Птичка в клетке

Неделя. Или две. Я уже сбилась со счёта. Нахождение в доме Брюса Уэйна оказалось... странным. Не плохим, нет. Просто странным. Я начала привыкать. К тишине по утрам. К тому, что никто не орёт. К тому, что можно открыть холодильник — и там есть еда, и никто не спросит «ты чё жрёшь, пташка?». К тому, что можно просто сидеть у окна и смотреть на сад, и никто не дёргает. Но я скучаю. По своей бите. По своей тачке. По тому, как ветер свистит в ушах, когда несёшься по ночному Готэму. По старой жизни. Не по Джокеру — нет. По той части, которая была моей. До него. А тачка... моя малышка... Альфред сказал, что её пригнали сюда. Она стоит в гараже среди других машин. Оказывается, у Брюса их до хрена. Целая коллекция. Старые, новые, спортивные, ретро. Я ходила туда просто смотреть. Стояла и смотрела на свою красную красавицу, на помятый капот, на царапины — и мне было больно. Как будто на меня смотрела моя прошлая жизнь и молчала. Заводить её мне не разрешили. Но посмотреть — да. Я просто сидела в ней пару раз, держалась за руль, закрывала глаза и вспоминала, как мы летели с ней по мосту, а Джокер сидел рядом и смеялся. Тогда мне казалось, что это счастье. Теперь я знаю, что это было. Брюса я практически не видела. Он появлялся иногда за завтраком, кивал, спрашивал «как дела?» и исчезал. Альфред говорил, что у него много дел. Бизнес, встречи, благотворительность. Я понимаю. Миллиардеры не могут сидеть сложа руки. Но мне было любопытно. Чем он занят на самом деле? Почему у него такие тёмные круги под глазами? Почему он иногда приходит под утро, а днём спит? Впрочем, не моё дело. --- Сегодня я в зале. Огромное помещение с высокими потолками, зеркалами во всю стену, шведскими стенками, матами, брусьями. Всё, что нужно для гимнастики. Альфред сказал, что здесь раньше занималась мать Брюса. А потом просто стоял и смотрел, как я делаю растяжку. Я в обтягивающих лосинах и майке, волосы собраны в хвост. Ноги на ширине плеч, я медленно наклоняюсь, тянусь к полу. Тело помнит. Оно всё помнит. Каждое движение, каждый прогиб, каждую позу, которую я отрабатывала годами — до того как встретила его. Шпагат. Продольный, поперечный. Я сажусь легко, без усилий. Моё тело — оно не предало меня. Оно всё ещё гибкое, сильное, живое. — Впечатляет, — голос от двери. Поднимаю голову. Брюс. Стоит, прислонившись к косяку, в руках чашка кофе, на лице — лёгкая улыбка. Он в обычных джинсах и футболке, растрёпанный, как будто только что встал. Я не двигаюсь. Сижу в шпагате и смотрю на него. — Ты подкрадываешься, как твой дружок, — говорю я. — Кто? — Бэтмен. Он усмехается. — Я просто иду тихо. Ты увлечена. — Подглядывать нехорошо. — Я не подглядываю. Я оцениваю. — И как оценка? — Пять с плюсом, — он отпивает кофе. — Ты профессионально занималась? Я встаю. Легко, плавно, как кошка. — С детства. Мать отдала в секцию, когда мне было пять. Говорила, что из меня выйдет чемпионка. — И вышла? Смотрю на него. В его серые глаза. — Вышла кое-что другое. Он молчит. Просто смотрит. — А ты? — спрашиваю я. — Чем занимаешься? Я тебя почти не вижу. — Дела, — пожимает он плечами. — Какие дела у миллиардера? — Скучные, — он улыбается. — Встречи, отчёты, совещания. Ничего интересного. — А под глазами круги? Он трогает своё лицо. — Плохо сплю. — Почему? Он смотрит на меня долго. Очень долго. — Тоже скучная история. — А если я хочу послушать? — В другой раз, — он ставит чашку на столик у входа. — Покажи ещё что-нибудь. Усмехаюсь. — Приказываешь? — Прошу. Смотрю на него. Потом делаю колесо. Потом сальто назад. Потом становлюсь на руки и иду по залу, глядя