Blood Between Neon

«Некоторые ночи исчезают из памяти не потому, что были неважными,

а потому, что разум слишком боится оставить их внутри себя»

Часть 2

Тёплый свет послеобеденного солнца ложился на ступени университета широкими золотистыми полосами, и всё вокруг казалось слишком мирным для того, чтобы в этом же городе ночью проливалась кровь, о которой утром шептались в аудиториях, а днём уже делали вид, будто ничего не произошло. Студенты постепенно высыпали из здания, заполняя дорожки перед главным корпусом шумом голосов, смехом, звоном телефонов и шуршанием сумок, которые устало сползали с плеч после долгих пар. Кто-то торопился к автобусной остановке, кто-то зависал у лестницы в ожидании друзей, а кто-то, пользуясь хорошей погодой, не спешил вообще никуда, как будто сам день был слишком мягким, чтобы портить его поспешностью. Тэхён шёл рядом с Чимином по широкой аллее, обсаженной ещё не до конца просохшими после ночного дождя деревьями, и чувствовал ту приятную пустоту в голове, которая приходит после учебного дня, когда мозг уже устал воспринимать новую информацию, но тело ещё не до конца решило, хочет оно спать или есть. Сумка немного оттягивала плечо, телефон лежал в кармане куртки тяжёлым прямоугольником, а ветер, гулявший между корпусами, приносил с собой запах мокрой листвы, кофе из киоска возле ворот и ещё чего-то тёплого, пекущегося где-то неподалёку, отчего в животе начинало неприятно тянуть голодом. Чимин, как всегда, не умел идти молча. Он то забегал на полшага вперёд, разворачиваясь к Тэхёну лицом прямо на ходу, то снова оказывался рядом, подталкивая его локтем в плечо и явно пытаясь завести разговор, который крутился у него в голове уже не первый час. По его лицу это было видно слишком хорошо, и Тэхён, заметив знакомый блеск в глазах, внутренне даже успел приготовиться к какому-нибудь абсурду, потому что Пак Чимин никогда не выглядел так вдохновлённо без причины. — Ладно, — протянул тот наконец, ломая затянувшуюся паузу и театрально засунув руки в карманы куртки, — а теперь рассказывай. Тэхён скосил на него взгляд, уже заранее зная, что ничего хорошего за этим тоном не последует. — Что именно? Чимин будто только этого и ждал. Он резко повернулся к нему, продолжая пятиться спиной вперёд по дорожке, и выражение его лица стало настолько живым и любопытным, что любой со стороны сразу понял бы: человек пришёл за сплетнями. — Как ты вчера добрался домой. Тэхён почти сразу отвёл взгляд вперёд, на людей у ворот, будто там внезапно появилось что-то очень интересное. — Нормально. — Нормально — это как? — Ногами. Чимин коротко фыркнул, но не отстал. — Тэхён, я серьёзно. Тот тяжело выдохнул, поправляя лямку сумки на плече. Вчерашний вечер вспоминался странно, кусками, как если бы кто-то взял целую ночь и разорвал её на отдельные, плохо стыкующиеся между собой кадры. Он помнил шум. Помнил музыку. Помнил, что они с группой слишком громко смеялись где-то возле корпуса, потому что праздновали окончание третьего курса так, словно впереди их ждала не ещё куча учёбы, а освобождение из тюрьмы. Помнил, как кто-то притащил выпивку, как Чимин танцевал прямо на бордюре под музыку из телефона, как несколько человек с параллельного курса пытались подпевать песне, не зная слов, и как ночной воздух постепенно становился всё холоднее, а голова — всё тяжелее. А потом память начинала рваться. Тэхён нахмурился, пытаясь поймать хоть что-то цельное, но, как и утром, в голове всплывали только обрывки: неон, мокрый асфальт, чужой смех, какие-то шаги, чей-то голос — и всё это было таким размытым, будто происходило не с ним, а с кем-то другим. — Я плохо помню, — признался он наконец, и это прозвучало честнее, чем ему самому хотелось бы. — Серьёзно. Помню, что ушёл. Помню дорогу… частично. А потом уже квартиру. Чимин сразу оживился ещё сильнее. — Частично? — переспросил он, явно уцепившись именно за это слово. — То есть были приключения. — Нет. — Это не звучит как “нет”. — Потому что тебе везде мерещится драма. Чимин усмехнулся и, приблизившись, слегка толкнул его плечом. — Или тебя до дома подбросил красавчик с нашего университета. Тэхён едва заметно закатил глаза. — Не начинай. Но Чимин уже начал, и остановить его теперь было невозможно. — Между прочим, — протянул он с тем самым голосом, который всегда означал, что сейчас будет сказано что-то особенно раздражающее, — Со Джихван вчера реально очень долго крутился рядом. Имя прозвучало так неожиданно, что Тэхён даже на секунду сбился с шага. Со Джихван учился на курс старше, был одним из тех людей, которых преподаватели ставили в пример на собраниях, а младшие студенты — в свои бессмысленные влюблённости. Он был собранным, слишком аккуратным во всём, от почерка до внешнего вида, вежливым даже тогда, когда его об этом не просили, и раздражающе хорошим для человека, который, по идее, уже давно должен был начать бесить своей правильностью. Но почему-то не бесил. По крайней мере, не всех. — Он не ”крутился”, — отозвался Тэхён, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но Чимин всё равно заметил, как он чуть сильнее сжал пальцы на лямке сумки. — Он просто стоял рядом. — О, конечно, — с наигранной серьёзностью кивнул Чимин. — Просто стоял рядом. Смотрел на тебя так, будто ты его последняя надежда в этой жизни. Наверное, совершенно случайно. Тэхён невольно усмехнулся, хотя и пытался