Blood Between Neon

«Иногда достаточно одной неправильной двери, чтобы чужая ночь захлопнулась уже за твоей спиной»

Часть 4

Переулок, в котором они остановились, был узким, сырым и почти пустым, будто сам город, всегда такой шумный и переполненный чужими жизнями, вдруг решил на несколько минут оставить их наедине с тем, что случилось. Где-то совсем рядом гудели машины, мелькали огни, кто-то смеялся на соседней улице, хлопнула дверь магазина, но всё это звучало так далеко, словно между ними и обычным миром вдруг выросла невидимая стена. Тэхён стоял, тяжело дыша, одной рукой всё ещё сжимая куртку на груди, будто только сейчас вспомнил, что вообще способен держаться за что-то, а второй прижимая к себе переноску из ткани, в которую Чимин наспех засунул котёнка, когда они выбегали из бара. Маленькое тельце внутри дрожало едва заметно, и этот слабый, почти невесомый трепет почему-то удерживал Тэхёна от того, чтобы окончательно развалиться на части. Чимин стоял чуть в стороне, привалившись плечом к холодной кирпичной стене, и смотрел в землю так, будто боялся поднять глаза и увидеть вокруг что-то ещё, с чем не сможет справиться. Он всё ещё был бледным, и эта бледность не имела ничего общего с обычной усталостью или недосыпом. Она была той самой, которая остаётся у человека после слишком сильного удара по нервам, когда тело уже выжило, но разум ещё не догнал, что именно произошло. Его пальцы дрожали так сильно, что это было заметно даже в полумраке, и он то и дело бессмысленно проводил ладонью по волосам, как будто хотел стереть с себя память о тяжёлом фарфоре в руках, о тупом звуке удара и о том, как на кафельном полу без движения остался лежать живой человек. Несколько секунд они молчали. Не потому что не знали, что сказать. А потому что слова в таких состояниях всегда приходят слишком поздно и звучат слишком глупо рядом с правдой. Тэхён первым заставил себя выпрямиться. Боль в боку сразу напомнила о себе тупым, неприятным уколом, но теперь это было почти фоном — чем-то телесным, понятным, даже успокаивающе простым рядом с тем хаосом, который творился внутри головы. Он посмотрел на Чимина, на его трясущиеся руки, на застывшее лицо, и вдруг с неожиданной ясностью понял: если они сейчас просто останутся стоять здесь, то оба очень быстро начнут тонуть в панике. — Нам нужно уехать отсюда, — сказал он хрипло, и собственный голос показался ему слишком взрослым, слишком собранным для того состояния, в котором он на самом деле находился. — И сначала показать котёнка врачу. Чимин поднял на него взгляд не сразу. В глазах у него всё ещё плескался чистый, ничем не прикрытый шок, но за ним уже медленно проступало что-то другое — привычка действовать, когда рядом есть тот, о ком нужно позаботиться. — Сейчас? — выдохнул он, будто сам удивился тому, как странно звучит этот вопрос после всего, что случилось. Тэхён посмотрел вниз, туда, где в тканевой переноске тихо возился котёнок, и осторожно коснулся пальцами края молнии. — Сейчас, — повторил он тише. — Ему больно. Это прозвучало почти нелепо на фоне мёртвой девушки, пистолета, бара, бармена и их бегства, но именно в этой нелепости вдруг оказалось что-то спасительное. Маленькое, простое, конкретное действие. Не разбираться с трупом. Не звонить в полицию прямо с дрожащими руками. Не пытаться понять, кто за кем следил и почему. Просто довезти раненого котёнка до клиники. Чимин медленно кивнул. И только после этого будто по-настоящему вдохнул. Такси они ловили уже на более широкой улице, куда вышли быстрым шагом, всё ещё оглядываясь слишком часто и слишком нервно, будто любой чёрный автомобиль у обочины или любой мужчина, слишком долго держащий телефон у уха, уже автоматически казался угрозой. Тэхён ненавидел это чувство почти физически — когда чужая опасность переходит на тебя и начинает жить под кожей, превращая обычный город в пространство намёков, ловушек и теней. Машина остановилась не сразу. Пожилой водитель, увидев их, сначала явно хотел проехать мимо — слишком запыхавшиеся, слишком взъерошенные, с подозрительно измазанной курткой, побитым лицом и странной тряпичной переноской в руках они выглядели как те люди, с которыми нормальный человек предпочёл бы не связываться в конце длинного дня. Но Чимин почти выскочил на дорогу, вскинув руку так резко, что даже Тэхён вздрогнул, и машина всё же остановилась. На заднее сиденье они почти упали. Тэхён сразу усадил переноску себе на колени, придерживая её обеими руками, а Чимин, захлопнув дверь, несколько секунд просто сидел неподвижно, глядя перед собой в пустоту, пока водитель в зеркале бросал на них один настороженный взгляд за другим. — Куда? — спросил он наконец. Тэхён назвал адрес круглосуточной ветеринарной клиники почти автоматически, даже не успев подумать. Этот адрес у него уже давно сидел в голове как нечто необходимое, как экстренный номер, как маршрут, который однажды может понадобиться не ему, а кому-то маленькому, раненому и беззащитному. Такси мягко тронулось с места. Только когда за окном начали скользить огни улиц и тёмные силуэты домов, Тэхён заметил, как сильно дрожат его собственные руки. До этого движения было слишком много, слишком много страха, чтобы успеть зафиксировать это в себе, но