оглядываю комнату ещё раз. Кровать огромная, с тумбами по бокам — тяжёлыми, деревянными, с железными ручками. На одной тумбе — старый будильник. На другой — стопка книг, корешки потрёпанные, явно читаные. Напротив кровати — камин. Чёрный камень, грубая отделка. Сверху — большие часы и ещё одна фотография в рамке — не разглядеть отсюда. Справа — дверь, тоже тёмная, массивная, наверное, в ванную. Слева — окно, огромное, но без дурацких рюшечек: тяжёлые шторы, строгий карниз. Сползаю с кровати. Ноги не слушаются, ватные. Голова кружится. Но я добираюсь до окна и выглядываю наружу — и замираю. Сад. Ухоженный, строгий. Никаких розочек и клумб — подстриженные газоны, ровные дорожки, кусты, которым придана форма. Вдалеке деревья, лес. А за ними — небо. Просто небо. Без единого небоскрёба, без рекламных щитов, без этой готэмской грязи. Я за городом. Далеко за городом. В каком-то поместье, которое стоит, наверное, как весь Готэм вместе взятый. — Твою мать, — шепчу я. — Где я? Сзади — тишина. Оборачиваюсь — никого. Только эта огромная комната с мужским характером. Подхожу к камину, рассматриваю фотографию. На ней двое: мужчина и мальчик. Мужчина в смокинге, красивый, с улыбкой. Мальчик лет десяти, серьёзный, в маленьком костюмчике. Смотрят в камеру — семья. На тумбе — книги. Потрёпанный Шекспир, какой-то сборник стихов, биография Черчилля. Всё на английском. Провожу пальцем по корешкам — чужие книги, чужой дом, чужая жизнь. Дверь справа оказывается ванной. Огромной, отделанной тёмным камнем. Душевая кабина размером с мою бывшую комнату. Раковина на двоих. Полотенца пушистые, белые, пахнут свежестью. На полочке — мужские принадлежности: бритва, пена для бритья, одеколон. Всё чужое, всё не моё. Умываюсь холодной водой, смотрю на себя в зеркало: лицо опухшее, глаза красные, синие волосы торчат в разные стороны. Красотка. Прямо мисс Вселенная, блять. — И кто ж тебя такую в такой дом привёз? — шепчу я своему отражению. — И главное — зачем? --- Выхожу из ванной — и замечаю на кресле аккуратно сложенную одежду. Джинсы, майка, толстовка. Всё чёрное, простое, моего размера. Рядом — мои ботинки, вычищенные до блеска. Быстро переодеваюсь. Своё бельё оставляю — своё есть своё. Джинсы сидят идеально, майка тоже. Толстовка великовата, но мягкая и удобная. И пахнет... пахнет тем самым одеколоном, что в ванной. Стою посреди комнаты, не знаю, что делать дальше. Идти, не идти? А куда идти-то? Выходить в коридор этого огромного дома, где я никого не знаю, где всё чужое, где я как таракан в хрустальной вазе? В этот момент в дверь тихо стучат — два раза, вежливо, но настойчиво. Замираю, сердце ёкает. — Войдите, — говорю я. Голос хриплый, но я стараюсь. Дверь открывается. На пороге — пожилой мужчина в строгом чёрном костюме, в белых перчатках. Седой, подтянутый, с аккуратной бородкой. Смотрит на меня спокойно и доброжелательно — как на нашкодившего котёнка, которого подобрали на улице. — Доброе утро, мисс, — говорит он с лёгким британским акцентом. — Позвольте представиться. Меня зовут Альфред. Я дворецкий в этом доме. Надеюсь, вы хорошо отдохнули? — Дворецкий? — переспрашиваю я. — Настоящий дворецкий? С белыми перчатками, с этим вашим... «доброе утро, мисс»? — Совершенно верно, мисс, — он слегка склоняет голову, ни капли не смущаясь. И я начинаю хихикать. Сначала тихо, потом громче. Потом это уже не смех, а истерика, которая разгоняется медленно, а потом как шарахнет. — Охренеть, — говорю я сквозь смех. — Просто охренеть. Я, блять, в каком-то дурацком фильме про богатеньких. Сейчас ещё