на него в перевёрнутом виде. Он смеётся. Тихо, коротко, но смеётся. — Ты невероятная, — говорит он. Опускаюсь на ноги. Смотрю на него. — Знаю. Он качает головой. — Отдыхай. Увидимся вечером. И уходит. А я остаюсь в зале. Смотрю на дверь, за которой он исчез. И думаю о том, что впервые за долгое время меня кто-то назвал невероятной без подтекста. Без «моя невероятная пташка». Просто так. Странно. Хорошо, но странно. --- Как-то однажды я выследила Альфреда. Это было нетрудно, если честно. Он каждый день в одно и то же время идёт с подносом по длинному коридору, сворачивает налево, потом направо, и исчезает за тяжёлой дубовой дверью. Я просто подождала, пока он выйдет, и посчитала до ста. Потом открыла дверь и вошла. Кабинет. Огромный, как весь мой прежний дом. Стены от пола до потолка заставлены книгами — настоящими, старыми, с кожаными корешками. Тяжёлые шторы на окнах, массивный письменный стол из тёмного дерева, на нём — несколько мониторов, стопки бумаг, какая-то сложная техника. В углу — кожаный диван, на котором, судя по сбитому пледу, кто-то иногда спит. И он. Брюс. Сидит за столом в рубашке с закатанными рукавами, перед ним открыт ноутбук, на носу — очки для чтения. Обычные такие очки, которые делают его почти... домашним. Я смотрю на него и ловлю себя на мысли, что он красивый. Очень. Не той глянцевой красотой с обложек, а какой-то настоящей, тёплой, человеческой. Воротник рубашки расстёгнут, рукава закатаны, на руках видны вены — глупо, но меня это почему-то зацепило. (Твою мать, Харли, не начинай). — Харли, — говорит он, поднимая голову. — Ты умеешь стучаться? — А ты умеешь появляться? Я тебя неделю не видела. — Я был занят. — Чем? — Скучными вещами. Подхожу к столу. Сажусь на край, прямо напротив него. Смотрю сверху вниз. Вблизи он ещё красивее. Глаза серые, с тёмными крапинками, ресницы длинные, губы... я уже трогала эти губы в тот первый вечер. Помню. — Слушай, миллиардер. Я тут подумала. Я хочу покататься на своей тачке. Он снимает очки. Смотрит на меня внимательно. — Харли, люди Джокера ищут тебя. Если ты выедешь за ворота... — Я не собираюсь за ворота. У тебя тут территории — мама не горюй. Я просто хочу сесть за руль. Почувствовать ветер. Вспомнить, каково это. Он молчит. Смотрит на меня. В его серых глазах — что-то тёплое. — Альфред говорил, что ты сидела в ней. — Сидела. И плакала, если хочешь знать. — Хочу. Смотрю на него. Он серьёзен. — Плакала. Как дура. Потому что это была единственная вещь, которая была моей. По-настоящему моей. Не его. Моя. Он кивает. Медленно. — Хорошо. Катайся. Но не выезжай за пределы поместья. — Правда? — Правда. Улыбаюсь. Широко, как ребёнок, которому разрешили съесть конфету перед обедом. — Ты офигенный. — Знаю. Иди уже. Спрыгиваю со стола и бегу к двери. На пороге останавливаюсь. Оборачиваюсь. Он снова смотрит в ноутбук, но я вижу, как играет свет на его лице, как падает тень от ресниц. Красивый. Слишком красивый для миллиардера. Слишком живой для той жизни, которую он ведёт. — Брюс? — М? — Спасибо. Он поднимает глаза. Улыбается. По-настоящему. — Пожалуйста. Вылетаю в коридор и несусь в гараж, как угорелая. В груди — странное тепло. И мысль, которую я гоню от себя: («А что, если...») Не надо. Не сейчас. Я ещё не готова. Но тачка ждёт. А с тачкой всё просто. --- Ветер бьёт в лицо, волосы разлетаются, я вжимаю педаль газа в пол и чувствую, как моя малышка дрожит от удовольствия. Мотор рычит, колёса шуршат по асфальту, и я смеюсь. Просто смеюсь в голос, как ненормальная, потому что это кайф. Это настоящий, чистый, ничем не замутнённый кайф. Дорога вьётся