Blood Between Neon

«Есть ночи, которые заканчиваются на рассвете. А есть те, что продолжаются внутри тебя, даже когда город давно проснулся»

Часть 3

Утро пришло слишком рано. Не потому, что солнце действительно поднялось раньше обычного, не потому, что город за окном проснулся быстрее, чем всегда, и даже не потому, что будильник на телефоне разорвал тишину квартиры особенно раздражающим звуком, от которого хотелось швырнуть его в стену. Просто после таких ночей время всегда двигалось как-то неправильно: сон не приносил отдыха, тело оставалось тяжёлым, а голова — мутной, словно ночь так и не закончилась до конца и теперь лежала внутри него тонким, липким слоем усталости. Тэхён проснулся ещё до сигнала будильника. Несколько секунд он просто лежал, не открывая глаз, пытаясь понять, что именно разбудило его на этот раз — боль в боку, неприятная сухость во рту или то странное, тёмное чувство, которое так и не отпустило его даже дома, когда дверь квартиры закрылась за спиной, а тишина, обычно такая привычная, вдруг стала казаться слишком глубокой. Где-то в комнате стоял едва слышный шорох, и, только окончательно выныривая из сна, Тэхён вспомнил. Котёнок. Он резко открыл глаза и тут же поморщился. Тело отозвалось почти сразу: губа неприятно саднила, в боку тянуло глухой, тупой болью, а левое плечо, кажется, успело за ночь затечь от неудобной позы. Свет за шторами был ещё бледным, почти серым, и комната выглядела так, будто сама не до конца решила, началось ли здесь утро. Воздух оставался прохладным, в квартире пахло старой мебелью, вчерашним кофе и чем-то новым — слабым, животным, влажным. Тэхён сел на кровати медленно, сначала опираясь ладонями о матрас, потом проводя рукой по лицу, будто этим движением можно было снять остатки тяжёлой ночи. На секунду перед глазами всё поплыло, и он прикрыл веки, выдыхая сквозь зубы. В голове всё ещё было неприятно пусто, как бывает после алкоголя, когда мысли словно плавают чуть медленнее, чем должны, и любой звук кажется громче, чем есть на самом деле. Только шорох повторился снова — осторожный, слабый, почти боязливый. Тэхён повернул голову. У стены, на старом полотенце, куда он ночью уложил найденного котёнка, шевельнулся маленький тёмный комок. Животное уже не дрожало так сильно, как в переулке, но всё равно выглядело слишком хрупким, слишком маленьким для этого мира, где кто-то умудрялся находить удовольствие в том, чтобы пинать тех, кто даже шипеть в ответ не умеет как следует. Один глаз у котёнка всё ещё был слегка прикрыт, шерсть слиплась на боку, а тонкие лапы казались почти невесомыми. Парень поднялся с кровати, чувствуя, как пол под босыми ступнями неприятно холодит кожу, и подошёл ближе. Он опустился на корточки медленно, стараясь не делать резких движений, будто боялся снова спугнуть его этим миром, который и без того успел показать себя слишком жестоко. Котёнок поднял мордочку и тихо, еле слышно мяукнул, и от этого слабого звука в груди у Кима что-то болезненно сжалось. — Да, маленький, — пробормотал он хриплым после сна голосом, осторожно протягивая руку. — Я тоже не в восторге от всего этого. Пальцы мягко коснулись мокроватой шерсти между ушами, и котёнок, поколебавшись секунду, всё же ткнулся в ладонь. Этот жест был настолько доверчивым, что Тэхён невольно прикрыл глаза на мгновение, будто от чего-то слишком тёплого и слишком хрупкого, чтобы позволить себе чувствовать это в полную силу. В такие моменты мир всегда становился понятнее. Животные не спрашивали лишнего. Не играли в двойные смыслы. Не уходили, оставив после себя несколько слов, от которых потом невозможно отделаться. Эта мысль появилась слишком внезапно, и Тэхён тут же нахмурился. Перед внутренним взглядом почти сразу вспыхнуло вчерашнее: мокрый переулок, холодный воздух, боль в рёбрах, чужая рука, резко вытягивающая его из чужих ударов, и взгляд — тёмный, тяжёлый, слишком спокойный для человека, появившегося в такую минуту. А потом голос. Ты привёл не того, Хосок. Тэхён выпрямился чуть резче, чем следовало, и в боку сразу неприятно кольнуло. Он тихо выдохнул и прижал ладонь к рёбрам, морщась, но дело было не в боли. Дело было в том, как упрямо эти слова крутились в голове с самой ночи, не давая покоя, как будто в них скрывалось нечто большее, чем он пока мог понять. Хосок. Тот самый Хосок из клуба — солнечный, улыбчивый, слишком лёгкий для такого места, слишком вежливый, чтобы вызывать опасение сразу. Ты привёл не того. Не того — куда? Не того — к кому? Парень провёл ладонью по лицу, пытаясь отогнать нарастающее раздражение. Он ненавидел подобные состояния: когда память не подчиняется, когда логика