этого не показывать. — Ты преувеличиваешь. — Я? Никогда. Они уже миновали ворота университета и свернули на улицу, где людей было немного меньше, а шум города становился другим — более рассеянным, менее студенческим, с примесью далёкого гула машин, голосов прохожих и звона двери маленького магазина на углу, куда кто-то только что зашёл. Солнце постепенно клонилось ниже, и свет становился мягче, тёплее, отчего всё вокруг выглядело почти красивым в своей повседневности. Чимин шёл рядом, всё так же явно довольный собой. — Так он тебя проводил? — не отставал он. — Или хотя бы написал потом? Или, может, дал тебе свою куртку, а ты теперь скрываешь роман всей своей жизни? — Чимин. — Что? — Замолчи. Тот рассмеялся слишком громко, не получив ни капли стыда в ответ на недовольный взгляд Тэхёна. — Значит, не проводил, — с победным видом заключил он. — Понял. — Ты сейчас разговариваешь сам с собой. — Но очень продуктивно. Тэхён покачал головой, и на губах всё же появилась та лёгкая, упрямая улыбка, которая всегда возникала рядом с Чимином, даже если он действовал на нервы. В этом, наверное, и заключалась вся их дружба: Чимин умел быть невозможным, а Тэхён — удивительным образом это терпеть. Несколько секунд они шли молча. Тэхён смотрел перед собой, ловя боковым зрением, как ветер шевелит листья в кронах деревьев, как на другой стороне улицы девушка поправляет на плече рюкзак, как пожилой мужчина останавливается у перехода, чтобы пропустить велосипедиста. Мир вокруг был слишком обычным, слишком живым и лёгким для тех тёмных обрывков, что иногда вспыхивали в голове странными, неуловимыми картинками. Мокрая дорога. Тонкий свет. Чужая тень. Он нахмурился почти незаметно и тут же прогнал это ощущение прочь, потому что оно не имело формы и только раздражало своей невозможностью собраться во что-то понятное. Чимин заметил перемену в его лице почти сразу. — Эй, — уже спокойнее сказал он, чуть наклонив голову, — ты правда вообще ничего не помнишь? Тэхён медленно выдохнул. — Не знаю, — признался он тише. — Как будто что-то и помню, но это ерунда какая-то. Обрывки. Свет. Шум. Дорогу. И всё очень мутно. Чимин несколько секунд смотрел на него без привычной усмешки, и в эти редкие моменты он всегда становился почти другим человеком — более внимательным, более тёплым, таким, какого видели только самые близкие. — Ты хотя бы домой нормально дошёл, — сказал он уже без шуток, и в голосе его мелькнула та забота, которую он обычно прятал за смехом. — Дошёл же, — отозвался Тэхён, слегка пожав плечом. — Значит, всё нормально. Чимин хотел что-то ответить, но в итоге только качнул головой, будто решил пока не развивать тему. Вместо этого он снова оживился почти мгновенно, словно не умел долго держаться в серьёзности и она начинала жечь его изнутри. — Ладно, раз ты выжил после вчерашнего, — сказал он, уже привычно возвращаясь к своему лукавому тону, — значит, тем более выживешь сегодня вечером. Тэхён медленно повернул к нему голову. — Нет. — Я ещё не договорил. — Мне не нужно. Ответ всё равно нет. — Какая трагедия, — Чимин прижал ладонь к груди с таким страдальческим видом, что Тэхён едва удержался от смеха. — А я уже почти настроился на лучший вечер этой недели. — Переживёшь. — Без тебя — вряд ли. Они дошли до перекрёстка, где обычно расходились в разные стороны. Люди проходили мимо, кто-то торопился, кто-то стоял у светофора, уткнувшись в телефон, а ветер подхватывал чьи-то слова и тут же уносил их вдоль улицы. Чимин остановился, развернувшись к нему всем корпусом, и Тэхён по одному этому движению понял: сейчас начнётся очередная атака. — Сегодня будет хорошее место, — начал Чимин уже мягче, без давления, но именно это делало его особенно опасным. — Не какая-нибудь дыра. Там нормально. Музыка, люди, потом, может, поедем ещё куда-нибудь. Ты не обязан сидеть до утра. Просто приди. Тэхён смотрел на него молча, чувствуя, как внутри поднимается уже знакомое сопротивление. Он не любил шумные места так сильно, как любил их Чимин. Не любил это ощущение, когда вокруг слишком много чужих тел, света, громкой музыки и взглядов. Но ещё больше он не любил тот особенный взгляд, которым Чимин сейчас на него смотрел — почти по-собачьи преданный и одновременно абсолютно манипулятивный. — Ты ужасный человек, — пробормотал он. Чимин тут же расплылся в улыбке. — Но ты меня любишь. — Это спорно. — Значит, всё-таки да. Тэхён отвёл взгляд, делая вид, что размышляет дольше, чем нужно, хотя по сути уже понимал, что проиграл. Чимин умел уговаривать слишком хорошо, особенно когда хотел не просто развлечься, а втянуть в свой хаос кого-то ещё. — Я подумаю, — наконец сказал он, и этого оказалось достаточно, чтобы глаза Чимина победно блеснули. — Нет, — тут же отрезал тот, — так не пойдёт. Ты либо приходишь, либо я напьюсь без тебя, а потом сделаю что-нибудь очень глупое. Тэхён прищурился. — Ты и так собирался это сделать. — Но с тобой хотя бы под присмотром. На этот раз Тэхён всё-таки рассмеялся — тихо, коротко, но по-настоящему, и Чимин, заметив это, сразу понял, что дожал его окончательно. Они попрощались у светофора почти как обычно: без лишних слов, с привычной лёгкостью, в которой было слишком много лет дружбы, чтобы как-то её объяснять. Чимин уже перешёл дорогу на зелёный, когда вдруг обернулся, приложил ладони ко рту и крикнул через улицу, совершенно не заботясь о том, сколько людей