Птичка в клетке

Прошло больше недели. Или две. Я сбилась со счёта. Как всегда... А любая клетка, даже просторная и с открытой дверью, начинает давить. Я снова чувствую себя запертой. Не потому что меня обижают — нет. Здесь никто не бьёт, не орёт, не тычет в лицо пушкой. Здесь всё вежливо, спокойно, культурно. Еда три раза в день, чистое бельё, ванна с дурацкими пузырьками. Но я не своя. Я как будто чужая в собственной шкуре. Свобода — я никогда ею по-настоящему не обладала. Раньше думала, что свободна, когда была с Джокером. Дура. Там была иллюзия, приправленная страхом и адреналином. А здесь... здесь пустота. Тишина. И эта тишина громче любых криков. Брюса я не вижу. Совсем. Альфред говорит, что у него дела. Дела, дела, дела. Интересно, какие дела могут быть у миллиардера, который исчезает на неделю? Может, он с Селиной? Может, она права, и я тут просто птичка в клетке, которую подкармливают из жалости? Селина тоже исчезла. После того ужина — ни слуху ни духу. Может, я её обидела своим вопросом про помолвку? Или она просто ушла, потому что делать тут нечего? Наблюдать за мной, сломанной куклой, неинтересно. Джокер... о нём я стараюсь не думать. Но мысли лезут сами. Где он? Ищет меня? Забыл? Нашёл новую игрушку? Я хотела бы знать о нём что-то. Или не хотела. Я сама не знаю. Хорошо, что телефон потерялся. Ещё в той перестрелке, когда фургон перевернулся. Я даже не заметила когда. Просто в какой-то момент поняла, что карман пуст, искать уже поздно. И знаешь? Я обрадовалась. Теперь он не сможет мне писать. Не сможет отследить. Не сможет найти через соцсети. Я отрезана от всего мира, и это... это почти счастье, блять. Кажется, это было в прошлой жизни. Та Харли, которая прыгала в чан с химикатами, которая смеялась его шуткам, которая терпела удары и называла это любовью — она мне снится. Иногда я просыпаюсь и думаю: а может, это всё сон? Может, я сейчас открою глаза и увижу его улыбку? Но я открываю глаза и вижу этот чёртов особняк. Тишину. Покой. Свободу, которой не знаю, что делать. Я не могу так быстро разлюбить его. Или могу? Если то, что было между нами, вообще можно назвать любовью. Боже, что я несу. Я уже ничего не понимаю. --- Вечер. В доме тихо. Альфред, наверное, уже спит. Я сижу в гостиной с бутылкой вина. Того самого, дорогого, которое Брюс держит для гостей. Пью прямо из горла, потому что плевать я хотела на этикет. Вино тёплое, терпкое, приятно обжигает горло. Хорошо. Хоть что-то в этом мире остаётся неизменным. На мне только толстовка. Длинная, до середины бедра, старая, чёрная, моя любимая. Я нашла её в своём старом рюкзаке — том самом, который лежал в багажнике моей малышки. Альфред принёс его на второй день, вместе с моими вещами. Сказал, что машину пригнали, а рюкзак забрали оттуда. Там было немного: пара футболок, джинсы, нижнее бельё, эта толстовка и косметичка с помадой. Всё моё. Всё, что осталось от прошлой жизни. Под толстовкой ничего. Трусики, конечно, есть, но это не считается. Ноги голые, босые ступни утопают в пушистом ковре. Я люблю ходить босиком по этому ковру — он мягкий, тёплый, щекочет пятки. В углу комнаты стоит старый проигрыватель. Такой, знаешь, с пластинками. Я нашла его в первый же день, когда исследовала дом. Альфред показал, как включать. Там целая коллекция пластинок — джаз, классика, какой-то старый рок. Я выбираю наугад, ставлю иглу на винил. Что-то старое, медленное, что играло, когда я была молодой и дурой. Тогда я ещё верила в любовь, в счастье, в то, что всё