теперь, в относительной безопасности заднего сиденья, тело начало медленно возвращать ему всё разом: липкий холод на шее там, где несколько минут назад упирался металл; тошнотворную слабость в ногах; боль в рёбрах; дрожь, гуляющую по пальцам так, будто он только что выбрался не из бара, а из ледяной воды. Чимин сидел рядом, прислонившись затылком к стеклу. Он молчал дольше обычного, и это было так не похоже на него, что Тэхёну стало почти не по себе. Только когда машина остановилась на красном и свет светофора на секунду окрасил салон в тусклый багряный цвет, Чимин наконец повернул голову. — Я правда думал, что он выстрелит, — сказал он тихо, не глядя на Тэхёна прямо. — Когда увидел его у тебя за спиной, я даже не понял, как схватил эту вазу. Тэхён на секунду закрыл глаза. Перед внутренним взглядом слишком ясно вспыхнуло всё сразу: белый кафель, холодное дуло у затылка, щелчок, после которого всё внутри как будто перестало принадлежать ему, и тот оглушительный треск, с которым ваза разлетелась на осколки. — Я тоже думал, что он выстрелит, — честно ответил он спустя пару секунд. Чимин тихо выдохнул через нос, словно эти слова не успокоили его, а только окончательно подтвердили, насколько близко всё было к чему-то непоправимому. Он опустил взгляд на свои руки, всё ещё лежащие на коленях, и сжал их в замок так сильно, что костяшки побелели. — А если бы я убил его? Тэхён посмотрел на него. На самом деле он сам задавал себе этот вопрос всю дорогу от бара. Не в словах, не так прямо, но мысль жила внутри, тяжёлая и тёмная: что было бы, если бы пульс под пальцами не нашёлся? Если бы бармен остался лежать так же неподвижно, как девушка у стены? Если бы Чимин, который и без того всегда громче всех смеялся и легче всех влюблялся, теперь ещё и нёс на себе смерть? — Ты не убил, — сказал Тэхён тихо, но твёрдо, потому что сейчас Чимину нужно было именно это, а не честный разговор о страхах и вероятностях. — И ты не должен был думать. Ты просто спасал меня. Чимин усмехнулся, но эта усмешка вышла слишком кривой и слишком усталой, чтобы быть настоящей. — Ужасный из меня спасатель. — Очень драматичный, — отозвался Тэхён, и, к его удивлению, Чимин всё-таки коротко фыркнул, будто смех ещё не умер окончательно, просто забился в самый дальний угол его потрясённого сознания. Машина свернула к клинике, и к тому моменту, когда они вышли из такси, воздух уже стал заметно холоднее. Над входом тускло горела вывеска, за стеклянными дверями виднелся свет, белые стены и стойка администратора, за которой дежурила женщина в форме. Всё это выглядело почти болезненно нормальным — чистым, понятным, человеческим. Настолько нормальным, что Тэхёну на секунду захотелось просто остаться здесь, в этом стерильном свете, где проблемы всё ещё можно описать словами «ушиб», «обезвоживание», «стресс», а не «труп», «пистолет» и «мы убежали». Внутри было тепло. Котёнка у них приняли быстро, и этот процесс — короткий опрос, осторожные руки врача, профессиональный взгляд, просьба подождать немного — снова дал Тэхёну ту спасительную иллюзию, что не весь мир сошёл с ума окончательно. Пока маленькое дрожащее существо уносили в смотровую, он стоял у стойки, слушал голос врача, кивал, отвечал на вопросы и чувствовал, как Чимин рядом наконец начинает дышать чуть ровнее. Но спокойствие держалось недолго. Пока они сидели на пластиковых стульях в зоне ожидания, где тихо гудел автомат с напитками и пахло антисептиком, телефоны обоих лежали перед ними на коленях, как две маленькие бомбы замедленного действия. Никто из них пока не решался сделать то, что рано или поздно всё равно придётся. Позвонить в полицию. Сообщить о девушке. О бармене. О баре. О том, что они видели. Чимин сидел, уставившись в тёмный экран своего телефона, и выглядел так, будто готов одновременно и нажать на вызов, и разбить устройство об пол, лишь бы не быть тем, кто произнесёт всё это вслух. — Мы не можем просто сделать вид, что ничего не было, — сказал он наконец. Тэхён опустил взгляд. — Я знаю. — Но если мы позвоним… — Чимин замолчал, сжал пальцы сильнее и всё же договорил: — Нас спросят, почему мы убежали. На это у Тэхёна не было хорошего ответа. Потому что правда звучала бы жалко, истерично и слишком правдиво. Потому что им было страшно. Потому что бармен с пистолетом и мёртвая девушка в туалете — не та сцена, после которой ты спокойно остаёшься на месте и ждёшь, пока приедет полиция. Потому что что-то в самом баре, в его тишине, в его лжи, в странном взгляде бармена, в словах незнакомца о Хосоке уже с самого начала подсказывало: всё здесь слишком грязно, чтобы закончиться по правилам. Тэхён провёл ладонью по лицу. И именно в этот момент его телефон, лежащий экраном вниз на коленях, коротко завибрировал. Один раз. Потом сразу второй. Он нахмурился, перевернул мобильный и в ту же секунду почувствовал, как внутри всё неприятно сжалось. Сообщение пришло с незнакомого номера. Без подписи. Без лишних слов. Только короткая строчка: Не звоните в полицию. Тэхён замер. Чимин сразу заметил это и повернул голову. — Что? Тэхён ничего не ответил сразу. Только медленно показал ему экран. И этого было достаточно, чтобы в тёплом, безопасном свете клиники воздух между ними снова стал холодным.