сейчас на него посмотрят: — Я скину тебе адрес клуба! И если ты не придёшь, я клянусь, напьюсь так, что потом сам себе не прощу! Несколько прохожих обернулись. Тэхён закрыл глаза на секунду и медленно провёл ладонью по лицу, чувствуя, как уголки губ всё равно предательски дёргаются вверх. — Псих, — пробормотал он уже себе под нос, глядя, как Чимин, довольный произведённым эффектом, машет ему рукой и скрывается в потоке людей. А потом Тэхён остался один. Шум улицы сразу стал восприниматься иначе — чётче, тише внутри него самого, как это всегда бывало после того, как рядом больше не было Чимина со всей его энергией, болтовнёй и смехом. Он медленно пошёл в сторону дома, не спеша, чувствуя, как длинный день постепенно оседает в теле усталостью. В кармане завибрировал телефон. Наверняка сообщение с адресом, угрозами и парой эмодзи для убедительности. Но он не стал доставать его сразу. Почему-то в этот момент ему снова вспомнилось вчерашнее — не целиком, не ясно, а каким-то странным, неприятным движением под кожей, как будто память пыталась подать знак, но всё ещё не могла пробиться через густой туман. Он увидел перед собой на секунду мокрый отблеск на чёрном асфальте, чью-то фигуру, смазанную светом, и что-то ещё — то ли звук, то ли ощущение, после которого внутри на мгновение стало холодно. Тэхён резко моргнул, словно сбрасывая это с себя, и пошёл дальше, убеждая себя, что всё это — просто последствия вчерашней пьянки, переутомления и слишком бурного окончания курса. Он ещё не знал, что некоторые ночи не уходят бесследно, даже если утром кажется, будто они растворились без остатка. И уж тем более он не знал, что к вечеру этот день станет ещё тяжелее, чем вчерашняя ночь.

***

Квартира Рейдена находилась слишком высоко над городом, чтобы до неё долетал обычный уличный шум, и потому утро здесь всегда начиналось иначе, чем внизу, где Сеул уже давно жил своим привычным ритмом, захлёбываясь сигналами машин, людскими голосами и бесконечным движением. Здесь же, за панорамными окнами, за тяжёлыми шторами, которые не до конца пропускали свет, всё ещё сохранялось то зыбкое, ленивое ощущение ночи, когда воздух в комнате оставался тёплым, почти неподвижным, пропитанным запахом табака, дорогого алкоголя и чужой кожи. В спальне было тихо. Не той мирной, домашней тишиной, в которой хочется уснуть снова, а другой — густой, вязкой, как будто само пространство привыкло к тому, что покой здесь бывает только внешним. На полу валялась чья-то одежда, небрежно сброшенная ранним утром: женское платье у края кровати, тонкие чулки, ремень, рубашка, один каблук у кресла, второй — возле окна, словно девушка, раздеваясь, не особенно думала о том, где и что бросает. Смятые простыни ещё хранили тепло тел, и на белой ткани тенью лежали длинные полосы света, пробивавшегося сквозь неплотно задёрнутые шторы. Чон лежал на спине, заложив одну руку за голову, и смотрел в потолок с тем равнодушным, утомлённым спокойствием, которое всегда оставалось у него после ночей, не значивших для него ровным счётом ничего. Рядом, почти уткнувшись щекой в подушку, спала девушка — молодая, красивая, с разметавшимися по простыне волосами и одеялом, едва прикрывающим обнажённую спину. Она дышала ровно и глубоко, как человек, уверенный, что проснётся в красивом месте рядом с красивым мужчиной и, возможно, вынесет из этого утра чуть больше, чем остальные. Чонгук не питал подобных иллюзий. Он медленно повернул голову к окну, следя за тем, как свет скользит по полу и добирается до края кровати, затем перевёл взгляд на тумбочку, где с утра лежала папка, принесённая Юнги. Она всё ещё была там — тёмная, тонкая, почти незаметная среди часов, зажигалки и пачки сигарет, — но именно она с самого момента пробуждения тянула к себе его внимание сильнее, чем девушка рядом, сильнее, чем собственная усталость, сильнее, чем эта квартира, в которой было слишком много пространства и слишком мало того, что могло бы по-настоящему задерживать. Он поднялся с постели плавно, без лишней спешки, так, словно и тело, и мысли давно жили по одному выверенному ритму. Простыня соскользнула с его ног, воздух коснулся кожи, и он, не оглядываясь, потянулся за рубашкой, лежавшей на спинке кресла. Ткань скользнула по плечам и спине, не скрывая полностью ни линий мышц, ни татуировок, уходивших от плеча вниз по руке и частично терявшихся под расстёгнутыми полами. Он не стал застёгивать её — только накинул на обнажённое тело, как будто даже в собственной квартире не нуждался ни в чьём присутствии настолько, чтобы приводить себя в порядок ради чужих глаз. Подойдя к окну, альфа на секунду задержался, глядя вниз. Город под ним казался почти нереальным: упорядоченный, чистый, залитый дневным светом, слишком красивый для того, что происходило в нём по ночам. Машины внизу выглядели маленькими, люди — ещё меньше, и вся эта высота давала ложное ощущение отстранённости, словно происходящее там, среди улиц, уже не могло коснуться того, кто стоял так далеко над ними. Но Чонгук слишком хорошо знал цену таким иллюзиям. Он взял с подоконника сигареты, вытряхнул одну, щёлкнул зажигалкой и затянулся медленно, привычно, позволяя дыму на несколько секунд задержаться в лёгких. Только после этого он вернулся к тумбочке, взял папку и, не садясь, открыл её прямо стоя, слегка опираясь бедром о край стола у окна. На верхнем снимке был