дворецкий скажет: «Мистер Уэйн ждёт вас в столовой». И побегут лакеи с подносами. — Мистер Уэйн действительно ждёт вас в столовой, мисс, — спокойно отвечает Альфред. — Если вы готовы, я провожу вас. Застываю. Смотрю на него. Он смотрит на меня. В его глазах — ни капли осуждения, ни грамма удивления. Только лёгкая, едва заметная улыбка. — Вы серьёзно? — спрашиваю я. — Вполне, мисс. Выдыхаю. Провожу рукой по лицу — волосы торчат, глаза красные, под глазами синяки. И я сейчас пойду знакомиться с миллиардером в таком виде? С похмелья? С синими волосами, которые торчат во все стороны, потому что я их даже не расчесала после сна? — Слушайте, — говорю я, и голос вдруг становится тихим. — А можно мне сначала... ну, хотя бы в душ? И расчесаться? Я понимаю, что я тут... ну, как бы... но я не могу вот так. Я не могу идти к нему вот такой. Альфред смотрит на меня. В его глазах — что-то тёплое, почти отеческое. — Конечно, мисс, — говорит он мягко. — Ванная в вашем полном распоряжении. Там есть всё необходимое. А когда будете готовы, просто спуститесь по лестнице. Я буду ждать в холле. — Спасибо, — шепчу я — и чувствую, как к горлу подкатывает ком. Дурацкий, неожиданный, совершенно неуместный. Он кивает и бесшумно исчезает за дверью. Стою секунду. Потом быстро захожу в ванную, закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной. Истерическая улыбка всё ещё на лице, но в глазах щиплет. — Дура, — шепчу я себе. — Чего ты распустилась? Ну дворецкий, ну ванна, ну подумаешь. Ты в таких переделках была, а тут... Но внутри всё дрожит. Подхожу к зеркалу, смотрю на себя. Синие волосы торчат во все стороны, спутанные, грязные, ужасные. На макушке — остатки каких-то хвостиков, которые я соорудила вчера, когда была пьяная. Кривые, дурацкие, детские какие-то. Снимаю резинки медленно, осторожно. Волосы падают на плечи — спутанные колтунами. Провожу по ним рукой — пальцы застревают, больно. Хорошо. Смотрю на себя в зеркало — на это лицо с красными глазами, с синяками под ними, с этой дурацкой улыбкой, которая никак не хочет сходить. — И кто ж тебя такую полюбит? — шепчу я. И вдруг до меня доходит: я стесняюсь. Я, Харли Квинн, которой всегда было похуй на то, как она выглядит. Которая могла выйти на дело с размазанной тушью. Которая не мылась неделями в клетке. Я сейчас стою в этой шикарной ванной и думаю о том, как я выгляжу. Мне неловко. Мне стыдно. Почему? Потому что здесь всё по-другому. Потому что здесь пахнет чистотой и порядком. Потому что здесь есть дворецкий, который смотрит на меня без осуждения. Потому что где-то там внизу ждёт человек, который меня спас, который привёз меня сюда, который, кажется, хочет помочь. И я не хочу, чтобы он видел меня такой — грязной, спутанной, жалкой. --- Включаю воду — горячую, почти кипяток. Раздеваюсь, залезаю под душ — и стою, закрыв глаза, пока вода смывает с меня два месяца одиночества, два месяца пьянства, два месяца пустоты. Потом долго расчёсываю волосы. Расчёска здесь мужская, грубая, но волосам всё равно. Я распутываю колтуны, сдираю кожу с головы, но продолжаю — пока волосы не становятся гладкими, пока они не ложатся ровно. Смотрю в зеркало: синие пряди падают на плечи, блестят. Лицо всё ещё опухшее, но уже лучше. Умываюсь ещё раз холодной водой. — Ну вот, — шепчу я. — Уже не так страшно. Выхожу из ванной. Снова надеваю эту дурацкую толстовку, джинсы. Стою перед дверью. Глубоко вдыхаю. — Пошли, Квинн, — говорю я себе. — Идём знакомиться с миллиардером. --- Открываю дверь — и выхожу в коридор. Он длинный, в полумраке. На стенах — те же тёмные панели, бра с мягким желтоватым светом. Под ногами — ковровая дорожка, тёмно-бордовая, толстая. Я почти утопаю в ней. Иду медленно, разглядываю всё как в музее. Картины какие-то, пейзажи. Старая мебель у стен — комоды, консоли. На одной — ваза стоит, на другой — часы в футляре. Всё дорогое, всё старинное, всё пахнет историей и деньгами. В конце коридора — лестница. Широкая, мраморная, с коваными перилами. Спускаюсь, держась за них — ноги всё ещё ватные, голова гудит, но уже терпимо. Внизу — холл. Огромный, высотой в два этажа. С мраморным полом, с колоннами, с огромной люстрой, которая свисает с потолка и сверкает тысячами огней. Посреди холла — круглый столик на резных ножках. На нём — огромная ваза с цветами. Живыми, настоящими. Пахнет розами и ещё чем-то сладким. Стою на последней ступеньке и просто смотрю. Раззявила рот, наверное, как деревенщина, которая впервые в город приехала. Но не могу ничего с собой поделать. Это же особняк. Настоящий, блять, особняк. Из фильмов, из журналов, из жизни, которая мне никогда не светила. — Мисс? Голос за спиной — я вздрагиваю, оборачиваюсь. Альфред стоит в двух шагах, сложив руки перед собой, как статуя. Как будто его здесь поставили и забыли. — Охренеть, — выдыхаю я. — Вы бесшумный, как... Осекаюсь. Хотела сказать «как Бэтмен» — но не говорю. — Стараюсь не беспокоить гостей, мисс, — спокойно отвечает он. — Вы чудесно выглядите. Надеюсь, вода была комфортной температуры? — А? — я моргаю. — А, да. Вода... вода была отличная. Спасибо. — Позвольте провести вас в столовую, — он делает приглашающий жест. — Мистер Уэйн ожидает. Иду за ним. Мы пересекаем холл, проходим через высокие двустворчатые двери — и я попадаю в столовую. Тоже огромную, с длинным столом из тёмного дерева, накрытым на двоих. С белой скатертью, хрусталём, серебром, свечами в высоких подсвечниках. На стенах — портреты, ещё больше картин. Окна во всю стену — за ними сад, залитый солнцем. Уже вечереет, но солнце ещё есть, пробивается сквозь деревья. И за столом — он. Брюс Уэйн. Я видела его на фотографиях в журналах, на обложках, на экране телевизора — миллиардер, плейбой, филантроп, вся эта хрень, которой пресса кормит обывателей. Но вживую... вживую он другой. Он не просто красивый — он как будто светится изнутри. Тёмные волосы, серые глаза, идеальный костюм — тёмно-синий, с иголочки. Сидит, развернувшись к окну, листает какую-то газету. Но когда я вхожу — поворачивается и смотрит на меня. И встаёт. Просто встаёт из-за стола, как джентльмен. Как будто я какая-то важная шишка, а не психопатка с синими волосами и похмелья. Смотрю на него. На это лицо, которое я видела на обложках сотню раз. На эти глаза, которые сейчас смотрят на меня без тени насмешки. Мозг лихорадочно сопоставляет картинки: глянцевые фото, светские хроники — и этот мужик в чёрной куртке из вчерашнего вечера, который вырубил двух дальнобойщиков и тащил меня, пьяную, к машине. — Твою мать, — выдыхаю я. — Это ты. Тот мужик снаружи. Который вчера... у бара. Который их вырубил. Который меня... Замолкаю, потому что в голове — вспышка. Его лицо в темноте проулка, когда я трогала его губы. И сейчас, при свете, я вижу то же самое лицо. Точно то же. — Ты... — я делаю шаг вперёд, потом ещё один. — Ты Брюс Уэйн. Тот самый. Из журналов. С обложек. Миллиардер хренов. — Приятно познакомиться, — он слегка улыбается. — Хотя, учитывая обстоятельства, знакомство вышло несколько... нетрадиционным. — Нетрадиционным? — я смеюсь — истерически, на грани. — Ты вчера смотрел, как я блюю в проулке! Ты