***

К тому моменту, когда город окончательно утонул в вечерних огнях, Рейден уже не чувствовал в себе ни малейшего желания ехать за город, слушать ворчание Соён, сидеть за длинным столом под мягким светом ламп и делать вид, будто этот вечер мог сложиться нормально. Машина стояла всё там же, у обочины, но атмосфера внутри салона изменилась так резко, что даже воздух, казалось, стал плотнее. Хосок сидел впереди, боком развернувшись к Чонгуку, и всё ещё сжимал в руке телефон, будто не до конца верил, что запись с камер действительно показала именно это. Намджун на заднем сиденье больше не выглядел расслабленным. Он чуть подался вперёд, одной рукой упираясь в спинку переднего кресла, и молчал с тем выражением лица, которое всегда появлялось у него в моменты, когда ситуация переставала быть просто неприятной и переходила в разряд опасных. А Чон сидел неподвижно, глядя вперёд через лобовое стекло так, будто вообще не видел ни улицы, ни света фонарей, ни людей, проходящих мимо машины. Перед глазами у него снова и снова вспыхивала запись. Омега, идущий по коридору, исчезающий за дверью туалета. Второй парень, появляющийся следом. А потом — оба выбегают из бара так, словно за ними захлопывается не просто дверь, а сама возможность остаться невиновными. Чонгук слишком хорошо знал, как выглядят люди после настоящего страха. Он видел это слишком часто, чтобы ошибаться в мелочах, и всё же сейчас его раздражало именно то, что одной только этой записи было недостаточно для окончательного вывода. Страх бывает у всех разный. У невиновных — когда они впервые сталкиваются с чужой смертью. У виновных — когда понимают, что не успели зачистить следы так быстро, как рассчитывали. И чем дольше Чонгук смотрел на искажённые движением лица этих двоих, тем сильнее внутри него поднималось холодное, неприятное ощущение, что он уже снова упирается в одну и ту же точку. В одного и того же человека. Вчера ночью Хосок, пьяно, раздражающе уверенно и до нелепого настойчиво, твердил ему, что светловолосый омега из клуба слишком уж похож на описание свидетеля, которое дали люди после убийства в переулке. Тогда Чонгук отмахнулся. Решил, что Хосок, как обычно, цепляется за первую яркую деталь, потому что усталость, шум клуба и привычка искать смысл даже там, где его нет, давно стали частью его характера. Тот парень действительно выглядел слишком нелепо, слишком открыто и слишком не к месту рядом со всей этой ночью, чтобы всерьёз принять его за человека, который видел убийство и дожил до следующего дня в здравом уме. Но теперь этот же парень снова возникал в чужой крови. Снова. И именно это ломало всё. Потому что один раз — случайность. Два — уже узор. Чон медленно провёл пальцем по краю руля, продолжая смотреть вперёд. Он не знал, был ли этот омега тем самым свидетелем. Не знал, действительно ли Хосок вчера попал в точку. Но теперь уже не мог просто отмахнуться от самого факта: парень, похожий на свидетеля по описанию, второй раз за двое суток появляется там, где остаётся кровь. И на этот раз не где-то на улице, не вдалеке от чужого бардака, а прямо в баре перед дверью, за которой потом нашли мёртвую девушку. — Бармен пришёл в себя? — спросил он наконец, не повышая голоса. Хосок кивнул не сразу, будто всё ещё мысленно прокручивал у себя в голове одно и то же. — Только что написали, проснулся, — ответил он. — Внятно почти ничего не сказал. Только злился, пытался встать и всё спрашивал, нашли ли уже их. — Их, — тихо повторил Намджун с заднего сиденья, и это слово в его голосе прозвучало тяжелее, чем следовало бы. Чонгук слегка повернул голову. — Он сказал именно так? — Да, — подтвердил Хосок. — Не «парня». Не «кого-то». Именно «их». Теперь в машине стало ещё тише. Потому что это уже звучало слишком конкретно для простой случайности. Альфа откинулся на сиденье чуть глубже, но это движение не имело ничего общего с расслабленностью. Наоборот — в нём чувствовалась та опасная неподвижность, которая появлялась у него всякий раз, когда внутри картина начинала складываться слишком быстро. Не до конца, не идеально, но уже достаточно, чтобы в ней можно было разглядеть направление. Он снова вспомнил запись. Сначала омега. Потом второй парень. Потом слишком быстрый побег. Слишком панический для обычной драки. Слишком резкий для людей, которые просто нашли что-то страшное и растерялись. И если раньше в этом ещё можно было оставить место для сомнений, то теперь рядом с записью уже стояли другие факты: мёртвая девушка, бармен с оружием, попытка остановить их, удар по голове и бегство. Чонгук слишком долго жил в мире, где людей редко судят по красивым словам и почти никогда — по лицам. Он давно знал, как часто внешняя нелепость оказывается лучшей маской, а открытый взгляд — самым удобным способом не вызывать подозрений. — Если это не они, — тихо сказал Намджун, будто продолжал мысль, которая и так уже жила в салоне, — тогда объясни, почему они вообще там оказались. Хосок сжал телефон сильнее. — Они могли просто влезть не туда, — возразил он, но сам, кажется, не очень верил в собственные слова. Чонгук перевёл на него взгляд. И этого оказалось достаточно, чтобы Хосок замолчал. Потому что ответ был слишком простым. Слишком неприятным. Обычные люди не оказываются дважды подряд в центре грязных историй. Не на его территории. Не так близко ко всему сразу. — Ты сам вчера сказал, что он похож на свидетеля, — произнёс Чон спокойно, но Хосок всё равно невольно напрягся. — Сегодня этот же парень снова оказывается рядом с кровью. И теперь рядом с ним уже не переулок, а мёртвая девушка. Хосок отвёл взгляд, упираясь затылком в спинку сиденья. — Я знаю. — Тогда перестань цепляться за то, как он выглядел у клуба, — ровно