будет хорошо. Глупая Харлин. Бедная глупая Харлин. Встаю с дивана. Бутылка в одной руке, игла шипит на пластинке. И начинаю танцевать. Просто двигаться под музыку. Закрыть глаза и плыть. Вино плещется, проливается на пол — плевать. Я кружусь по гостиной, как ненормальная, в своей старой толстовке, босиком по мягкому ковру. Волосы разлетаются, синие пряди мелькают в свете луны. Толстовка задирается, открывая ноги, но мне всё равно, похуй. Подхожу к зеркалу. Смотрю на себя. На эти синие волосы, на бледную кожу, на длинные ноги, на глаза, в которых плещется вино и что-то ещё. Что-то, чему я не знаю названия. Провожу рукой по губам — они сухие, обветренные. Помада осталась в рюкзаке, на дне. И хорошо. Не надо ничего лишнего. — Красотка, — шепчу я своему отражению. — Мисс Готэм. Птичка в клетке, блять. И снова танцую. Кружусь, кружусь, кружусь, пока комната не плывёт перед глазами. Вино плещется, выплёскивается на пол, но мне плевать. Я пьяна. Я свободна. Я одна. Бутылка в руке, пластинка шипит, луна в окне, ковёр щекочет босые ступни. Хорошо. Так хорошо, что даже страшно. И вдруг — взгляд. Я чувствую его спиной. Оборачиваюсь. Брюс стоит в дверях. В рубашке с закатанными рукавами, растрёпанный, с тёмными кругами под глазами. В руках — кружка с кофе. Пар от неё поднимается в воздух, и этот запах... свежий, горьковатый, такой родной. Пахнет утром, пахнет жизнью, пахнет чем-то, от чего хочется дышать глубже. Я замираю, не знаю, что делать. Мне почти неловко. Охренеть! Впервые за много лет, а он стоит и смотрит на меня. На мои растрёпанные волосы, на длинную толстовку, на голые ноги, на бутылку в руке, на пятна вина на полу. Его взгляд скользит по моим ногам — я замечаю. На секунду задерживается, потом поднимается выше. Сколько он тут стоит? Минуту? Час? Всю вечность? Я замираю. Сердце колотится где-то в горле. Пластинка всё играет, медленная, тягучая. Я делаю шаг к нему. Плавно, как во сне. Ещё шаг. Подхожу почти вплотную. От него пахнет усталостью, кофе, ночной прохладой и чем-то родным, чему я не знаю названия. И вдруг вопрос срывается с губ, прежде чем я успеваю подумать. — Брюс, — говорю я. Пауза. — Я тебе нравлюсь? — Пауза. — Как женщина? Тишина. Я почти хочу себе заткнуть рот. Зачем я это сказала? Дура. Пьяная дура. Он смотрит на меня. Долго. Очень долго. Потом склоняет голову набок, задумчиво так, будто взвешивает каждое слово. — Харли, — говорит он медленно. — Ты нравишься многим. Ты красивая женщина. Очень красивая. Я смотрю на него. В его серые глаза, в которых отражается луна. — Это не ответ, — усмехаюсь я. Пьяно, нагло, но в глазах что-то дрожит. — Это единственный ответ, который я могу тебе дать, — он улыбается. — Сейчас. — А что потом? — Потом... посмотрим. Я делаю большой глоток вина. Горького, терпкого, пьяного. — Ты странный, Брюс Уэйн. Такой охеренный, странный, хороший. Я даже не знаю, что с тобой делать. — А надо что-то делать? — спрашивает он. — Не знаю, — честно отвечаю я. — Я вообще ничего не знаю. Я пьяная, счастливая и ничего не знаю, блять. Он смеётся. Тихо, коротко. — Это уже прогресс. --- Мы стояли в тишине. Луна светила в окно. Пластинка давно закончилась. Пахло кофе, вином и чем-то неуловимым. Чем-то, что начинается между людьми, когда они слишком долго смотрят друг на друга. — Хочешь, поставлю ещё? — спросила я. — Хочу, — ответил он. Я пошла к проигрывателю, чувствуя его взгляд на своих босых ногах. И мне почему-то не страшно. Совсем не страшно, блять. Пластинка играла что-то