тащил меня, пьяную в хлам, в свою тачку! Ты... ты переодевал меня?! — Альфред, — поправляет он. — Тебя переодевал Альфред. Я не настолько бестактен. — Охренеть, — я хватаюсь за голову. — Просто охренеть. Я стою в особняке Брюса Уэйна. Вчера меня чуть не изнасиловали дальнобойщики. А сегодня я... я даже не знаю, что сегодня. Ужинаю с миллиардером? — Присаживайся, — он пододвигает мне стул. — Думаю, нам есть о чём поговорить. Смотрю на него. На его руки, на его лицо, на этого человека, который вчера видел меня в самом отвратительном виде — а сегодня стоит и улыбается, как будто ничего не случилось. — Ты... — шепчу я. — Ты зачем меня сюда привёз? — Сначала поешь, — он кивает на тарелку, которую Альфред уже ставит передо мной. — А потом поговорим. Обещаю. Смотрю на еду: яичница, бекон, тосты, свежие овощи. Пахнет так, что у меня желудок сводит судорогой. И я вдруг понимаю, что не ела... я не помню, когда я ела в последний раз. Альфред ставит передо мной стакан воды со льдом и маленькую таблетку на блюдечке. — Аспирин, мисс, — говорит он. — Поможет справиться с последствиями вчерашнего вечера. Беру таблетку, запиваю водой. Смотрю на Брюса — он сидит напротив, сложив руки на столе, и смотрит на меня спокойно, внимательно, без осуждения. — Ты странный, — говорю я. — Знаю, — кивает он. — Ешь давай. И я ем. --- Мы едим в полной тишине. Это странно, неловко — но в то же время спокойно. Я сижу за огромным столом, в этом огромном зале, напротив самого Брюса Уэйна — и просто жую яичницу. Он тоже ест — медленно, аккуратно, как будто у него вся жизнь впереди. Никто не дышит в ухо, никто не следит за каждым движением, никто не ждёт, что я сделаю что-то не так. И тут, откуда ни возьмись, воспоминание накрывает. Джокер. Завтраки с ним. Он всегда сидел напротив, улыбался своей красной пастью и смотрел, как я ем. Не потому что заботился — потому что контролировал. Каждый кусок, каждый глоток. «Ты слишком быстро ешь, пташка, подавишься». «Ты слишком медленно, я ждать не люблю». «Ты сегодня плохо выглядишь, меньше жри». Всегда какой-то комментарий. Всегда давление. Всегда ощущение, что ты под микроскопом. А здесь... здесь ничего. Брюс просто ест. Смотрит в тарелку, иногда в окно, иногда мельком на меня — но без этого оценивающего взгляда. Просто смотрит, как на человека, как на равную. Расслабляюсь — сама не замечаю как. Плечи опускаются, челюсть перестаёт быть каменной, я даже дышу глубже. — Харли, — говорит он вдруг. Поднимаю глаза. Вилка замирает на полпути ко рту. — Я знаком с Бэтменом, — говорит он спокойно, буднично, как будто сообщает, что сегодня вторник. — Лично. — Ты... знаком с... — Он попросил меня приглядеть за тобой, — продолжает Брюс. — Это значит, что некоторое время ты поживёшь у меня. Если ты не против, конечно. Молчу. Пытаюсь понять, что происходит. — Джокер ищет тебя, Харли, — говорит он тише. — Ты же не хочешь снова оказаться запертой в его доме? Или в клетке? От этих слов по спине бегут мурашки. Клетка, сырые стены, рисунки кровью. — Откуда ты... — начинаю я. — Я знаю, что было, — перебивает он мягко. — Насколько мне известно, он очень зол после твоего побега. — Зол? — я усмехаюсь. — Он всегда зол. Это его обычное состояние. — Сейчас особенно, — Брюс откладывает вилку, смотрит на меня в упор. — Он ищет тебя. Его люди рыщут по всему городу, по всем барам, по всем дырам. Мне повезло найти тебя первым. — Повезло? — переспрашиваю я. — Или Бэтмен вовремя подсказал, — он позволяет себе лёгкую улыбку. — Неважно. Смотрю на него. На этого человека, который сидит