продолжил Чонгук. — Это больше ничего не значит. Потому что и правда не значило. Ни растрёпанные волосы. Ни пьяный вид. Ни котёнок в руках. Всё это переставало быть аргументом, когда человек второй раз оказывался в центре чужой смерти. Более того — именно это теперь начинало раздражать Чонгука сильнее всего. Слишком удобный образ. Слишком чистая внешность для такой грязной сцены. И слишком знакомый почерк, чтобы не вспомнить Хан Сока. Хан Сок никогда не любил грубую силу, если можно было использовать что-то тоньше. Молодых. Лиц, которым хочется верить. Тех, на кого не посмотришь как на угрозу с первого взгляда. Если этот омега и его друг действительно оказались под ним, то в этом не было ничего удивительного. Скорее наоборот — это было бы очень в его стиле. Засунуть в чужую систему не громких отморозков, а двух мальчишек, на которых изначально не хочется думать. А потом оставить их рядом с телом и смотреть, как противник будет тратить время, отделяя маску от сути. — Я думаю, — сказал Чонгук после короткой паузы, — что либо они сами убрали девушку, либо должны были передать её кому-то ещё. Но что-то пошло не так. Намджун медленно кивнул. Он не спорил. Потому что эта версия ложилась слишком ровно: один заходит первым, второй идёт следом, в туалете уже труп или момент, близкий к нему, бармен вмешивается, происходит конфликт, один из них бьёт его по голове, и оба срываются раньше, чем успевают убрать следы. Хосок, в отличие от Намджуна, всё ещё выглядел человеком, который внутренне сопротивляется именно потому, что вчера видел Тэхёна слишком близко и теперь не хотел до конца принимать, что та нелепая, растерянная фигура у клуба может быть частью чего-то куда более тёмного. Но Хосок был не глупым. И понимал, что факты уже начинают давить слишком сильно. — В баре никто девушку раньше не видел, — сказал он после долгой паузы, заглядывая в переписку на телефоне. — Пришла одна. Почти ни с кем не говорила. Через несколько минут ушла в туалет. — Значит, шла к кому-то, — сказал Намджун. — Или её туда вывели, — тихо добавил Чонгук. Это было уже неважно. Важно было другое: когда её нашли, рядом с ней уже были следы этих двоих. И если до этого Чон лишь внутренне отмечал Тэхёна как странную повторяющуюся фигуру, то теперь окончательно перестал видеть в нём нелепую случайность. Теперь он видел след. Пока ещё не до конца понятный. Но уже точно ведущий куда-то. И, скорее всего, — к Хан Соку. — Мне нужны их имена, — произнёс он спокойно. Хосок сразу вскинул взгляд. — Подниму камеры с улицы. — И всё по бару, — добавил Чонгук. — Кто их видел. Кто слышал, как они обращались друг к другу. Кто наливал им. Что заказывали. Во сколько пришли. Во сколько ушли. Всё. Намджун уже доставал телефон. — Юнги подключу сразу, — сказал он. — Если один из них и правда студент, мы найдём его быстрее, чем он поймёт, что его ищут. Чонгук ничего не ответил. Он просто смотрел вперёд, в отражения света на стекле, и внутри него всё становилось жёстче, тише и холоднее. Ибо сейчас в нём уже оставалось только одно. Охота. Не за свидетелем. Не за случайным прохожим. А за двумя мальчишками, которые, возможно, только что унесли с собой чужую смерть и ещё не знали, насколько быстро за ними придут. Он медленно завёл двигатель. Мотор откликнулся мягким, дорогим урчанием. — На дачу без меня, — сказал Чонгук ровно. Хосок повернул к нему голову. — Ты серьёзно? Чон впервые за всё это время посмотрел на него так прямо, что вопрос отпал сам собой. — Если это люди Хан Сока, — произнёс он очень спокойно, — то к утру он либо спрячет их, либо вычистит следы. И я не собираюсь ждать, пока он сделает это первым. В салоне воцарилась тишина. Потому что все трое уже поняли: вечер закончился. Семейный ужин закончился. Поездка за город закончилась. И всё, что начиналось дальше, уже не имело ничего общего ни с традициями, ни с отдыхом. Машина плавно тронулась с места, вливаясь в поток вечернего Сеула, и вместе с этим внутри Чонгука окончательно исчезло всё лишнее. Осталась только цель. Найти их раньше, чем они исчезнут. И узнать, что именно Хан Сок решил сделать на его территории руками двух мальчишек с невинными лицами.

***

Сообщение продолжало светиться на экране так, будто нескольких слов оказалось достаточно, чтобы снова вернуть в их жизнь тот же липкий, ледяной страх, из которого они едва успели вынырнуть. Не звоните в полицию. Тэхён смотрел на эту строчку слишком долго, и чем дольше смотрел, тем сильнее внутри всё сжималось. Слова были короткими, почти сухими, без угроз, без подписи, без попытки напугать чем-то конкретным, но именно эта простота и делала их страшнее. Если бы там было что-то резкое, откровенно угрожающее, это можно было бы хоть как-то отнести к панике, к глупой попытке запугать. Но такая ровная, уверенная фраза означала только одно: тот, кто её отправил, не сомневался, что его и без того поймут правильно. Чимин, сидевший рядом, наклонился ближе, почти упираясь плечом в его плечо, и перечитал сообщение ещё раз, будто надеялся, что при втором взгляде слова сложатся во что-то менее опасное. — Это не может быть случайно, — сказал он тихо, и голос его, ещё недавно рваный от шока, теперь стал другим — напряжённым, собранным, почти злым. — Никто не мог просто так узнать, что мы собирались звонить. Тэхён медленно опустил телефон на колени. — Может, это блеф. Но даже ему самому эта версия не понравилась. Чимин сразу покачал головой. — Нет. Блеф выглядит иначе. Здесь… — он запнулся, подбирая слово, потом резко выдохнул. — Здесь ощущение, будто нас уже видят. Ким перевёл взгляд в сторону стеклянной двери клиники, за которой серый вечер окончательно превращался в дождливую ночь. На парковке блестел мокрый асфальт, по