медленное, джазовое. Саксофон тянул свои ноты, как будто тоже пьяный. Я сидела на диване, поджав под себя ноги, натянув толстовку до самых пят, и смотрела на него. Брюс в кресле у камина, в тени, отстранённый, но присутствующий. Позволял мне быть здесь. Я допила остатки вина, в голове шумело, но мысли были странно ясными. Слишком ясными для пьяной дуры, блять. — Брюс? — говорю я в полумрак. — М? — его голос из тени. Тихо. Спокойно. — Брюс Уэйн, — говорю я. — Ты когда-нибудь любил? Тишина. Длинная, тягучая, как это вино. Саксофон плачет. — Любил, — говорит он наконец. Тихо. — Кого? Пауза. — Ты знаешь кого. — Селину. — Да. Я смотрю на него. На его силуэт. В его глаза, которые блестят в отблесках камина. — И что? Любишь до сих пор? — Это сложно, — говорит он. — А что просто? — усмехаюсь я. — В этой жизни вообще есть что-то простое, блять? Он молчит. Я делаю глоток вина. Саксофон всё плачет. — Расскажи, — прошу я. — Как она? Какая она? — Ты её видела, — отвечает он. — Видела. Красивая. Опасная. Умная. Это я и так поняла, блять. Он усмехается. Тихо. — Она... свободная. Она всегда была свободной. Делала что хотела, шла куда хотела. Никогда не позволяла себя запереть. — А ты хотел запереть? — Я хотел, чтобы она осталась, — говорит он тихо, почти себе. — Но она не остаётся. Никогда. Я смотрю на него. На этого человека, который может всё. Деньги, власть, связи. А женщину удержать не может. — Она уходит? — Приходит и уходит. Как кошка. — Поэтому ты её и любишь, — говорю я. — Потому что она не твоя. Он смотрит на меня. В темноте я не вижу его лица, но чувствую этот взгляд. — Может быть, — говорит он. Я делаю ещё глоток. Вино горькое, тёплое, хорошее. — А ты хотел семью? — спрашиваю я вдруг. — Детей? Тишина. Длиннее, чем раньше. — Хотел, — говорит он тихо. — Когда-то. Давно. — А теперь? — Теперь... не знаю. Это несовместимо. — С чем? Он молчит. Я смотрю на него и понимаю — с этой его жизнью. С ночной работой. С тьмой, которую он таскает в себе. — А ты? — спрашивает он вдруг. — Ты хотела? Я смотрю в бутылку. В темноту за окном. В силуэт в кресле. — Не знаю, — говорю я тихо. — С ним... я вообще не думала об этом. Он не позволил бы. Ребёнок — это слабость, это то, что можно использовать против. — А без него? — Без него... — я задумываюсь. — Наверное, хотела. Когда-то. До всего этого безумия. — А теперь? — Теперь я даже не знаю, кто я. Какая там семья, блять. Он молчит. Саксофон плачет. --- Мы сидели в тишине. Луна светила в окно. Пластинка вот-вот должна была закончиться. Я смотрела на диван, на котором сидела. Он огромный, угловатый, кожаный. Холодный. А рядом — он. В кресле. Тёплый. Живой. Я смотрю на него. На его колени. На джинсы, обтягивающие сильные ноги. Рядом на диване лежит декоративная подушка — мягкая, пушистая, совсем не в стиле этого строгого дома. Я беру её, кладу себе под голову. — Можно? — шепчу я. — Что? — спрашивает он. Но у меня нет сил дожидаться ответа. Я ложусь. Головой на подушку, на его колени. Лицом к камину. — Я немножко, — бормочу я. — Я чуть-чуть. Извини, но мне так хочется. Он замирает. Я чувствую это всем телом — его напряжение, его нерешительность. Инстинкт велит ему оттолкнуть, отстраниться, сохранить дистанцию, которую он держал годами. Я чувствую, как его мышцы каменеют подо мной, как он сжимает подлокотники кресла, как дыхание на секунду останавливается. Но он не отталкивает. Я лежу и думаю: наверное, для него я — ребёнок. Заблудившийся, потерявшийся, запутавшийся ребёнок, которого нужно