цепляется за куски, а смысла всё равно не хватает. Всё внутри словно зудело от невидимой занозы — маленькой, но достаточно глубокой, чтобы невозможно было перестать её чувствовать. Он прошёл на кухню, поставил чайник и, пока тот медленно начинал шуметь, открыл аптечку, лежавшую в верхнем шкафчике. Зеркало над раковиной было безжалостным: на губе проступила тонкая тёмная полоска, на скуле наливался синяк, а взгляд выглядел таким, будто он не спал нормально уже неделю. Тэхён смотрел на себя несколько секунд с тем упрямым недовольством, с каким обычно воспринимают только собственную глупость. — Молодец, — пробормотал он тихо, обрабатывая ссадину на губе. — Полез в драку пьяный, без мозгов, зато с чувством справедливости. Голос в пустой кухне прозвучал неожиданно чужим. Чайник щёлкнул. Ким налил себе воды, потом достал маленькую миску и, пошарив по шкафам, нашёл старую упаковку влажного корма, которую когда-то покупал для дворовой кошки у дома. Сам не помнил, почему не выбросил её тогда, но сейчас это внезапно оказалось кстати. Когда он поставил миску рядом с полотенцем, котёнок сначала насторожился, потом осторожно приблизился, долго принюхивался и только после этого начал есть — быстро, нервно, будто всё ещё ждал, что еду могут отнять. Тэхён сел рядом прямо на пол, опираясь спиной о диван, и какое-то время просто смотрел. За окном город окончательно просыпался. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, проехала машина, кто-то слишком громко разговаривал по телефону, и вся эта обычная утренняя жизнь резко контрастировала с тем, что происходило у него внутри. Вчерашний клуб, Хосок, переулок, малолетняя шпана, незнакомец с телефонным звонком — всё это никак не хотело становиться просто «плохой ночью», которую можно вычеркнуть и забыть. И хуже всего было то, что вместе с этим в голове снова начинали подниматься другие обрывки. Не из клуба. Не из переулка у клуба. Из чего-то раньше. Чуть более далёкого. Мокрый асфальт. Свет неона. Силуэты. Он замер, сам не сразу понимая, что именно его насторожило. Картина вспыхнула в памяти резко, как будто кто-то дёрнул за провод в темноте: узкая улица, ночь, чужие шаги, ощущение, что надо спрятаться, и звук — сухой, резкий, страшно громкий в пустоте. Тэхён резко вдохнул, и видение исчезло так же быстро, как появилось, оставив после себя только холод под рёбрами. Он подался вперёд, уставившись в пол. Не мысль. Не фантазия. Не случайная картинка. Слишком знакомо. Слишком близко. Как будто он не придумал это, а действительно видел. Но где? Когда? Вчера? Нет. Не вчера. Именно это пугало сильнее всего. Парень медленно провёл ладонью по затылку, пытаясь заставить память сработать нормально, но она снова упрямо рассыпалась на куски, как только он пытался удержать их дольше пары секунд. Только тревога осталась — тяжёлая, липкая, необъяснимая. Именно в этот момент в прихожей резко прозвенел дверной звонок, слишком громко разрезав тишину квартиры, словно кто-то снаружи не просто пришёл, а ворвался в его утро раньше, чем Тэхён был к этому готов. Он вздрогнул, машинально поднял голову и несколько секунд просто смотрел в сторону коридора, чувствуя, как внутри поднимается глухое раздражение, смешанное с усталостью. В таком состоянии ему меньше всего хотелось кого-то видеть, но что-то подсказывало: за дверью стоит именно тот человек, который не умеет оставлять его в покое, если решил, что имеет на это право. Тэхён поднялся с пола не сразу, поморщившись от боли в боку, и, бросив быстрый взгляд на котёнка, медленно пошёл к двери, на ходу приглаживая ладонью волосы, которые после сна всё равно торчали в разные стороны. Когда он открыл, на пороге действительно стоял Чимин — с пакетом в одной руке, растрёпанный, заметно взволнованный и явно не собиравшийся делать вид, будто пришёл просто так, мимоходом. Он окинул Тэхёна взглядом с головы до ног почти мгновенно, задержался на разбитой губе, на следах усталости под глазами и на том, как тот чуть заметно придерживал рукой бок, и выражение его лица сразу стало ещё мрачнее. — Ну да, — выдохнул Чимин, заходя внутрь без приглашения так естественно, будто эта квартира была его второй. — Выглядишь ты, конечно, просто великолепно. Тэхён, закрывая за ним дверь, только устало прикрыл глаза на секунду. — И тебе доброе утро. Чимин не ответил сразу. Он уже успел пройти в комнату, заметить котёнка на полотенце, замереть на месте и уставиться на него с таким выражением, в котором беспокойство, удивление и жалость сменяли друг друга слишком быстро. — Так, — сказал он уже тише, опуская пакет на стол. — Теперь ты точно расскажешь мне всё с самого начала.