стеклу ползли длинные водяные дорожки, и всё это вдруг стало казаться не просто фоном, а чем-то враждебным, чужим, слишком открытым. Если их действительно видят, если кто-то знает, что они были в том баре, что нашли труп, что убежали и теперь сидят здесь, пытаясь решить, как поступить правильно, — значит, всё стало хуже, чем он думал. — С незнакомого номера? — спросил Чимин. Тэхён кивнул и снова поднял телефон. Номер был пустым, ничем не примечательным, без имени, без истории, без возможности понять, кто именно стоит за этими словами. — Позвоним? — предложил Чимин, но по тому, как он сам это сказал, было понятно: идея ему не нравится. Тэхён на секунду задумался. Представил, как они нажимают вызов. Как на том конце кто-то поднимает трубку. Или не поднимает. Или смеётся. Или молчит. Или уже знает, где они. — Нет, — сказал он наконец и сам удивился, насколько быстро пришёл к этому. — Если это тот, кто нас реально видит, мы только покажем, что сообщение сработало. Чимин скривился, но спорить не стал. Он только провёл ладонью по лицу, устало, резко, будто пытался стереть с себя всё напряжение этого дня. — Тогда что? — спросил он. — Сидим и делаем вид, что ничего не было? Тэхён опустил взгляд на экран, который уже начал тускнеть в его руках. — Не знаю. И это был первый по-настоящему честный ответ за весь вечер. Он действительно не знал. Не знал, кому можно верить. Не знал, стоит ли идти в полицию сразу или сначала попытаться понять, во что они вообще влезли. Не знал, связано ли это сообщение с барменом, с девушкой, с Хосоком, с тем незнакомцем из переулка или с чем-то ещё, чего они пока даже не видят. Но одна мысль становилась всё чётче: это уже давно не выглядело как случайная цепочка неудач. Слишком много чужих взглядов. Слишком много странных слов. Слишком много крови для двух дней жизни. Их разговор оборвал врач, вернувшийся из смотровой с той профессиональной усталой мягкостью, которая всегда почему-то действует почти успокаивающе, даже когда новости не особенно хорошие. Котёнка принесли завернутым в чистую тонкую пелёнку. Он выглядел всё ещё испуганным, измученным, но уже гораздо более живым, чем ночью в переулке. Один глаз оставался чуть припухшим, на боку выстригли шерсть там, где обрабатывали ушиб, а движения были осторожными, как у существа, которое ещё не решило, безопасен ли этот мир настолько, чтобы снова ему доверять. Тэхён поднялся сразу, аккуратно принимая маленькое тёплое тело на руки. И в эту секунду всё внутри него, натянутое до звона, чуть ослабло. Котёнок слабо шевельнулся, ткнулся мордочкой в сгиб его локтя и затих, словно окончательно решив, что здесь пока можно. — Серьёзных внутренних повреждений нет, — объяснил врач, поправляя очки и протягивая бумаги. — Ушибы, сильный стресс, обезвоживание. Сегодня ему нужен покой, тепло и наблюдение. Если будет вялость, рвота или судороги — сразу везите обратно. Тэхён кивнул, вслушиваясь в слова почти машинально. Чимин в это время уже подошёл к стойке, перехватил документы и, даже не спрашивая, сколько именно вышло, потянулся за кошельком. Делал он это с той привычной показной лёгкостью, которой обычно прикрывал заботу, особенно в моменты, когда чувствовал себя виноватым сильнее, чем хотел показать. — Я заплачу, — бросил он через плечо так, будто Тэхён вообще собирался спорить. Тэхён, прижимая котёнка к груди, только устало посмотрел на него. — Чимин. — Даже не начинай, — не оборачиваясь, отозвался тот. — Я уже оглушил человека вазой, дай мне хотя бы оплатить кошачью терапию как нормальному другу. Несмотря ни на что, у Тэхёна дёрнулся уголок губ. Именно в этот момент телефон Чимина, брошенный на стойку рядом с терминалом, снова завибрировал — один раз, потом второй, потом почти сразу третий. Чимин нахмурился, мельком посмотрел на экран, и лицо его заметно изменилось. — Отец, — пробормотал он уже совсем другим тоном. Тэхён сразу понял. Сегодня Чимин действительно должен был зайти к нему в больницу. Отец Чимина работал в отделе и сейчас, после всего, что случилось, наверняка уже не просто ждал сына, а успел изнервничаться до того состояния, когда звонки идут один за другим, потому что воображение рисует всё самое худшее. Чимин сжал телефон чуть сильнее. — Чёрт, — выдохнул он. — Я совсем забыл. Тэхён покачал головой. — Конечно забыл. Чимин поднял взгляд, и в глазах его сразу появилась знакомая упрямая решимость человека, который уже собирается спорить. — Я сначала отвезу тебя домой. — Нет. — Тэхён— — Чимин, — спокойно перебил он, и этот тон сработал лучше любого давления. — Иди к отцу. Серьёзно. Я сам вызову такси и доеду. — С тобой котёнок, ты еле стоишь на ногах, у тебя лицо такое, будто ты подрался с мусоровозом, а ты говоришь мне «иди»? — У меня всегда красивое лицо, — устало отозвался Ким. — Даже после мусоровоза. Чимин фыркнул, но напряжение в его лице не исчезло. — Мне не нравится это. — Мне тоже, — честно сказал омега. — Но если ты сейчас не пойдёшь, твой отец приедет сюда лично. А мне сегодня и без этого хватает неожиданных мужчин в моей жизни. На этот раз Чимин всё-таки рассмеялся — коротко, нервно, но искренне. Потом выдохнул, провёл рукой по волосам и кивнул так, будто соглашался не с Тэхёном, а с какой-то неизбежностью. — Напишешь, как доедешь. — Напишу. — И если снова увидишь хоть что-то странное, — Чимин сделал шаг ближе и посмотрел на него слишком серьёзно, — ты не будешь геройствовать, понял? Ким тихо усмехнулся. — После сегодняшнего? Поверь, я уже исчерпал лимит героизма на месяц вперёд. Чимин не улыбнулся. Только кивнул ещё раз, быстро сжал его плечо и, дождавшись, пока администратор вернёт карту, всё-таки ушёл — так же быстро, как всегда уходил, когда одновременно торопился и