укрыть и согреть. И почему-то от этой мысли не обидно. Почему-то тепло. Надо мной — его рука. Я вижу её краем глаза. Она зависает в воздухе, чуть подрагивает. Он хочет погладить меня по голове — я чувствую это. Хочет, но не делает. Боится? Не знает как? Думает, что я против? Я не шевелюсь. Жду. Его рука всё ещё висит надо мной. Близко. Тепло от неё чувствуется даже на расстоянии. — Можно? — вдруг спрашивает он. Тихо. Неуверенно. Я улыбаюсь. Глаз не открываю. — Можно, — шепчу я. И его рука ложится мне на голову. Легко, почти невесомо. Сначала просто лежит, будто он проверяет, не обожжётся ли. Потом начинает гладить. Медленно, осторожно. По волосам. По виску. По щеке. Ему тоже непривычно. Я чувствую это. Его пальцы чуть дрожат, движения неуверенные, будто он забыл, как это делается. Будто он тоже не знал такого — просто лежать и гладить. Без требований. Без ожиданий. Мне хорошо. Тепло. Спокойно. Под головой подушка мягкая, а под подушкой — его колени, твёрдые и надёжные. Я смотрю на огонь в камине, на тени на стене, на луну в окне. — Ты странный, Брюс Уэйн, — шепчу я. — Знаю, — отвечает он тихо. И я засыпаю у него на коленях. Под саксофон. Под луну. Под его руку, которая всё ещё гладит меня по голове. Ребёнок. Заблудившийся, потерявшийся ребёнок, который нашёл, где укрыться. Впервые в жизни мне не страшно. --- Просыпаюсь — и первая мысль: («Это был сон»). Я в своей постели. В той самой, в гостевой комнате, где провела уже хрен знает сколько ночей. Бельё пахнет свежестью, за окном серо, тяжёлые тучи нависли над садом. Голова не болит, во рту не сухо — вина вчера выпито ровно столько, чтобы расслабиться, но не уйти в отключку. Точно сон. Не могло же этого быть на самом деле. Я не могла лечь к нему на колени. Он не мог гладить меня по голове. Мы не могли говорить про любовь, про Селину, про всё это. Сажусь на кровати. Смотрю на свои руки. На синие волосы, разбросанные по плечам. Всё те же, синие, холодные, чужие. На толстовку, в которой вчера была — она аккуратно висит на спинке стула. И вдруг воспоминание накрывает. (Я действительно лежала у него на коленях. А он гладил меня по голове). Чувствую, как щёки теплеют. Что это? Стыд? Неловкость? Я не знаю. Я никогда такого не чувствовала. С Джокером всё было иначе — там было только моё тело, которое брали, когда хотели. А здесь... здесь ничего не брали. Просто гладили. Просто позволяли быть. Странно. Непривычно. Хорошо. Встаю с кровати. Медленно, ноги будто ватные. Иду в ванную. Босиком по холодному полу — ёжусь, но приятно. Останавливаюсь перед зеркалом, смотрю на себя долго, очень долго. Синие волосы разбросаны по плечам. Холодные. Чужие. Надоевшие. Я провожу по ним рукой, собираю в хвост. Высокий, тугой, сзади. Смотрю — уже лучше. Уже не так чужо. Женщины после всего дерьма часто меняют имидж. Стригутся, красятся, становятся другими. Чтобы не помнить ту, прежнюю. Я смотрю на синие пряди и думаю: может, пора? Может, белый? Или вернуться в каштановый, как раньше, когда я была доктором Квинзель? Не знаю. Но что-то внутри тянет к светлому. Открываю шкаф и вижу то, чего раньше не замечала. Белые брюки. Лёгкая блузка. Тоже белая, почти прозрачная. Альфред купил? Или это всегда здесь было? Я не знаю. Но рука сама тянется к ним. Надеваю медленно, будто пробую чужую жизнь. Брюки сидят идеально. Блузка струится по плечам. Смотрю в зеркало и не узнаю себя. Белый. Почему-то меня потянуло к белому. Цвет чистоты? Цвет нового листа? Или просто надоела эта вечная чернота? Я