переулок. На втором — тело. На третьем — мокрый асфальт с расползающимся тёмным пятном, в котором даже на фотографии угадывалась ещё свежая ночь. Чонгук смотрел на снимки дольше, чем следовало бы, потому что сейчас его занимало уже не само убийство — с ним всё было слишком просто, слишком предсказуемо, слишком типично для чужой глупости, — а человек, который оказался там в неподходящий момент. Тот самый случайный свидетель, о котором Юнги говорил утром с тем своим почти незаметным интересом, который появлялся у него только тогда, когда в истории возникало что-то действительно выбивающееся из обычной схемы. Парень. Не испуганный. Не сбежавший сразу. Не понявший, что именно увидел. Чон слегка прищурился, задержав взгляд на фотографии переулка, словно надеялся найти на ней нечто, чего там быть не могло. Иногда чужая глупость раздражала. Иногда — настораживала. А иногда пробуждала любопытство, которого он в себе не любил, потому что оно редко приводило к чему-то хорошему. Кто такой? И почему оказался там именно в ту ночь? Он сделал ещё одну затяжку, чувствуя, как дым медленно наполняет комнату, смешиваясь с запахом остывающих простыней и женских духов, оставшихся на подушке. За спиной послышалось шевеление ткани. Девушка, до этого мирно спавшая, медленно приподнялась на локте, позволив одеялу соскользнуть ниже, и несколько секунд смотрела на его спину так, будто не сразу решила, стоит ли нарушать молчание. Потом всё же встала. Её шаги по мягкому ковру были почти бесшумными, и всё же Рейден услышал их ещё до того, как тонкие пальцы, холодные после сна, осторожно коснулись его спины, скользнув вдоль позвоночника. — Ты всегда просыпаешься так, будто у тебя война с миром, — тихо сказала она, и в голосе её ещё сохранялась сонная хрипотца. Он не обернулся. Лишь чуть наклонил голову, как человек, который услышал, но не считает нужным отвечать сразу. Девушка подошла ближе и провела пальцами по его плечу, задержавшись на татуировке, спускавшейся с руки вниз, где тёмные линии сплетались между собой в узор, который при беглом взгляде казался просто красивым, а при долгом — почти угрожающим. — Я вчера хотела спросить, — произнесла она мягче, теперь уже стоя почти вплотную, — что они значат. Чонгук медленно закрыл папку, не выпуская сигарету из пальцев. — Ничего такого, что тебе стоит знать. Ответ прозвучал спокойно, без грубости, но именно это делало его окончательным. Девушка, впрочем, не обиделась. Или сделала вид, что не обиделась. Она скользнула ладонью по его груди, туда, где под распахнутой рубашкой чернели ещё несколько линий чернил, и улыбнулась той осторожной, почти ласковой улыбкой, которой женщины часто пытаются смягчить закрытые двери, если не умеют открывать их иначе. — А эта? — спросила она, поднимая на него взгляд. — Тоже ничего такого? На этот раз Чонгук всё же посмотрел на неё. Несколько секунд молча. Его взгляд был спокойным, внимательным и слишком трезвым после такой ночи, и именно в такие моменты люди рядом с ним обычно вспоминали, что за внешней красотой, дорогими рубашками, правильными чертами лица и почти ленивой манерой двигаться всегда скрывалось нечто другое — не холодное даже, а просто глубоко закрытое, как стальная дверь, за которой нет места ни любопытству, ни случайной близости. — Ты задаёшь слишком много вопросов, — тихо произнёс он, и в голосе его не было раздражения, только лёгкая усталость от того, что люди всегда пытались найти в нём историю, которую он не собирался никому рассказывать. Девушка чуть замерла, но руку не убрала. — Мне просто интересно. — Любопытство редко заканчивается хорошо. На короткое мгновение в лице Чонгука будто что-то переменилось — едва уловимо, почти незаметно для человека, который не умел читать такие вещи, но достаточно явно для той, что стояла перед ним слишком близко и уже успела почувствовать, как легко рядом с ним меняется воздух. В его взгляде вспыхнуло что-то жадное, тёмное, острое, и эта внезапная перемена была похожа на тонкую трещину по идеально гладкой поверхности: ещё секунду назад он казался лениво-спокойным, отстранённым, почти равнодушным, а теперь в его глазах медленно загоралось желание, от которого у неё перехватило дыхание. Он молча потушил сигарету в пепельнице, не сводя с неё взгляда, и это простое движение почему-то показалось ей куда более опасным, чем если бы он сказал еще хоть что-нибудь вслух. В комнате стало тихо до странного, почти болезненного звона в ушах, и девушка не успела ни отступить, ни выдохнуть, когда альфа сократил расстояние между ними одним плавным, уверенным движением. Чон наклонился к ней так близко, что она почувствовала на коже его тепло раньше, чем осознала, что происходит, а в следующую секунду его руки уже оказались на ней — сильно, без тени сомнения, подхватывая её на руки так легко, будто она ничего не весила. Пальцы впились в бёдра девушки крепко, почти властно, удерживая именно так, как удерживают нечто уже выбранное, уже решённое для себя, и от этой силы по телу жертвы прошла короткая дрожь. Она инстинктивно вцепилась в его плечи, сбивчиво втянула воздух, но не успела ничего сказать: мужчина уже накрыл её губы поцелуем — жадным, глубоким, резким в своей внезапности, так, будто в этом движении не было ни вопроса, ни ожидания ответа, только голое, ослепляющее желание, вспыхнувшее в нём за одно мгновение и теперь требовавшее выхода.