вокруг поместья, я уже выучила её наизусть за сегодня. Сначала мимо бассейна, потом через небольшую рощицу, потом вдоль старой каменной ограды, потом снова к дому. Круг за кругом, круг за кругом. И каждый раз сердце бьётся быстрее, каждый раз я чувствую себя живой. Солнце уже садится, длинные тени ложатся на дорогу, воздух становится прохладнее. Сбавляю скорость, просто качусь, наслаждаюсь моментом. В динамиках орёт какой-то старый рок, я подпеваю, барабаню пальцами по рулю. Всё хорошо. Впервые за долгое время — просто хорошо. Выруливаю из-за поворота и вдруг вижу её. Женщина стоит прямо посередине дороги. Метрах в ста. Руки на поясе, ноги на ширине плеч. Чёрное платье облегает фигуру, тёмные волосы развеваются на ветру. Смотрит прямо на меня. Не двигается. Просто стоит, преграждая путь. — Какого хрена? — бормочу я. Жму на тормоз, но поздно. Покрышки визжат, машину заносит, я выкручиваю руль, чтобы не сбить эту ненормальную, и врезаюсь в каменную тумбу с какой-то статуей. Статуя падает, разбивается вдребезги. Крыло моей малышки помято. Глушу мотор. Сижу, тяжело дыша. Сердце колотится где-то в горле. — Твою мать! — ору я, вылетая из машины. Женщина даже не пошевелилась. Стоит на том же месте, смотрит на меня с лёгкой усмешкой. — Ты охренела?! — ору я, подходя к ней. — Ты что, решила самоубиться? Я тебя чуть не сбила! — Но не сбила, — спокойно отвечает она. Голос низкий, мурлыкающий. — А вот ты, кажется, разбила статую. Смотрю на неё вблизи. Шикарная — это мягко сказано. Идеальная кожа, идеальный макияж, это чёртово платье, которое облегает её так, будто сшито на ней. И глаза — зелёные, кошачьи, с хитринкой. — Ты кто такая? — выдыхаю я. — Селина, — отвечает она просто. — Селина Кайл. Думаю, Брюс обо мне рассказывал. — Не рассказывал, — качаю я головой. — Он вообще о себе мало рассказывает. — Это на него похоже, — она усмехается. — Ладно, я друг семьи. Можно сказать, старый друг. Смотрю на неё. Друг семьи. Звучит достаточно безобидно. И достаточно расплывчато. — И часто ты стоишь посреди дороги, пугая гостей? — Только когда хочу посмотреть, кого это Брюс поселил в своём гнёздышке, — она оглядывает меня с ног до головы. — Услышала, что какая-то птичка залетела, решила проверить. — Птичка? — Ну да, — она усмехается. — Ты же птичка? Джокера, кажется? Хотя судя по тому, как ты здесь катаешься, уже бывшая. — Бывшая, — подтверждаю я. — Тем интереснее, — она улыбается. — Не переживай, я просто пришла посмотреть. Без задних мыслей. — Ага, конечно, — бурчу я. — Поэтому встала посреди дороги? — Эффектное появление, — пожимает она плечами. — Я люблю эффектные появления. Смотрю на неё. На её позу. На эту лёгкую усмешку. — Ты кто ему? — спрашиваю я прямо. — А тебе зачем? — Любопытно просто. Я тут живу, не знаю, кто есть кто. Он не рассказывает. — Правильно делает, — она пожимает плечами. — Я — просто человек, который иногда появляется. Иногда исчезает. Мы знакомы давно. Очень давно. — И ты пришла посмотреть на меня? — Пришла посмотреть, кого он приютил, — поправляет она. — У Брюса не часто бывают гости. Тем более такие... колоритные. — Колоритная — это я? — А ты думала? — она усмехается. — Синие волосы, тачка с помятым крылом, живёшь в особняке у миллиардера. Очень колоритно. — Тачка была целая, пока ты не выскочила. — Я не выскочила. Я стояла. Ты сама запаниковала. Сжимаю кулаки. Хочется ей вмазать. Но что-то останавливает. — Ладно, — она разворачивается. — Пойду. Брюс, наверное, уже заждался. — Эй! — окликаю я. — А статуя? — Разберёшься, — бросает она через плечо. — Ты же умная девочка. И уходит. Плавно, грациозно, как