поправляю хвост, смотрю на себя долго. Вроде та же Харли. Но что-то другое. Что-то внутри. Выхожу из комнаты. Спускаюсь вниз. Легко, почти невесомо. Белые брюки, белая блузка, синий хвост сзади. Чувствую себя... другой. Не знаю, хорошей или плохой. Просто другой. Дом тихий. Только часы тикают. Захожу в гостиную — пусто. Камин погас. Никого. — Альфред? — зову я. Он появляется бесшумно. Смотрит на меня. В его глазах — удивление. И что-то тёплое. — Доброе утро, мисс. Вы чудесно выглядите. — Правда? — улыбаюсь я. — Правда. Белый вам идёт. — А я думала, мне идёт только чёрный и синий, — усмехаюсь я. — Вы ошибались, мисс. Вам идёт быть разной. Смотрю на него и понимаю, что улыбаюсь. Впервые за долгое время — просто так. — А Брюс? — Мистер Уэйн уехал по делам, — отвечает он. — Вернётся не скоро. У него много работы. — А чем он вообще занимается? — спрашиваю я. — Ну, кроме того, что прячет лицо под маской? Альфред смотрит на меня. Чуть заметно улыбается. — Мистер Уэйн занимается многим, мисс. Бизнес, благотворительность... и другие вещи. — Другие вещи, — киваю я. — Понимаю. — Завтракать будете? — Ага, — киваю я. — Спасибо, Альфред. Я сажусь за стол. Альфред ставит передо мной тарелку с яичницей, тосты, свежевыжатый сок. Я ем молча, но мысли крутятся вокруг одного: он уехал. Не попрощался. Просто исчез. — Альфред, — говорю я, когда он наливает мне чай. — Да, мисс? — А вы давно здесь работаете? Он смотрит на меня. Чуть заметно улыбается. — Достаточно давно, мисс. Ещё с тех пор, как мистер Уэйн был ребёнком. — Ого, — удивляюсь я. — То есть вы его с пелёнок знаете? — Можно и так сказать, мисс. Я имел честь наблюдать, как он рос. — И какой он был? — спрашиваю я. — Ну, в детстве? — Серьёзным, — отвечает Альфред. — Очень серьёзным. Даже когда смеялся, в глазах была грусть. Смотрю на него. На этого старого человека, который знает Брюса лучше всех. — А Селина? — вырывается у меня. — Она давно с ним? — Мисс Кайл появляется и исчезает уже много лет, — осторожно говорит Альфред. — Она... особенный человек в жизни мистера Уэйна. — Понятно, — киваю я. — Спасибо, Альфред. — Всегда пожалуйста, мисс. Он исчезает так же бесшумно, как появился. А я остаюсь за столом, смотрю в окно и думаю. О Брюсе, о Селине, об этом странном доме, где я оказалась. --- После завтрака я иду в библиотеку. Сажусь в кресло у окна и просто смотрю. Час проходит, другой. Я не считаю. Просто сижу и думаю. Обо всём и ни о чём. Потом встаю и начинаю перебирать книги. Просто так, от нечего делать. Провожу пальцем по корешкам, бормоча названия. Шекспир, Диккенс, какие-то древние греки, куча детективов, биографии политиков. Скука смертная, если честно. Ни одного любовного романа, ни одной дурацкой женской книжки про страсти. Всё серьёзно, всё солидно, всё под стать хозяину. Восемьсот сорок семь книг. Я пересчитала их два раза. Глупо, конечно, но заняться всё равно нечем. Потом вспоминаю. Тот разговор. Давно уже. Брюс тогда сказал, что нашёл мне психолога. Я разозлилась, чуть статуэтку не разбила, Альфред забирал. А потом... потом мы просто сидели и молчали. Странно. Сейчас эта мысль уже не кажется такой страшной. Психолог. Может, он прав? Может, действительно надо? Смотрю на свои руки. На книги, которые пересчитала. На дождь, который начинается за окном. — Может, и правда, — шепчу я сама себе. Но я подумаю об этом завтра. Или послезавтра. Или никогда. Если честно, я пока не решила. Ну, на то я и сумасшедшая. Ха! Никогда не знаю, что на этот раз щёлкнет в моей башке.