***

К вечеру город словно незаметно сменил кожу. Дневной Сеул, с его шумными перекрёстками, уставшими студентами, людьми в офисных рубашках и очередями у кофеен, медленно уходил в сторону, растворяясь в огнях вывесок, влажном блеске асфальта и в том особенном, почти электрическом напряжении, которое всегда поднималось в воздухе вместе с ночью. Улицы становились ярче, громче, живее, но за этой жизнью уже чувствовалось что-то другое — не уютное, не мирное, а лихорадочное, быстрое, как пульс перед чем-то важным, о чём сам ещё не догадываешься. Тэхён шёл к клубу, адрес которого Чимин скинул ему ещё пару часов назад, и с каждым шагом всё сильнее убеждал себя, что совершает ошибку. Не катастрофическую, не ту, которая ломает жизнь, конечно, а самую обычную человеческую ошибку, из тех, что начинаются с безобидного «я ненадолго», а заканчиваются под утро головной болью, помятым видом и чужими историями, которые потом пересказывают тебе вместо воспоминаний. Он не любил такие места по-настоящему, никогда не чувствовал себя в них свободно, как чувствовал Чимин, который, казалось, вообще рождён был под громкую музыку, мигающий неон и хаос чужих тел, слишком близко двигающихся в тесном пространстве. У входа в клуб уже толпились люди. Кто-то курил, кто-то смеялся, кто-то поправлял на запястье часы, глядя в телефон, а кто-то откровенно наслаждался тем, что на него смотрят. Музыка пробивалась наружу глухими толчками басов даже сквозь закрытые двери, и эти удары ощущались почти физически — в груди, в рёбрах, под кожей. Над входом горела вывеска, окрашивая лица людей в красный и синий, и от этого всё вокруг выглядело неестественно красивым, как кадр из сна, который утром не вспомнишь целиком. Чимин уже ждал его у входа и, стоило заметить Тэхёна в потоке людей, расплылся в такой довольной улыбке, словно выиграл пари у самой судьбы. — Я знал, что ты придёшь, — заявил он ещё до того, как Тэхён успел подойти достаточно близко, и в голосе его было столько триумфа, будто он не друга дождался, а лично заставил солнце взойти на западе. Тэхён только покачал головой, останавливаясь рядом и невольно оглядывая толпу перед входом. — Не обольщайся, — пробормотал он, — я пришёл только потому, что не хотел потом слушать твои драматичные сообщения о том, как ты ”умираешь в одиночестве”. Чимин театрально прижал ладонь к сердцу, но глаза его смеялись. — Какой ты бессердечный человек. А я, между прочим, уже приготовил речь о предательстве. — Сохрани её для кого-нибудь впечатлительного. Чимин только фыркнул, схватил его за запястье и потянул внутрь раньше, чем Тэхён успел ещё что-нибудь возразить. Клуб встретил его сразу всем — светом, звуком, жаром, запахами. Воздух внутри был густым, почти тяжёлым от алкоголя, духов, дыма и слишком тесного соседства чужих тел, а музыка била так громко, что первые несколько секунд Тэхёну казалось, будто он вообще перестал слышать собственные мысли. Свет скользил по лицам, по стеклу, по металлу, вспыхивая и гаснув, превращая любое движение в нечто неуловимое, обрывочное, как если бы всё вокруг существовало не до конца по-настоящему. Чимин, в отличие от него, в этой обстановке оживал мгновенно. Он исчезал и появлялся, как будто клуб был его естественной средой, успевал перекинуться словом с барменом, поздороваться с какими-то знакомыми, утянуть Тэхёна ближе к стойке, сунуть ему в руку первый стакан и тут же начать говорить что-то слишком быстро, слишком весело, словно сама музыка бежала по его венам вместо крови. Первые напитки Тэхён пил медленно, больше из привычки держать себя в руках, чем из настоящего желания напиться. Он слушал Чимина, иногда смеялся, иногда закатывал глаза, когда тот начинал нести какую-нибудь откровенную чушь, смотрел по сторонам, пытаясь привыкнуть к обстановке, и ловил себя на странном чувстве: возможно, он слишком часто отказывал себе в таких вечерах не потому, что они были ему не нужны, а потому, что заранее был уверен, что не впишется в них. Но с алкоголем всё всегда становилось чуть мягче. Музыка переставала раздражать и начинала убаюкивать в своём ритме. Свет больше не резал глаза, а казался даже красивым. Люди вокруг становились не чужими и давящими, а просто частью одной большой, шумной ночи, в которой никто никому ничего не должен. Чимин, уже заметно повеселевший, стащил его на танцпол, и Тэхён даже не сразу понял, в какой момент перестал сопротивляться. Он смеялся, когда Чимин пытался изобразить что-то нелепое под музыку, отталкивал его локтем, когда тот слишком откровенно кривлялся, едва не пролил на себя очередной напиток, а потом, опершись ладонями о барную стойку, поймал себя на том, что впервые за долгое время действительно расслабился. Вечер, который казался ошибкой, постепенно превращался в нечто живое, яркое и почти беззаботное. И именно в такие моменты судьба, как правило, начинала улыбаться