кошка. В сторону дома. Я остаюсь стоять рядом с разбитой статуей, с помятой машиной, с колотящимся сердцем. — Твою мать, — шепчу я. Вечер перестал быть томным. --- Следующим вечером Стою перед зеркалом уже полчаса. Смотрю на себя — и не узнаю. Альфред сказал, что сегодня ужин. «Мисс, мистер Уэйн пригласил гостью, было бы чудесно, если бы вы присоединились». Гостью. Ту самую женщину, которая вчера чуть не угробила мою малышку. Смотрю на свою обычную одежду — джинсы, майка, толстовка. Всё чёрное, удобное, моё. Но сегодня почему-то хочется чего-то другого. В дверь тихо стучат. — Войдите, — говорю я. Альфред вносит большую коробку, перевязанную лентой. Ставит на кровать. — Мистер Уэйн просил передать, мисс, — говорит он с лёгкой улыбкой. — Надеюсь, цвет и размер подойдут. — Что это? — удивляюсь я. — Увидите, — он кивает и бесшумно исчезает за дверью. Открываю коробку — и замираю. Бордовое. Глубокий, тёмный оттенок, как спелая вишня, как дорогое вино. Достаю платье. Шёлк, длиной чуть выше колена, с тонкими бретельками. Простое, но такое элегантное. Рядом в коробке — туфли. Тоже бордовые, на невысоком каблуке. И маленькая записка: «Этот цвет создан для тебя. Б.» Смотрю на записку, перечитываю пять раз. Потом снова на платье. Потом на свои синие волосы. Бордовый и синий — красиво. Дорого. Не клоунски. Не как у Джокера. И тут меня накрывают воспоминания. Джокер. Он никогда не позволял мне выбирать одежду. Никогда. «Ты моя пташка, — говорил он, — и выглядеть должна соответственно». Красное, розовое, синее — только в его расцветку, только так, чтобы все знали — я его. Собственность. Вещь. Если я покупала что-то без его спроса, он мог порвать это или выкинуть. Или наказать меня за своеволие. Краситься он тоже не разрешал. Только если это была его идея. Только если это часть образа. Я помню, как однажды накрасила губы персиковой помадой — нежной, почти незаметной. Он посмотрел, усмехнулся и размазал её по моему лицу ладонью. «Ты моя клоунесса, — сказал он. — Не забывай». А до него? До Джокера? Я была доктором Харлин Квинзель. Носила строгие костюмы, юбки-карандаш, блузки с жабо. Туфли на каблуке — обязательно, потому что так положено. Волосы собирала в пучок или делала аккуратные локоны. Красилась сдержанно — немного туши, немного блеска для губ. Ничего вызывающего. Ничего лишнего. Обычная женщина. Скучная. Свободная. Я тогда даже не понимала, что свободна. Смотрю на бордовое платье в коробке. Брюс выбрал его для меня. Не красное, не розовое, не клоунское. Просто цвет, который ему кажется моим. И он не требует, чтобы я его надевала. Он просто предложил. Внутри что-то трепещет. Что-то, чего я не чувствовала давно. Волнение? Интерес? Желание понравиться? Или просто — желание быть собой, без оглядки на то, что скажет он? Краситься особо не люблю. Слишком много мороки, слишком много воспоминаний о том, как меня разрисовывали, как куклу. Но губы... губы я люблю. Достаю из косметички помаду. Не красную — это его цвет. Не розовую — это цвет куклы. Тёмно-сливовая, почти бордовая, под цвет платья. Наношу аккуратно, глядя в зеркало. Смотрю на себя: синие волосы, бордовые губы, тёмные глаза. Красиво. По-взрослому. По-своему. — Харли, — шепчу я своему отражению. — Ты справишься. Надеваю платье. Оно садится идеально, будто шили на меня. Бордовый цвет мягко обтекает фигуру, оттеняет синие волосы, делает кожу светлее. Смотрю в зеркало — и не узнаю себя. Волосы разбросаны по плечам — собираю их в высокий хвост. Туго, аккуратно, как делала когда-то, в другой жизни. Открывается шея, линия скул. Я становлюсь другой. Красивой. Почти