***

К полудню бар Хосока выглядел совсем не так, как ночью. В темноте, под неоном, в грохоте музыки и чужого смеха он легко превращался в место, где люди забывали собственные имена быстрее, чем допивали второй стакан, где всё казалось чуть более красивым, чем было на самом деле, а воздух — чуть более свободным, чем позволяла реальность. Но днём, когда тяжёлые шторы были опущены лишь наполовину, когда свет пробивался внутрь узкими полосами и ложился на тёмное дерево барной стойки, на полированные бутылки и кожаные диваны, место выглядело иначе: пустым, усталым, почти честным. Здесь ещё стоял запах прошедшей ночи — алкоголь, сигареты, чужой парфюм, сладковатый дух пролитых коктейлей, — но без толпы и музыки всё это уже не казалось частью красивой картинки. Скорее, следами слишком шумной жизни, которая теперь расползлась по помещению липкой, медленной тишиной. Чонгук сидел за дальним столом у окна, куда почти не долетал свет, и лениво перебирал документы, разложенные перед ним ровными стопками. Бумаги по поставкам, отчёты по прибыли, внутренние счета по клубам, аренда, ремонт, лицензии, имена, даты, подписи — все эти вещи мало кто считал по-настоящему важными, потому что люди, далёкие от его мира, почему-то всегда представляли криминальную жизнь как что-то бесконечно зрелищное: погони, кровь, выстрелы, дорогие машины и громкие имена. На деле же большая часть власти строилась на скуке. На документах, на цифрах, на том, чтобы всё работало без сбоев, а если и пачкалось кровью, то не настолько, чтобы это отражалось на доходах. Чон всегда это понимал слишком хорошо. Он сидел, чуть ослабив ворот тёмной рубашки, и медленно перелистывал очередную папку, не спеша, но и не позволяя себе отвлекаться полностью. На столе рядом стоял стакан с остывшим чёрным кофе, до которого он так и не дотронулся, и открытая пачка сигарет, хотя курить внутри бара Хосок обычно запрещал даже персоналу, если речь не шла о тех нескольких людях, которым он не запрещал вообще ничего. Лицо альфы оставалось спокойным, почти ленивым, но Юнги, сидевший напротив с видом человека, который давно перестал удивляться чему бы то ни было, прекрасно знал: чем тише он выглядит, тем внимательнее на самом деле слушает всё вокруг. Хосок, виновник и хозяин этого места, лежал на длинном диване у барной стойки с видом человека, которого ночь не просто выжала досуха, а ещё и из принципа переехала сверху машиной. Одна рука у него свисала вниз, вторая лежала на глазах, словно даже свет, пробивающийся сквозь шторы, казался личным оскорблением. На низком столике перед ним стоял стакан с водой, который он игнорировал уже минут двадцать, и таблетки от похмелья, к которым относился примерно с тем же недоверием, с каким обычно люди относятся к обещаниям бывших. — Я умираю, — глухо произнёс он в потолок, не меняя положения. — И если кто-нибудь сейчас скажет мне, что это последствия моего же выбора, я начну ненавидеть вас всех ещё сильнее. Намджун, стоявший за барной стойкой с таким видом, будто находиться здесь среди этого бардака — всего лишь ещё один пункт в его бесконечно длинном списке чужих проблем, на которые он почему-то добровольно согласился, коротко усмехнулся и плеснул себе в стакан немного бурбона. В отличие от Хосока, он выглядел слишком собранным для человека, который тоже провёл ночь не дома. Рубашка сидела на нём так, будто её только что надели, волосы были чуть растрёпаны ровно настолько, чтобы это не выглядело небрежностью, а выражение лица оставалось тем спокойным, чуть отстранённым, за которым обычно скрывалась привычка замечать всё и ничего не забывать. — Ты говорил это час назад, — заметил он, поднимая стакан к свету и на секунду задерживая взгляд на янтарной жидкости. — И, к сожалению, всё ещё жив. Хосок убрал руку с лица и приоткрыл один глаз. — Намджун, в тебе нет ни капли сострадания. — Во мне есть опыт, — спокойно ответил тот. — И он подсказывает, что тебе стоило остановиться на четвёртом. — Это был седьмой, — лениво