За пределом видимости.

Свет софитов казался ослепляющим, выжигая остатки терпения. В студии пахло пылью и горячей техникой, но для Джисона весь мир сузился до одного человека, сидящего напротив. Минхо выглядел безупречно. Черный пиджак подчеркивал его острые плечи, а волосы были уложены волосок к волоску. Но Джисон видел то, чего не видели камеры: то, как нервно дернулась жилка на шее старшего, когда он задал свой первый вопрос. Сцена под прицелом. — Итак, чем мы займемся сегодня?. Голос Минхо был легким, почти невесомым. Это был его защитный механизм — превращать всё в фарс. Джисон почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Он медленно перекатил леденец во рту, ощущая его приторную сладость. Эта конфета была его щитом, способом занять рот, чтобы не закричать. — Просто поговорим, — ответил он, и сам удивился тому, насколько чужим и холодным был его собственный голос. Минхо на мгновение замер. Улыбка еще держалась на его губах, но глаза уже начали транслировать панику. Он чувствовал, что сценарий летит к чертям. Бан Чан за кадром затаил дыхание. — Что-то случилось? — спросил Минхо, и в этом вопросе было больше искренности, чем во всем их интервью. — Да. Мы. Два слова. Всего два слова, которые обрушили стены. Минхо нервно рассмеялся, откидывая голову назад. Это был смех человека, который стоит на краю пропасти и пытается сделать вид, что ему весело. — Хорошо. И о чем ты хочешь поговорить? — он попытался вернуть беседу в русло привычного фансервиса, поправив микрофон на петличке. Джисон вытащил леденец. Пауза затянулась. Слышно было только гудение кондиционера. — Что между нами происходит? — Джисон подался вперед, игнорируя протестующие знаки режиссера. — В каких мы с тобой отношениях, Минхо? Монолог в тишине. Минхо почувствовал, как внутри него что-то лопнуло. Он годами тренировал свою невозмутимость, свою «каменную» маску Ли Ноу. Но Джисон всегда был тем, кто знал код доступа к его душе. — О каких отношениях идет речь? — ледяным тоном спросил он. Это была попытка контратаки. Защитить себя, обесценив всё, что между ними было. Джисон задохнулся от этой наглой лжи. Перед глазами вспыхнули воспоминания: пустые залы практики в три часа ночи, общие наушники в самолетах, то, как Минхо шептал его имя, когда думал, что все спят. — Вот ты мне и скажи! — Джисон сорвался. — Мы целуемся, спим вместе. Что всё это значит?! В этот момент за кадром что-то упало. Кажется, Феликс выронил стакан. Но Джисону было плевать. Ему нужно было вытравить этот яд из себя. — А чего хочешь ты? — Минхо смотрел на него в упор. В его голосе не было сочувствия, только глухая оборона. — Да возьми ты на себя ответственность и ответь мне! — выкрикнул Джисон, и его руки задрожали. Он больше не был айдолом из Stray Kids. Он был просто израненным мальчишкой. — Я не знаю, — выдохнул Минхо. И это было правдой. Самой страшной и горькой правдой. Он боялся этого чувства. Боялся ответственности. Боялся, что если он признает это вслух, всё разрушится. — Не знаешь? — Джисон горько усмехнулся. — Для тебя всё так просто? Минхо вдруг резко выпрямился. Его лицо исказилось. — А что ты хотел от меня услышать? «Джисон, я люблю тебя, давай будем вместе»? Это прозвучало как издевка. Как вызов. Но для Джисона это была единственная правда, в которой он нуждался. — Да. Может, именно это я и хотел услышать. Минхо замолчал. Его взгляд смягчился на долю секунды. Он произнес имя Джисона так тихо, что микрофоны едва уловили звук. В этом коротком «Джисон» было всё: и извинение, и признание, и страх. Но этого было мало. Слишком мало и слишком поздно. Джисон снова взял свой леденец. Это был жест окончательного отчуждения. Он смотрел в сторону, его челюсти были напряжены. — Уходи, Минхо. Минхо встал. Медленно, словно каждое движение стоило ему огромных усилий. Он не оглянулся. Когда дверь за ним закрылась, Джисон остался сидеть в тишине студии, чувствуя, как сладость леденца окончательно сменяется горечью соли от собственных слез.