нормальной. Почти той Харлин, которая жила до всего этого безумия. — Харли? — шепчу я. — Или Харлин? Отражение молчит. Но в глазах появляется что-то новое. Что-то, чему я не знаю названия. Может, надежда? Или просто усталость притворяться той, кем меня сделали? --- Спускаюсь в столовую. Пахнет невероятно. Какое-то мясо, травы, свежий хлеб — всё смешивается в аромат, от которого желудок сжимается, даже когда не голодна. Стол накрыт белой скатертью, хрусталь, серебро, свечи. Красиво. Дорого. Чужое. Они уже там. Брюс — во главе стола, в идеальном тёмно-синем пиджаке, белой рубашке, при галстуке. Смотрит на дверь, ждёт. Рядом с ним — она. Селина. В зелёном. В изумрудно-зелёном платье, которое идеально подходит к её глазам. Глубокий, насыщенный цвет, как кошачьи глаза в темноте. Идеальная укладка, бриллианты в ушах. Сидит, развалившись на стуле, с бокалом вина. Когда я вхожу, они оба поворачиваются. Тишина. Селина смотрит на меня. На моё бордовое платье. На мой высокий хвост. На мои тёмно-сливовые губы. Медленно ставит бокал на стол. — Ну надо же, — говорит она. Голос низкий, с кошачьими нотками. — Птичка решила поиграть в гонку вооружений. — Что? — не понимаю я. — Бордовый, — она усмехается. — Красивый выбор. Дорогой. Не красный, но с намёком. Умно. — Это не соревнование, — бурчу я. — Всё всегда соревнование, детка, — она откидывается на спинку стула, и зелёное платье переливается в свете свечей. — Ты просто ещё не поняла. И в этот момент она кладёт руку на руку Брюса. Легко, собственнически, чуть поглаживая пальцами его запястье. Я смотрю на это движение. Красивое. Плавное. Кошачье. Брюс смотрит на её руку. Потом на меня. Очень спокойно, очень ровно он убирает свою руку — будто просто тянется за бокалом вина. Но я вижу. Я всё вижу. — Селина, — голос Брюса тихий, но в нём появляются стальные нотки. — Будь добра, помягче. Харли наша гостья. Она смотрит на него. Поднимает бровь. — Я просто разговариваю. — Ты подкалываешь, — поправляет он. — И уже не в первый раз. Прояви уважение. — Уважение, — она усмехается. — К птичке? — К Харли, — спокойно говорит Брюс. — Которая сидит за нашим столом. Которая пережила то, что ты даже представить не можешь. Тишина. Селина смотрит на него. Потом на меня. Что-то в её взгляде меняется. Но во мне вдруг закипает что-то другое. Непривычное. Злое. — Слушай, — говорю я, глядя на Брюса. — Я не знаю, с чего ты взял, что меня надо защищать. Я могу за себя постоять. Сама. Он смотрит на меня. Удивлённо. — Харли, я просто... — Знаю, что ты просто, — перебиваю я. — Но я не привыкла, чтобы за меня заступались. И не надо. Если она хочет играть — давай поиграем. Селина усмехается. В её глазах загорается интерес. — О, — говорит она. — А птичка с характером. — Не птичка. Харли. — Харли, — кивает она. — Принято. Напряжение в воздухе висит такое, что можно ножом резать. Я чувствую каждый мускул, каждую клеточку. Пахнет едой, вином, духами Селины — сладкими, опасными, с нотками жасмина и чего-то хищного. И мой собственный запах — я пахну страхом и адреналином, смешанными с этим чёртовым бордовым шёлком. Сажусь за стол. Стул мягкий, бархатный, но мне кажется, что я сижу на иголках. Альфред тут же появляется с бокалом. Наливает вино — красное, густое, пахнет ягодами и дубом. Беру бокал. Пальцы чуть дрожат — замечаю это, злюсь на себя. Смотрю на Брюса. На Селину. На их руки — его теперь держит бокал, её лежит на столе, но я всё ещё вижу то движение. То собственническое поглаживание. (Они очень близки. Очень. Иначе она бы не позволила себе так прикасаться к нему при посторонней. Иначе он бы не убрал