чувствовал, что оставлять близкого человека одного неправильно. Тэхён остался у входа в клинику один. С котёнком на руках. С тёплым светом за спиной. С дрожащим где-то в груди остаточным страхом, который так и не ушёл до конца. Когда автоматическая дверь разъехалась в стороны, влажный, прохладный воздух улицы сразу ударил в лицо. Дождь за это время успел усилиться. Он не лил стеной, но падал густо, ровно, превращая асфальт в чёрное зеркальное полотно, по которому скользили огни машин и вывесок. На тротуаре поблёскивали лужи, прохожие под зонтами двигались быстро, не поднимая глаз, а небо над городом было таким низким и тяжёлым, будто вот-вот опустится ещё ниже. Тэхён остановился под козырьком, осторожно придерживая одной рукой котёнка, а другой доставая телефон. Нужно было только вызвать такси. Просто вызвать такси, доехать домой, запереть дверь, накормить котёнка, лечь и хотя бы на несколько часов перестать думать. Он уже открыл приложение. Уже начал вбивать адрес. Уже почти поверил, что этот вечер, наконец, позволит ему просто уйти. И именно в этот момент чья-то рука резко, грубо вцепилась в ворот его куртки сзади. Тэхён даже не успел вскрикнуть. Его дёрнули назад с такой силой, что телефон едва не вылетел из пальцев, а котёнок испуганно пискнул у него на руках. Следующее мгновение превратилось в короткий, резкий хаос: чьи-то шаги, мокрый тротуар, тёмная стена сбоку, сильный рывок в сторону, от которого всё тело прострелило болью, и ощущение, что его буквально тащат прочь от света клиники в чёрный, узкий провал между домами. Он попытался вывернуться, ударить локтем, хотя бы зацепиться за что-то ногами, но хватка была слишком жёсткой, слишком уверенной. Его втолкнули в подворотню так быстро, что мир вокруг смазался в рваные пятна дождя, кирпича и холодного света неона, падающего откуда-то сверху. А потом его просто швырнули вниз. Мокрый асфальт больно ударил по коленям и ладоням. Телефон выскользнул и с глухим стуком отлетел куда-то в лужу. Котёнок, к счастью, остался прижатым к груди — Тэхён успел инстинктивно закрыть его собой, и теперь тот дрожал так сильно, что это ощущалось даже сквозь ткань куртки. Несколько секунд Ким просто не мог вдохнуть нормально. Потом резко поднял голову. И увидел его. Чонгук стоял в нескольких шагах напротив, под холодным дождём, который скользил по тёмной ткани его пальто и оседал в чёрных волосах влажным блеском. Лицо оставалось почти неподвижным, но в этой неподвижности не было ни вчерашнего отстранённого равнодушия, ни той странной тени интереса, что мелькнула в переулке у клуба. Теперь он смотрел иначе — жёстко, прямо, так, будто всё уже решил задолго до этой встречи. И от этого взгляда у Тэхёна внутри стало холоднее, чем от мокрого асфальта под ладонями. Альфа был один. И именно это Тэхён понял не сразу, а только спустя несколько долгих секунд, когда боль в ладонях, холод мокрого асфальта под коленями и тяжёлое, сбитое дыхание перестали заглушать всё остальное. В подворотне не было больше никого — ни шагов за спиной, ни чужих силуэтов в темноте, ни людей, которые обычно окружают таких, как он. Только дождь, серыми нитями падающий сверху, узкое пространство между стенами и мужчина, стоящий перед ним так спокойно, будто одного его присутствия более чем достаточно, чтобы держать ситуацию под полным контролем. Ким так и остался на асфальте. Одной рукой он всё ещё инстинктивно прижимал к груди котёнка, стараясь прикрыть его от дождя и от мира вообще, другой — упирался в землю, чувствуя, как холод и влага медленно пробираются сквозь ткань рукава к коже. Колени уже промокли насквозь, в боку ныло тупо и зло, а унизительное ощущение того, что его только что швырнули сюда, как ненужную вещь, всё ещё жило в мышцах, в горле, под кожей. Чонгук подошёл ближе. Не быстро. Не резко. Просто сделал несколько шагов, и Тэхён вдруг слишком остро почувствовал, как сильно меняется воздух, когда этот человек оказывается рядом. В нём не было суеты, не было той бессмысленной агрессии, которой любят давить слабые, не было даже откровенной ярости. Только тяжёлая, почти ледяная уверенность, от которой становилось понятно: если он решил что-то сделать, он сделает это без крика, без лишних слов и безо всяких сомнений. — Я уже отпустил тебя один раз, — произнёс он негромко, останавливаясь прямо перед Тэхёном. Голос у него был низкий, ровный, и именно эта ровность пугала больше всего. — У клуба. Этого хватило. Тэхён вскинул на него взгляд. Дождь стекал по челке на глаза, по шее, под ворот куртки, но сейчас он почти не чувствовал холода. Всё внимание было сосредоточено только на человеке напротив, на его лице, слишком спокойном для того, кто выдернул его с улицы посреди дождя, на тонкой тени влаги на скулах, на взгляде, в котором уже не осталось ни вчерашнего равнодушного интереса, ни той странной сдержанности, с которой он смотрел на него в переулке. Теперь в этом взгляде было подозрение. Жёсткое. Прямое. Почти осязаемое. — Я не понимаю, о чём ты, — выдохнул Тэхён, и собственный голос прозвучал злее, чем он рассчитывал. Наверное, потому, что страх всегда цеплялся в нём за злость раньше, чем за слабость. Чон ничего не ответил. Вместо этого он медленно опустился перед ним на корточки — плавно, без спешки, так, что расстояние между ними сократилось до невозможного. Теперь Тэхён видел его слишком близко: капли дождя на тёмных ресницах, тонкую влажную прядь, упавшую на лоб, линию рта, жёсткую и неподвижную, тень от воротника кожанки у шеи. От него пахло дождём, холодным воздухом, табаком и чем-то ещё — дорогим, тёмным, таким же опасным, как сам его голос. Тэ невольно замер. Не потому, что хотел. Просто тело слишком хорошо чувствовало опасность. Рейден