особенно недобро. Это случилось не резко, а как-то исподволь. Сначала Тэхён просто почувствовал чужой взгляд — липкий, слишком прямой, неприятно тяжёлый. Потом рядом оказался мужчина, старше их обоих, с красноватым лицом и тем выражением самодовольной развязности, которое появлялось у людей, уверенных, что любой вечер и любой человек вокруг существуют исключительно для их развлечения. Он заговорил что-то слишком близко, наклонившись так, что Тэхён сразу почувствовал смесь перегара и каких-то приторных духов, и от этого по спине пошло резкое, почти физическое раздражение. Тэхён отстранился, пытаясь дать понять без слов, что разговор его не интересует, но мужчина, кажется, не умел распознавать отказы, особенно когда они не сопровождались криком или пощёчиной. Он снова придвинулся ближе, будто в этом была какая-то игра, будто само право нарушать чужие границы уже приносило ему удовольствие. Чимин в этот момент куда-то исчез — возможно, за очередными напитками, возможно, к знакомым, и именно это больше всего раздражало Тэхёна: всё происходило слишком быстро и слишком неприятно, а голова из-за выпитого уже не соображала с той холодной ясностью, с какой он привык действовать. Он уже собирался сказать что-то гораздо жёстче, когда между ним и мужчиной внезапно встала другая фигура. Это произошло так быстро и так естественно, словно новый человек просто возник из воздуха, без шума, без театральности, без лишних слов. Незнакомец, высокий, гибкий, с чуть растрёпанными тёмными волосами и слишком спокойным для такого места лицом, легко, почти лениво отодвинул навязчивого мужчину в сторону, но сделал это так, что в этом движении сразу почувствовалась не просьба, а решение, которое уже никто не будет обсуждать. — Думаю, тебе пора отойти, — произнёс он спокойно, даже с лёгкой улыбкой, но в его голосе была та чёткая, хрустальная грань, за которой сразу становилось понятно: лучше действительно послушаться. Мужчина дёрнулся, явно собираясь возмутиться, но, взглянув внимательнее на того, кто стоял перед ним, резко изменился в лице. Раздражение и пьяная наглость сменились чем-то вроде нервного понимания, и спустя секунду он уже бормотал что-то невнятное, пятясь назад в толпу, где почти сразу растворился среди света и музыки. Тэхён несколько секунд просто смотрел ему вслед, всё ещё пытаясь вернуть себе внутреннее равновесие, а потом перевёл взгляд на своего неожиданного спасителя. Тот стоял вполоборота, одной рукой опираясь о край стойки, и выглядел так, будто всё произошедшее не стоило и минуты внимания. На губах у него всё ещё держалась лёгкая, удивительно открытая для такого места улыбка, а в глазах плясал отблеск неона, делая их чуть теплее, чем они были на самом деле. — Ты в порядке? — спросил он, и в голосе его уже не было той стальной ноты, которая прозвучала секунду назад. Тэхён моргнул, будто только сейчас окончательно вернулся в реальность. — Да, — ответил он, чуть медленнее, чем обычно, и сам поморщился от того, насколько явно это выдало степень его опьянения. — Наверное. Незнакомец мягко усмехнулся. — «Наверное» — не самый уверенный ответ. Тэхён невольно улыбнулся краем губ, больше из чувства неловкости, чем веселья. — Тогда… да. Спасибо. Тот слегка наклонил голову, как будто принимая благодарность без лишнего значения. — Хосок, — представился он спустя секунду, протягивая руку так естественно, словно они встретились не в шумном клубе, а где-нибудь днём на спокойной улице. — И прежде чем ты спросишь — да, клуб мой, так что я стараюсь, чтобы у моих гостей оставались хотя бы приличные впечатления. Тэхён удивлённо посмотрел на него, потом всё же пожал протянутую руку. — Тэхён. — Рад знакомству, Тэхён, — Хосок улыбнулся шире, и в этой улыбке было что-то обезоруживающее, почти солнечное, несмотря на обстановку. — Хотя, кажется, тебе уже стало слишком душно для подобных знакомств. И только после этих слов Тэхён понял, что действительно почти задыхается. Воздух вокруг вдруг стал казаться липким, слишком плотным, музыка — слишком громкой, а собственное тело — странно тяжёлым, как если бы выпитое догнало его именно сейчас, решив ударить разом. Он провёл ладонью по лицу, пытаясь отогнать подступающую дурноту. — Здесь правда… душно, — признал он, уже не пытаясь делать вид, будто с ним всё идеально. Тэхён коротко усмехнулся, благодарно кивнул ещё раз и, бросив последний взгляд в сторону, где где-то в толпе наверняка продолжал веселиться Чимин, медленно двинулся к выходу. На улице оказалось холоднее, чем он ожидал. Ночной воздух ударил в лицо почти отрезвляюще, и на несколько секунд Тэхён просто остановился у стены клуба, закрыв глаза и глубоко вдыхая. После духоты внутри улица казалась другой реальностью: темнее, тише, честнее. Музыка здесь уже не заполняла всё пространство, а доносилась глухо, будто сквозь воду, и это только подчёркивало, насколько