напротив и говорит такие вещи так спокойно, будто речь о погоде. — Ты его знаешь, — говорю я. — Бэтмена. Лично. — Да. — И он попросил тебя... приглядеть за мной? — Да. — Почему? Брюс смотрит на меня долго. Потом говорит: — Потому что он считает, что ты заслуживаешь шанса. Жить по-другому. Молчу. В голове — каша. Бэтмен, который всегда был врагом, вдруг... заботится? Или не врагом? Я сама не знаю. — Я не хочу, чтобы ты думала, что я спасаю тебя из милости, — продолжает Брюс. — Это не так. Ты мне не чужая. Я много о тебе знаю. И я вижу, что ты не та, кем тебя сделали. — Откуда ты знаешь, какая я? — шепчу я. — Я вижу, — просто отвечает он. — И Бэтмен видит. Отворачиваюсь к окну. За стеклом уже почти стемнело, сад уходит в сумерки. — Ты предлагаешь мне пожить здесь? — спрашиваю я. — Да. Комната твоя. Можешь оставаться сколько хочешь. Никто тебя не тронет. — А если я не хочу? Если я хочу уйти? — Уйдёшь, — пожимает он плечами. — Я не тюремщик. Но подумай. Там, снаружи, тебя ищут. Здесь — тихо, спокойно, есть еда, ванна, книги. И никто не будет тебя трогать. Смотрю на него. На его серьёзное лицо. На эти глаза, в которых нет ни капли лжи. — Ты странный, — говорю я снова. — Ты уже говорила. — И ты правда думаешь, что я соглашусь? Жить в доме миллиардера, которого вижу первый раз в жизни? — А что тебя держит снаружи? — спрашивает он. И я замолкаю. Потому что правда — ничего. Абсолютно ничего. — Ладно, — говорю я. — Я подумаю. — Хорошо, — кивает он. — Ешь давай, а то остынет. Беру вилку и снова ем. Тишина уже не давит. Она просто есть. Спокойная. Тёплая. Как одеяло. --- С тех пор как мы поели, прошло минут двадцать. Сижу на мягком диване в гостиной, обхватив руками чашку с чаем, и чувствую себя... странно. Хорошо, но странно. Необычно. Обычно после еды у меня болел желудок — я жрала быстро, жадно, как в последний раз, потому что никогда не знала, когда будет следующий. А потом меня выворачивало от нервов, от страха, от того дерьма, которым меня кормили. Или я просто не ела вообще — пила, пила, пила, пока не отключалась. А сегодня я съела нормальную еду. Медленно, спокойно. И она осталась во мне, лежит там тёплым комком, даёт энергию. И я не хочу блевать. Я вообще ничего не хочу — кроме как сидеть здесь и смотреть в окно. И ещё одно: я проспала почти сутки. Когда Альфред сказал, который час, я чуть чашку не уронила — сутки! Я просто вырубилась и проспала целые сутки. Никто меня не будил, никто не тряс за плечо, никто не орал «подъём, пташка». Я просто спала. Впервые за долгое время — спокойно, глубоко, без снов, без кошмаров, без этого липкого страха, который всегда просыпался вместе со мной. Поэтому сейчас вечер. За окном темнеет, луна уже поднялась. И Брюс предложил прогуляться — я согласилась. Сама не знаю почему. Может, потому что впервые за два месяца мне не хочется сидеть в четырёх стенах. Может, потому что рядом с ним почему-то не страшно. --- Выходим на улицу — и я замираю. Бассейн. Огромный, бесконечный. Тёмная гладь воды отражает небо — солнца уже нет, только его последний отблеск где-то за горизонтом. И луна висит низко, огромная, жёлтая, как спелый лимон. Она дрожит на поверхности воды, расплывается, снова собирается. Вокруг бассейна — тёплые огоньки, встроенные в каменные дорожки. Они горят мягко, не слепят, просто обозначают путь. Иду вдоль воды, смотрю под ноги — плитка тёплая, нагрелась за день. Брюс рядом, руки в карманах брюк. Пиджак остался в доме, теперь на нём только белая рубашка с закатанными рукавами. Простой, спокойный. Не миллиардер — а