смотрел на него в упор, так внимательно, будто пытался не просто рассмотреть лицо, а вскрыть его, вытащить наружу всё, что Тэхён не сказал бы добровольно. — Тогда я объясню, — произнёс он очень тихо. И в следующую секунду Тэхён увидел движение. Быстрое. Короткое. Почти незаметное. Рука Чонгука скользнула к поясу, и прежде чем Тэхён успел отшатнуться, холодный металл уже упёрся ему в висок. Мир в ту же секунду сузился до одной точки. До этого прикосновения. До этого веса. До ледяной, чужой, бездушной твердости, от которой внутри всё сжалось так резко, что на миг стало трудно дышать. Ким не вскрикнул. Только судорожно втянул воздух, и этого короткого, предательского звука оказалось достаточно, чтобы самому почувствовать собственный страх. Котёнок у него на руках тихо, жалобно пискнул, будто уловил перемену раньше, чем понял её. — Кто ты? — спросил альфа, не отводя взгляда. Пистолет не давил сильнее, но и не двигался ни на миллиметр. Всё в нём — и в голосе, и в лице, и в этой страшной, безупречной неподвижности — говорило о том, что он не играет. — На кого работаешь? Тэхён смотрел на него широко раскрытыми глазами, уже не пытаясь прятать ни злость, ни растерянность, ни тот голый ужас, который холодным потом проходил по позвоночнику. — Я ни на кого не работаю, — выдохнул он. — Ты псих. На короткое мгновение в глазах Чонгука мелькнуло что-то тёмное. Не гнев. Скорее, слабая тень раздражённого интереса. Как если бы он слышал подобное уже слишком много раз, чтобы реагировать сильнее, но всё же не до конца верил именно этому ответу. — Плохой ответ, — произнёс он спокойно. Пальцы Тэхёна сильнее сжались на мокрой ткани куртки котёнка. Колени неприятно скользили по асфальту, ладонь начала неметь от холода, а пистолет у виска будто вытягивал из воздуха весь кислород. — Я был в баре, ясно? — сорвано сказал он, уже не понимая, что именно страшнее — молчать или говорить. — Я нашёл там девушку. Бармен приставил к моей голове оружие. Чимин его ударил. Мы просто сбежали. Чон слушал, не перебивая. Только взгляд его оставался всё таким же тяжёлым, слишком внимательным, слишком недоверчивым. — Чимин, — повторил он медленно. — Друг? — Да. — И ты случайно второй раз подряд оказываешься рядом с кровью? Эти слова ударили почти так же резко, как металл у виска. Тэхён замолчал. Потому что в чужом голосе впервые прозвучало то, чего он до этого не мог уловить до конца: этот человек не просто угрожает. Он уже сделал вывод. Уже сложил внутри себя картину, в которой омега виноват, даже если ещё не решил, в чём именно. — Послушай меня, — выдохнул Тэхён, чувствуя, как в груди всё начинает дрожать уже не только от страха, но и от бессилия. — Я не знаю, что ты себе напридумывал, но я никого не убивал. Чон смотрел ещё несколько секунд. Потом очень медленно, почти лениво, убрал пистолет. Не сразу далеко — сначала просто отстранил его от виска, и только тогда Тэхён по-настоящему почувствовал, насколько сильно всё это время был напряжён, потому что тело едва не повело вперёд от одного только исчезновения давления. Затем Чонгук так же спокойно вернул оружие обратно за пояс, будто речь шла не о том, что секунду назад могло оборвать всё. Но облегчение длилось недолго. Потому что в следующую секунду его пальцы вцепились Киму в ворот куртки. Резко. Жёстко. Настолько уверенно, будто ткань, кожа и само тело под ней давно уже перестали быть чем-то, что требует осторожности. Тэхён дёрнулся почти рефлекторно, но хватка только усилилась. Чонгук потянул его вверх силой, заставляя подняться с мокрого асфальта, и от этого рывка у Тэ перехватило дыхание — не только от боли в боку, не только от неожиданности, но и от самой этой близости, от того, как чужие пальцы сжимают ткань у горла, как их лица оказываются почти рядом, как дождь стекает с волос альфы ему на щёку. В этом прикосновении не было ничего мягкого. Ничего, что можно было бы назвать бережностью. И всё же Тэхён слишком остро почувствовал его — тепло ладони сквозь мокрую ткань, силу в пальцах, запах табака и дождя, тяжесть чужого присутствия так близко, что стало трудно понять, от чего сильнее сбивается дыхание: от страха или от чего-то ещё, ещё более злого и непонятного. — Тогда поедешь и объяснишь всё ещё раз, — тихо сказал Чон ему почти в лицо. Тэхён не успел ответить. Мужчина уже тащил его за собой — быстро, без права вывернуться, через дождь, через сырой блеск подворотни, к дороге, где у обочины стояла тёмная машина. Котёнка Тэхён всё ещё держал у груди так отчаянно, будто это было единственное, что оставалось сейчас только его. Он пару раз попытался вырваться, упёрся кроссовком в мокрый асфальт, стиснул зубы, выдохнул что-то злое, почти сорванное, но это ничего не изменило. Чон даже не обернулся на его сопротивление, только сильнее дёрнул вперёд, и от этой спокойной силы становилось ещё хуже. Ким ненавидел каждую секунду этой сцены — ненавидел собственную беспомощность, ненавидел его руки на своей одежде, ненавидел этот голос, эту самоуверенность, эту жестокую, давящую власть, — и вместе с этим слишком остро чувствовал самого Чонгука рядом. Его движение. Его тепло под дождём. Его ладонь. Его запах. Его взгляд, брошенный вскользь, но всё равно будто касающийся кожи. Машина стояла совсем близко. Чон дёрнул заднюю дверь на себя, почти не замедляясь, и в следующую секунду с силой впихнул Тэхёна внутрь. Тот ударился бедром о край сиденья, ладонью — о кожаную обивку, едва не выпустив из рук котёнка, и только чудом удержался, сразу сворачиваясь вокруг маленького тела, чтобы снова прикрыть его собой. Дверь за ним захлопнулась тяжело, глухо, отрезая шум дождя почти полностью. А уже через секунду Тэхён понял, что сегодня его просто так точно не отпустят.