далеко остался тот яркий, душный, бесконечно шумный мир за дверями. Он собирался просто постоять немного, прийти в себя, а потом, возможно, всё же найти Чимина и уйти домой, пока ночь окончательно не превратилась в катастрофу. Но именно тогда он услышал звук. Сначала тихий, почти потерявшийся в далёком гуле города — что-то вроде жалобного, срывающегося писка. Потом ещё раз. И ещё. Тэхён нахмурился и, не до конца понимая, почему сердце вдруг неприятно сжалось, пошёл на звук, обходя клуб со стороны узкого переулка, куда почти не доходил свет вывесок. Здесь было темнее, сыро, пахло мусором, мокрым бетоном и чем-то ещё, от чего всегда хотелось поскорее уйти. Но звук снова повторился, теперь уже ближе, и Тэхён ускорил шаг. Картина, открывшаяся за углом, будто мгновенно выжгла остатки алкоголя из крови. Несколько мальчишек — слишком молодых, чтобы уже смотреть на мир с такой жестокостью, и слишком испорченных, чтобы это вообще можно было назвать возрастом, — столпились в кругу у стены. Один что-то говорил, смеясь, другой пнул что-то ногой, и только когда это маленькое, дрожащее тело жалобно дёрнулось по мокрому асфальту, Тэхён понял, что перед ними котёнок. Совсем маленький. Грязный, мокрый, слипшийся от воды и страха в один жалкий комок живого существа. Он даже не подумал. Не остановился. Не огляделся. Просто рванул вперёд с такой резкой, яростной силой, что сам потом не смог бы объяснить, как оказался рядом с ними так быстро. — Эй! — голос сорвался жёстче, чем он ожидал. — Вы что творите?! Один из подростков обернулся, и в его лице мелькнуло то тупое, пустое выражение, которое бывает у людей, пойманных на мерзости, но ещё не осознавших, что им вообще должно быть стыдно. — Вали отсюда, — буркнул он, а другой, усмехнувшись, носком ботинка отшвырнул котёнка в сторону, как мусор. У Тэхёна в груди что-то буквально оборвалось. Он бросился к ним без всякой осторожности, без расчёта, без мысли о том, что их больше и что он пьян, а они — нет. В нём не осталось ничего, кроме одной-единственной, ослепляющей злости, которая всегда поднималась в нём быстрее страха, когда дело касалось животных, тех, кто не может защитить себя сам. Первого он толкнул так сильно, что тот врезался плечом в стену. Второй успел схватить его за рукав, третий выругался, четвёртый что-то рявкнул, и уже через секунду хаос сомкнулся вокруг Тэхёна с такой скоростью, что воздух выбило из лёгких. Чьи-то пальцы вцепились в куртку, кто-то ударил его в бок, кто-то дёрнул за плечо, и мир на несколько мгновений превратился в переплетение чужих рук, грязного света, ругани и боли, слишком быстрой, чтобы её можно было осознать сразу. Он всё равно пытался вырваться. Пытался дотянуться до того места, куда отлетел котёнок. Пытался ударить в ответ. Но подростков было слишком много, а алкоголь делал тело медленнее, чем требовала ситуация. Кто-то ударил его ещё раз — резко, неловко, но достаточно сильно, чтобы Тэхён пошатнулся, а в ушах на секунду загудело. Он почти упал бы, если бы в следующее мгновение всё не изменилось так внезапно, что сам переулок, казалось, задержал дыхание. Сначала прозвучал голос. Негромкий. Спокойный. Но от него холод прошёлся по спине даже раньше, чем смысл слов дошёл до сознания. — Я бы на вашем месте убрал руки, пока ещё есть что убирать. Это не было криком. Не было угрозой, сказанной с нажимом. Скорее, спокойным фактом, после которого люди почему-то сразу вспоминали, что им вообще-то есть чего бояться. Тэхён, всё ещё задыхаясь от боли и ярости, не сразу понял, что его уже кто-то резко вытянул из общей свалки назад, за плечо, одним сильным движением, от которого он почти врезался спиной в чужую грудь. Его удержали уверенно, жёстко, не давая снова броситься вперёд. Подростки замерли. А потом, один за другим, начали менять лица. Потому что человека, стоящего перед ними в полутени переулка, они узнали мгновенно. Высокая фигура в тёмной кожанке, спокойная осанка, взгляд, в котором не было ни суеты, ни злости — только холодная, почти скучающая уверенность человека, которому никогда не приходится повторять дважды. Он смотрел на них так, будто оценивал не людей, а неприятный мусор у собственных ног, и в этом спокойствии было что-то настолько страшное, что даже самые наглые из них не нашли в себе смелости открыть рот. — Исчезли, — произнёс он тихо, и это слово прозвучало почти лениво. — Быстро. Этого хватило. Они сорвались с места так резко, словно только сейчас вспомнили, что умеют бояться, и уже через несколько секунд в переулке остались только мокрый асфальт, холодный воздух, Тэхён, тяжело дышащий после драки, и тот самый мужчина, который всё ещё держал его за плечо. Но Тэхён даже не посмотрел на него сразу. Первое, что он сделал, — вырвался из чужой хватки и бросился к котёнку. Тот лежал у стены, дрожа всем крошечным телом так сильно, что это было видно даже в