так, обычный мужик, который вышел подышать воздухом. — Красиво, — говорю я. Глупо, но что ещё сказать. — Да, — отвечает он. — Я люблю здесь вечерами. Тишина. Никто не достаёт. Усмехаюсь. — Тебя кто-то достаёт? Ты же миллиардер. Тебе все в рот заглядывают. — Именно поэтому и достают, — он смотрит в воду. — Каждый хочет чего-то: денег, связей, внимания. Никто не видит человека. — А я вижу? Он поворачивается ко мне. Смотрит долго. — Ты первая за долгое время, кто просто идёт рядом и молчит. Отвожу глаза. Смотрю на луну в воде. — Слушай, — говорю я. — А что с Джокером? Тишина. Чувствую, как он напрягается — совсем чуть-чуть, но я чувствую. — Что именно? — Ну... — пожимаю плечами. — Я же не смогу здесь вечно быть. Рано или поздно мне придётся выйти. А он... он меня найдёт. Ты сам сказал — его люди рыщут по всему городу. Брюс останавливается. Я тоже останавливаюсь. Смотрю на него. — Мои люди работают над его местонахождением, — говорит он спокойно. — У меня достаточно связей, чтобы выйти на него. И я намерен использовать все возможности, чтобы его посадить. — Посадить? — я усмехаюсь. — Ты серьёзно? Его уже сто раз сажали. Он всегда выходит. — В этот раз не выйдет, — в его голосе появляется сталь. — Налёты, убийства, похищения, торговля наркотиками — у меня достаточно доказательств, чтобы засадить его пожизненно. — А зачем тебе это? — спрашиваю я. Он смотрит на меня. — Что именно? — Зачем тебе сажать Джокера? Ты не коп, не шериф, не судья. Какое тебе дело до какого-то психопата? Он молчит долго — смотрит куда-то в темноту, за бассейн, за луну. — Чувство справедливости, — говорит он наконец. — Чего? — Чувство справедливости, — повторяет он. — Я вырос в городе, где преступники часто остаются безнаказанными. Где деньги решают всё. Где правда никому не нужна. Я видел, как люди страдают, как ломаются жизни. И я решил, что если могу что-то сделать — я сделаю. Смотрю на него. В его глазах — что-то тёмное, глубокое, не наигранное. Настоящее. — И ты думаешь, что Джокер — это твоя ответственность? — Я думаю, что если я могу убрать его с улиц — я должен это сделать. — Ради чего? — Ради тех, кого он ещё не успел сломать, — он смотрит прямо на меня. — Ради тех, кто ещё может жить нормально. Отвожу взгляд. Смотрю на воду. — Ты правда думаешь, что это сработает? — Я думаю, что стоит попробовать. Молчу. Луна качается на воде. — Но я же его соучастница, — говорю я тихо. Брюс молчит. — Ты понимаешь? — я поворачиваюсь к нему. — Я была с ним. Я помогала ему. Я... я делала вещи. Плохие вещи. Если его посадят, меня тоже должны посадить. Он смотрит на меня долго — очень долго. — Харли, — говорит он наконец. — Я знаю твою историю. Я знаю, как ты стала тем, кем стала. И я знаю, что ты не монстр. Ты жертва обстоятельств. — Жертва? — я смеюсь горько. — Я сама выбрала его. Сама прыгнула в тот чан. Сама... — Тебя сломали, — перебивает он. — Медленно, шаг за шагом. Изнасиловали психику, а потом и тело. Ты не выбирала — тебя заставили. Смотрю на него. В горле — ком. — Откуда ты... откуда ты знаешь? — Я знаю, — просто отвечает он. — И Бэтмен знает. Мы оба знаем. — Вы... вы говорили обо мне? — Да. Отворачиваюсь. Иду дальше, вдоль бассейна. Луна всё так же дрожит в воде. — И что он сказал? — спрашиваю я. — Что ты заслуживаешь шанса. — А ты? — Я с ним согласен. Останавливаюсь. Смотрю на него. — Ты меня даже не знаешь. — Я знаю достаточно. — Чего? — Того, что ты сейчас здесь. Того, что ты не сбежала. Того, что ты ела за моим столом и не пыталась меня убить. Для начала хватит. Усмехаюсь. Снова иду. — А