руку так аккуратно, будто ничего не случилось). — Ладно, — говорю я и делаю большой глоток. Вино тёплое, чуть терпкое, приятно растекается по телу, чуть притупляет нервы. — Селина, да? Красивое имя. Подходит тебе. — Спасибо, — она тоже отпивает. — А Харли — тебе. Игривое. Дерзкое. — Бывшее, — усмехаюсь я. — Я думаю, как бы переименоваться. — В Харлин? — она приподнимает бровь. Смотрю на неё. Откуда она знает? — Брюс рассказал, — пожимает она плечами. — Мы тут всё про тебя знаем. — Приятно, — бурчу я. — Хоть бы спросили. — А ты бы разрешила? — усмехается Селина. — Нет. — Вот видишь. Делаю ещё глоток. Вино расслабляет. Напряжение чуть отпускает. Но не уходит совсем. Смотрю на их руки снова. Он держит бокал. Она поправляет салфетку. Всё чинно, всё прилично. Но я уже знаю. Я видела. — Слушай, — вдруг говорю я, глядя на них обоих. — А что мы, собственно, отмечаем? Вашу помолвку? Селина давится вином. Буквально. Кашляет, откашливается, смотрит на меня круглыми глазами. — Что? — выдыхает она. — Ну, — я пожимаю плечами. — Вы тут вместе, она в зелёном, ты в пиджаке, ужин при свечах... Я подумала, может, у вас что-то серьёзное? Она тебя так трогает... Брюс смотрит на меня. В его глазах — смесь удивления и лёгкого раздражения. Но в уголках губ прячется улыбка. — Харли, — говорит он предупреждающе. — Что? — я делаю невинные глаза. — Просто спросила. Селина смотрит на меня. Потом на Брюса. Потом снова на меня. И вдруг расхохатывается. Громко, искренне, запрокинув голову. — Охренеть, — говорит она сквозь смех. — Птичка-то с коготками. — Я же говорила, — усмехаюсь я. — Могу за себя постоять. И внимательная. — Можешь, — кивает Селина, вытирая слёзы. — Определённо можешь. И внимательная — да. Заметил, Брюс? Она заметила. Брюс смотрит на нас. Качает головой. — Женщины, — вздыхает он. — Молчи, — говорим мы одновременно. И вдруг становится смешно. Я смеюсь. Селина смеётся. Брюс улыбается. Напряжение не ушло. Оно осталось где-то там, под столом, в воздухе между нами. Но теперь оно стало другим. Почти дружеским. Почти. — Ладно, — говорит Селина, поднимая бокал. — За птичку с коготками, которая всё замечает. — За кошку, которая не умеет прятать когти, — отвечаю я. Мы чокаемся. Вино тёплое, приятное. Смотрю на них и думаю: кто они друг другу? Любовники? Бывшие? Просто близкие люди? И почему мне это так важно? --- — Слушай, Харли, — вдруг говорит Селина, отставив бокал и внимательно глядя на меня. — А что ты дальше планируешь? — В каком смысле? — не понимаю я. — Ну, — она пожимает плечами. — Вернуться к Джокеру, если он тебя найдёт? Или... что-то другое? Смотрю на неё. Потом на Брюса. Он тоже смотрит — спокойно, внимательно, без давления. — Я не знаю, — отвечаю я честно. — Я правда не знаю. — Думаешь, у тебя кишка тонка его снова... ну, того? — она делает неопределённый жест. — Убить или что-то такое? Молчу. Потому что не знаю, что ответить. Потому что внутри всё сжимается от одной мысли о нём. — Я не знаю, — повторяю я. — Я вообще ничего не знаю. Что я хочу, кто я, куда мне идти. Я просто... я просто есть. И всё. Селина смотрит на меня. Долго. Очень долго. В её зелёных глазах — что-то странное. Не жалость. Не насмешка. Что-то другое. — Знаешь, Харли, — говорит она тихо. — Не сможет же Брюс вечно прятать тебя под своим крылышком. Рано или поздно тебе придётся выйти. И что тогда? Вернёшься к Джокеру? Он тебя найдёт — это точно. Он такие, как ты, не отпускает. Или... ты что-то другое придумала? Смотрю на неё. Эти слова бьют прямо в цель. Прямо в то место, которое и так болит. Открываю рот, чтобы что-то ответить. Чтобы съязвить, уколоть