отозвался Юнги, не поднимая головы от телефона. — На четвёртом ты ещё спорил с диджеем про то, что он убивает музыку. — Он убивал музыку, — пробормотал Хосок с искренней обидой человека, уверенного в своей правоте даже в похмелье. Юнги отложил телефон на стол и, слегка подавшись вперёд, вновь вернулся к тому, что занимало их куда больше похмелья Хосока и отчётов по клубам. — Я всё ещё считаю, что мы зря так быстро отмели эту версию, — произнёс он негромко, переплетая пальцы в замок и переводя взгляд сначала на Чонгука, потом на Хосока. — Наши люди описали свидетеля слишком размыто, чтобы делать выводы по одному взгляду в переулке. Хосок убрал руку с глаз окончательно и с заметным усилием сел, потирая виски. — Я не по одному взгляду делал вывод, — возразил он, голос его был всё ещё хриплым, но в нём уже проступала привычная живость. — Я сказал тебе ещё ночью: он был похож. Не внешне даже. По общему описанию. Молодой, светлый, растерянный, не отсвечивает, не из этих. А такие лица запоминаются. Чонгук закрыл папку и наконец поднял на них взгляд. — Ты увидел в клубе пьяного студента, которого твой бармен по твоей же просьбе продолжал спаивать так, будто от этого зависела экономика страны, — сказал он спокойно, без раздражения, но именно поэтому Хосок чуть поморщился. — И решил, что это хороший повод сорвать меня с места посреди ночи. Хосок картинно развёл руками, хотя даже это движение далось ему с болью. — Во-первых, не спаивать, а аккуратно довести до состояния, в котором он сам выйдет на улицу. Во-вторых, ты бы всё равно не приехал, если бы я не сказал, что есть шанс. — Я и не приехал бы, если бы не решил проверить, насколько плоха твоя интуиция, — так же ровно отозвался Рейден. Намджун, прислонившись бедром к стойке, чуть качнул стаканом в руке. — И насколько плоха? Чонгук на секунду отвёл взгляд в сторону, словно сам вопрос был слишком простым для того, что он на самом деле думал. Перед внутренним взглядом почти сразу всплыло вчерашнее: тёмный переулок, стая мелких ублюдков, пьяный омега с разбитой губой и котёнком на руках, который, едва сумев удержаться на ногах, всё равно первым делом бросился не к себе, не к своей боли, а к этому дрожащему комку шерсти. Свидетели так себя не вели. Не после убийства на чужой территории. Они боялись. Прятались. Срывались на нервную суету. Начинали оглядываться чаще, чем дышать. Такой человек не полез бы в драку с уличной шпаной просто потому, что кто-то пнул котёнка. Такой человек вообще не оказался бы в клубе на следующий вечер, не пил бы так, словно ничего страшнее похмелья в его жизни не существует, и уж точно не смотрел бы на него этими растерянными, злыми, почти детскими глазами. Чонгук тихо постучал пальцами по папке. — Настолько, что в следующий раз ты сначала думаешь, потом вызываешь меня, — произнёс он наконец. Хосок закатил глаза, но спорить не стал сразу. Он слишком хорошо знал этот тон: внешне спокойный, ровный, почти скучающий. Чон не злился. Просто фиксировал. — Я не думал, что ты так быстро его спишешь, — пробормотал Хосок уже тише. — Он действительно был похож на описание. — На описание, составленное людьми, которые видели свидетеля мельком, ночью, после чужого бардака, — Юнги провёл большим пальцем по краю телефона. — Это не аргумент. — Зато у меня есть глаза. — У тебя есть похмелье, — сухо поправил Намджун и сделал глоток бурбона. Хосок бросил в него взгляд, полный искреннего предательства. Чон открыл следующую папку, но читать не начал. Мысли уже ушли в другую сторону — туда, где за раздражением от потерянного времени пряталось нечто менее приятное: Хан Сок. Эта фамилия уже несколько недель лезла отовсюду, как плесень из-под слишком хорошо окрашенной стены. Миллиардер с лицом филантропа и повадками крысы, скупающий недвижимость кварталами, при этом не упускающий ни одной возможности влезть туда, где раньше всё работало без него. Деньги, стройки, наркотрафик, теневые поставки, отмывка через благотворительные фонды