если я попытаюсь? — Попытаешься — буду защищаться, — пожимает он плечами. — Но не думаю, что попытаешься. — Почему? — Потому что тебе некуда идти. И потому что я не враг. Молчу. Потому что он прав. --- Идём дальше. Луна поднимается выше, теперь она отражается в воде целой дорожкой. Смотрю на неё и думаю о том, что впервые за два месяца мне не страшно. — Ладно, — говорю я. — Допустим, я остаюсь. Что дальше? — Дальше? — он смотрит на меня. — Дальше ты живёшь. Ешь, спишь, гуляешь. Если захочешь — можем поговорить. Если захочешь — можем молчать. Ты свободна делать что хочешь. — В клетке? — Это не клетка, Харли. Это дом. Ты можешь уйти в любую минуту. Я не запру дверь. Смотрю на него. В его глаза. Серые, спокойные, без лжи. — Ты правда думаешь, что я не сбегу? — А ты думаешь, что я буду тебя держать? Молчу. — Харли, — говорит он тихо. — Ты не пленница. Ты гостья. Я хочу тебе помочь. Если ты позволишь. Отвожу глаза. Смотрю на воду. — Я не знаю, — шепчу я. — Я не знаю, что мне делать. Я два месяца просто... существовала. Пила. А теперь... — А теперь можно жить, — заканчивает он. Молчу. Луна дрожит в воде. — Можно, — шепчу я. И вдруг во мне что-то щёлкает. Какая-то пружина, которая всё это время была сжата, вдруг распрямляется. Смотрю на воду, на луну, на этого странного человека рядом — и мне хочется сделать что-то глупое. Что-то, что я не делала тысячу лет. — Знаешь, что я сейчас хочу? — говорю я. — Что? — Искупаться. Не давая ему опомниться, стягиваю толстовку через голову и бросаю на плитку. Следом — джинсы. Остаюсь в чёрных трусах и лифчике — тех самых, в которых вчера была в баре. Бегу к краю бассейна — и прыгаю. Вода тёплая, как парное молоко, но от неожиданности перехватывает дыхание. Ухожу с головой, открываю глаза под водой — там мутно, пузыри, отсветы огней. Выныриваю, отплёвываясь — и смеюсь. — Охренеть! — ору я. — Кайф! Брюс стоит на краю. Смотрит на меня. В его глазах — что-то странное. Не шок, не осуждение — просто удивление. Или что-то другое, я не могу понять. Да и не хочу. Плыву на спине, смотрю на луну. Вода покачивает, убаюкивает. Хорошо. Так хорошо, что даже не верится. Закрываю глаза и просто лежу на воде, раскинув руки. Звёзды надо мной, вода подо мной — и никого, кто бы сказал, что я делаю что-то не так. — Харли, — голос Брюса откуда-то с берега. Поворачиваю голову. Он стоит на краю, в руке телефон, который только что запищал. Смотрит на экран, потом на меня. — Мне нужно идти, — говорит он. — Дела. Выдыхаю. Киваю. Конечно. У миллиардеров всегда дела. — Ладно. — Насколько я знаю, ты занималась гимнастикой, — говорит он. — В доме есть специальный зал. Альфред тебе покажет. Можешь заниматься, если хочешь. Смотрю на него. Улыбаюсь — сама не знаю почему. — Серьёзно? — Да. Завтра меня ждут дела, но зал в твоём распоряжении. И всё остальное тоже. Чувствуй себя как дома. — Как дома, — повторяю я. — Я даже не знаю, что это значит. Он смотрит на меня долго — очень долго. — Узнаешь, — говорит он. — Отдыхай. И уходит. Просто разворачивается и уходит в темноту, к дому. Его фигура становится всё меньше, пока не исчезает в тени. А я остаюсь в бассейне. Одна. Под луной. Смотрю на воду, на огоньки, на свои руки, которые вдруг кажутся чистыми. Смотрю на дом, в котором меня никто не держит — но почему-то не хочется уходить. Смотрю на луну, которая всё так же дрожит на поверхности воды. — Гимнастика, — шепчу я. — Зал. И улыбаюсь. Впервые за долгое время — просто улыбаюсь, без причины, без страха, без всего. Просто улыбаюсь. Кажется, это начинает мне нравиться.