темноте. Тэхён опустился перед ним на колени прямо на мокрый асфальт, не думая ни о куртке, ни о боли в боку, ни о разбитой губе. Его руки, только что сжимавшиеся в кулаки, вдруг стали осторожными до невозможности, почти невесомыми. Он поднял котёнка на руки бережно, так, словно боялся причинить ему ещё больший вред одним неловким движением, и тот сразу сжался у него на груди, вцепившись крошечными когтями в ткань рубашки. — Тихо, тихо… — выдохнул Тэхён почти шёпотом, и голос его, ещё секунду назад грубый от злости, стал мягким, низким, удивительно тёплым. — Всё, маленький… всё, я тебя держу. Он гладил мокрую шерсть дрожащими пальцами, не замечая, что сам всё ещё дышит слишком быстро, что на скуле уже наливается боль, а губа саднит от удара. Всё его внимание сузилось до этого маленького живого комка в руках, до его учащённого дыхания, до того, чтобы удержать его как можно бережнее, как можно надёжнее, словно одним этим можно было отменить всё, что случилось минутой раньше. И только потом Тэхён почувствовал чужой взгляд. Тяжёлый. Спокойный. Слишком внимательный. Он медленно поднял голову. Их глаза встретились. Мужчина стоял в нескольких шагах от него, чуть в стороне, позволяя свету издалека лишь скользить по контуру лица, но не раскрывать его полностью. Высокий, тёмный силуэт на фоне сырого переулка, с руками в карманах кожанки и выражением лица, которое невозможно было прочитать сразу. В нём не было ни раздражения, ни явного удивления, ни той снисходительной усмешки, с которой обычно смотрят на пьяных дураков, лезущих в драку без шансов на победу. Он просто смотрел. Словно пытался понять, что за человек, только что едва не позволивший избить себя до полусмерти, первым делом бросается не проверять собственные раны, а поднимать с земли полуживого котёнка. Тэхён почему-то тоже не мог отвести взгляд. В груди всё ещё колотилось сердце, пальцы всё ещё дрожали от адреналина, а в голове медленно, мучительно начинало проясняться ощущение, что эта встреча — не просто странная, не просто случайная. В мужчине напротив было что-то такое, от чего воздух вокруг казался гуще, а сам переулок — уже, тише, опаснее. И вместе с тем в нём было что-то до боли неуловимое, будто Тэхён уже где-то видел этот силуэт, это спокойствие, эту манеру смотреть так, словно ты для него — неожиданность, смысл которой он ещё не решил. Котёнок в его руках снова слабо дёрнулся, и только это заставило Тэхёна моргнуть. Несколько долгих секунд он просто смотрел на омегу — спокойно, внимательно, почти непозволительно долго, будто пытался понять не то, кто именно перед ним, а почему этот пьяный, едва стоящий на ногах парень вообще полез под чужие удары ради дрожащего уличного котёнка. В этом взгляде не было ни жалости, ни раздражения, ни насмешки. Только странная, тяжёлая задумчивость, от которой по спине Тэхёна медленно полз холодок, хотя воздух в переулке и без того был сырым и промозглым. А потом всё оборвалось. Незнакомец едва заметно отвёл взгляд, словно внутри него что-то закрылось так же быстро, как и открылось, и, не сказав больше ни слова, просто развернулся. Его шаги были спокойными, ровными, лишёнными всякой спешки, и именно это почему-то действовало на Тэхёна сильнее всего. Мужчина уходил так, будто эта драка, перепуганная шпана, избитый омега на мокром асфальте и полуживой котёнок на его руках уже перестали иметь для него значение. Тэхён только сильнее прижал котёнка к груди, всё ещё стоя на коленях и чувствуя, как в боку неприятно ноет после удара, а губа пульсирует тупой болью. Он смотрел вслед незнакомцу с каким-то нелепым, упрямым ощущением, будто нельзя просто так взять и уйти, оставив после себя столько вопросов, но тело почему-то не слушалось, будто весь выпитый алкоголь разом вернулся в кровь, сделав её тяжёлой и вязкой. Когда мужчина почти скрылся за поворотом, в тишине коротко завибрировал телефон. Звук прорезал переулок резко, почти неуместно громко. Незнакомец достал телефон на ходу, даже не останавливаясь, взглянул на экран и ответил сразу, а Тэхён, сам того не желая, вслушался слишком жадно, слишком внимательно, как будто заранее чувствовал, что случайно услышит что-то важное. — Ты привёл не того, Хосок, — произнёс мужчина негромко, ровно, без раздражения, но в его голосе было что-то такое, от чего у Тэхёна внутри всё неприятно сжалось. Незнакомец больше ничего не сказал, только выслушал ответ на том конце и пошёл дальше, окончательно растворяясь в темноте за углом. А Тэхён так и остался на месте — с дрожащим котёнком на руках, с колотящимся сердцем, с болью под рёбрами и с этой короткой фразой, которая почему-то застряла в голове гораздо сильнее, чем должна была. Ты привёл не того, Хосок. И именно с этим странным, необъяснимо тяжёлым чувством он поднял взгляд в пустой переулок, понимая только одно: эта ночь закончилась совсем не так, как должна была.