в ответ, показать, что я тоже умею играть в эти игры. На языке вертится тысяча ответов. Язвительных, острых, привычных. Но внутри — пустота. Абсолютная, звенящая пустота. Нет сил. Нет ничего. — Ты сидишь здесь, в его доме, в его платье, пьёшь его вино, — продолжает она. — А сама даже не знаешь, кто ты. Не знаешь, чего хочешь. Не знаешь, будешь ли с ним или вернёшься к другому. И при этом сидишь здесь, как... — Как кто? — тихо спрашиваю я. — Как птичка в клетке, — усмехается она. — Красивая. Сытая. Но в клетке. И что ты будешь делать, когда клетка откроется? Полетишь или сдохнешь? Тишина. Брюс смотрит на неё. Потом на меня. В его глазах — беспокойство. — Селина, — говорит он тихо. — Что? — она поднимает бровь. — Я неправду сказала? Смотрю на неё. В её зелёные глаза. Чувствую, как внутри всё сжимается, как подкатывает ком к горлу. Я могла бы ответить. Могла бы сказать что-то язвительное, как она. Могла бы послать её куда подальше, как сделала бы старая Харли. Могла бы огрызнуться, укусить, показать когти. Но нет. Нет сил. И нет желания доказывать. Молча отодвигаю стул. Громко, резко, так, что ножки скребут по паркету. Брюс и Селина смотрят на меня. Альфред замирает в углу. — Спасибо, я сыта, — говорю я. Голос ровный, спокойный, почти безразличный. Хотя внутри всё кипит, всё дрожит, всё рвётся наружу. Встаю. Чёртовы туфли стучат по паркету. Иду к двери. Не бегу, хотя очень хочется. Спина прямая. Голова поднята. Но внутри — пустота и дрожь. — Харли! — голос Брюса. Не оборачиваюсь. Выхожу в холл и начинаю подниматься по лестнице. Ступенька за ступенькой. Ноги дрожат, я держусь за перила. В глазах щиплет, но я не плачу. Не сейчас. Не здесь. Захожу в свою комнату и закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной и просто стою. Сердце колотится где-то в горле. Руки трясутся. Внутри — пустота и боль, смешанные в какой-то отвратительный коктейль. — Дура, — шепчу я. — Какая же ты дура, Харли. Могла бы ответить. Могла бы... но нет. Смотрю на себя в зеркало. Бордовое платье, высокий хвост, тёмно-сливовые губы. Красиво. Чужо. Не моё. Стягиваю платье через голову. Бросаю на пол. Снимаю туфли, отшвыриваю ногой. Распускаю волосы — синие пряди падают на плечи. Смотрю на себя в майке и трусах. Своих. Привычных. Моих. В комнате пахнет мной. Тем запахом, который я уже почти забыла. Смесь пота, страха и чего-то ещё, что делает меня — мной. Подхожу к шкафу, достаю свою старую толстовку. Надеваю. Чёрную, большую, пахнущую домом. Сажусь на пол, прислонившись к кровати, и просто сижу. Дышу. Прихожу в себя. Не знаю, сколько проходит времени. Минута. Пять. Десять. Может, полчаса. В комнате тихо, только моё дыхание и стук сердца, который постепенно успокаивается. Никто не стучится. Никто не ломится в дверь. Они дают мне время. Остыть. Прийти в себя. Понять. Встаю, подхожу к панорамному окну. За ним — ночь, сад, луна. Стою, закутавшись в свою старую толстовку, прикусив ноготь, и смотрю вниз. По аллее сада гуляют двое. Брюс и Селина. Она что-то говорит, жестикулирует, он слушает, засунув руки в карманы. Они останавливаются, она касается его плеча, он поворачивается к ней. О чём они говорят? Обо мне? О себе? О чём-то, чего я никогда не пойму? Стою у окна, грызу ноготь и смотрю на них. Две фигуры в ночи. Красивые. Близкие. Чужие. И думаю о том, что Селина права. Я действительно не знаю, кто я. И чего хочу. И это кольнуло так больно, что я не смогла сидеть за этим чёртовым столом ни секундой дольше. И не смогла ничего ответить. Потому что нечем. Потому что она права. — Твою мать, — шепчу я снова. — Во что ты вляпалась?