и бесконечное желание доказать, что чужие границы для него ничего не значат. Он не просто раздражал. Он мешал. И если кто-то и мог прислать человека на его территорию достаточно близко, чтобы тот увидел лишнее, а потом попытаться оставить его там как случайность или наживку, то это был именно Хан Сок. Чонгук медленно откинулся на спинку стула и прикурил сигарету, не спрашивая ничьего согласия. Дым поднялся вверх ленивой серой лентой. — Если это не тот парень, — сказал Юнги, внимательно наблюдая за ним, — значит, свидетель всё ещё где-то рядом. И он либо уже начал что-то вспоминать, либо до сих пор не понимает, что видел. — Или это вообще не случайный свидетель, — тихо добавил Намджун, опуская стакан на стойку. — А человек Хан Сока, который должен был проверить, насколько далеко можно зайти. На этом Рейден всё-таки посмотрел на него. Именно это он и думал сам. Не о глупом студенте из клуба. Не о Хосоковой импровизации, которая, к счастью, закончилась только потерянной ночью и плохим утром. А о том, что кто-то всё ещё двигался слишком близко к его делам, а это значило, что ошибка — либо чужая, либо его собственная — уже сделана, просто пока ещё не видна полностью. Хосок, заметив, как изменилось выражение его лица, тихо выдохнул и выпрямился чуть сильнее. — Ты всё ещё думаешь на Хан Сока? — спросил он уже без прежней ленивой иронии. Чонгук стряхнул пепел в стеклянную пепельницу и на секунду задержал взгляд на янтарном свете бутылок за стойкой. — Я думаю, — произнёс он медленно, — что люди вроде него никогда не делают один ход ради одного результата. Если он сунулся сюда, значит, хотел не просто проверить территорию. Он хотел оставить после себя шум. Юнги молча кивнул. Это звучало правдоподобно. Слишком правдоподобно. За окнами бара тянулся обычный день: где-то проехала машина, в соседнем помещении кто-то двигал ящики, один из сотрудников зашёл с улицы и тут же вышел, стараясь не шуметь. Но внутри, в этой полутёмной тишине среди дерева, стекла и запаха ночного алкоголя, разговор уже давно перестал быть о клубах, документах и похмелье. Он был о чужом присутствии. О неправильном человеке, выведенном под неон и музыку как приманка. О настоящем свидетеле, который всё ещё не найден. И о том, что Хан Сок снова лез туда, где его быть не должно. Чонгук взял в руки следующий документ, но на самом деле не видел цифр. Перед глазами упрямо всплывало другое. Переулок, мальчишка с разбитой губой, сжимающий в руках перепуганного котёнка так, словно это было важнее собственной крови, и взгляд — не испуганный, не расчётливый, не тот, который должен был бы быть у человека, игравшего на чьей-то стороне. Нет. Тот парень был слишком нелепым для этой игры. Слишком искренним. Слишком живым в своей глупости. И именно поэтому Чон вычеркнул его почти сразу. Почти. Потому что какая-то маленькая, раздражающая часть его сознания всё равно возвращалась к этому лицу — не как к угрозе, не как к разгадке, а как к чему-то выбивающемуся из общей, привычной схемы. А Чонгук не любил то, что не укладывается в схему. Обычно это означало либо проблему, либо ошибку. И он пока не понимал, что именно увидел вчера ночью в переулке рядом с Хосоковым клубом. Хосок, уже чуть оживший после воды и таблеток, вдруг потянулся к пачке сигарет на столе. — Ладно, — выдохнул он, — допустим, это был не он. Но если настоящий свидетель всё ещё где-то ходит, то мы всё равно рано или поздно на него выйдем. Юнги поднял на него усталый взгляд. — Главное, чтобы до этого на него не вышел Хан Сок. И после этих слов в баре стало чуть тише, чем было секунду назад. Потому что именно в этом и заключалась вся проблема. Не в свидетеле даже. Не в ошибке одной ночи. А в том, что в городе уже шла игра, в которой слишком многие стороны хотели получить одного и того же человека первым. И где-то в другом конце Сеула, сам того не зная, один пьяный студент ветеринарного факультета уже начал вспоминать то, что ему, возможно, вообще не следовало помнить.

***