***

Подсобка встретила его не просто тишиной — густой, сырой пустотой, в которой даже собственное дыхание начинало звучать как что-то слишком громкое и лишнее. Чон втолкнул его туда так же, как тащил всю дорогу от машины до служебного входа клуба: молча, жёстко, без суеты, будто это было не живое, упрямое, промокшее до нитки существо с дрожащим котёнком на руках, а одна из тех проблем, которые он привык переносить с места на место чужими руками или, если нужно, своими собственными. Тэхён едва успел удержаться на ногах, когда его буквально швырнуло внутрь, и в следующее мгновение дверь за спиной уже захлопнулась с таким глухим, окончательным звуком, что по позвоночнику неприятно прошёлся холод. Он остался один. На несколько секунд — только с мокрой одеждой, прилипшей к телу, с дрожью в руках, с болью в боку, с котёнком, который испуганно забился глубже ему под локоть, и с этим маленьким, тесным пространством, где пахло пылью, деревом, старым текстилем, сыростью и чем-то металлическим, едва уловимым, но от этого только более неприятным. Под потолком горела одна жёлтая лампа, тусклая и утомлённая, словно ей самой надоело освещать чужие грязные тайны. У стены стояли коробки с алкоголем, ящики с расходниками, сложенные друг на друга стулья, рулоны салфеток, швабры, какие-то старые вывески, снятые, видимо, после прошлых ремонтов, и всё это делало помещение похожим на место, куда сваливают ненужное до тех пор, пока оно снова не понадобится. Тэхён медленно осел на край старого дивана, стоявшего у стены, и только тогда почувствовал, насколько его трясёт. Не красиво, не киношно, не так, как это показывают в дешёвых драмах, где человек после шока выглядит трагично и почти эффектно. Его трясло мелко, мерзко, по-настоящему: от холода, от страха, от злости, от унижения, от того, как мокрая ткань облепила кожу и как до сих пор жгло под горлом там, где альфа держал его за шиворот. На запястьях словно оставались фантомные следы чужих пальцев, на виске — память о холоде пистолета, а в груди всё ещё билось то тупое, рваное осознание, что события последних часов уже давно вышли за пределы чего-то, что можно просто пережить, выспаться и забыть. Он опустил взгляд на котёнка. Тот дрожал не меньше него самого, маленький, жалкий, слипшийся от дождя, притихший до той степени, когда уже не мяукают от страха, а просто жмутся к теплу, которое нашли. — Всё хорошо, — выдохнул Тэхён автоматически, хотя сам в это не верил ни на секунду. — Всё хорошо, маленький. Я с тобой. Ложь прозвучала тихо, почти нежно. И именно поэтому резанула по горлу сильнее всего. За дверью послышались шаги, приглушённые, тяжёлые, потом короткий щелчок замка или, может быть, просто металлической защёлки — Ким не был уверен. А потом всё стихло. По ту сторону двери клуб жил какой-то другой жизнью. Точнее, не жил — дышал затихшим, настороженным телом, в котором музыка больше не гремит, люди не смеются, стаканы не звенят, а свет, оставшийся над баром и в коридорах, нужен уже не для веселья, а для разбора чего-то гораздо более тёмного. Тэхён не видел этого, но чувствовал почти кожей: пустой зал, выключенный звук, закрытые двери, люди, которые говорят тише обычного, потому что знают — пока не стоит шуметь. А Чон в это время уже шёл обратно к барной стойке. Он не оглянулся ни разу. Не потому, что не сомневался в том, что дверь закрыта или что мальчишка не попытается выломать её голыми руками, — просто потому, что не видел в этом смысла. Подсобка была заперта. Клуб закрыт. Люди на входах предупреждены. И всё, что сейчас мог сделать Тэхён, — это сидеть там, мокрый, злой, перепуганный, и ждать, пока о нём решат, как решают о вещах, внезапно оказавшихся слишком важными, чтобы оставить их без внимания. Основной зал клуба выглядел непривычно пустым. Без музыки и толпы он казался крупнее, холоднее, почти голым. Неон над баром горел вполсилы, окрашивая полированное дерево стойки в глухие красно-синие оттенки, по полу ещё тянулись влажные следы недавней беготни, а у дальних столиков лежала та странная, вымершая тишина, которая бывает только в местах, слишком быстро вырванных из нормального ритма. Чон сам закрыл сегодня клуб, велел развернуть всех, кто уже успел бы подойти к входу, и никого не пускать внутрь, пока здесь не закончится то, что он сам про себя уже давно перестал называть просто «разбором». За стойкой были все. Юнги сидел ближе к краю, опираясь локтем о тёмное дерево, и в его спокойствии было то редкое, обманчивое отсутствие суеты, которое у посторонних часто вызывало ошибочное ощущение, будто ему всё равно. Но Чонгук слишком долго знал его, чтобы не видеть главное: Юнги сорвался из семейного коттеджа не потому, что хотел помочь Хосоку прикрыть бар или потому, что беспокоился о клубе как о бизнесе. Он приехал потому, что история со студентами, трупом и пистолетом слишком быстро стала походить на нечто, что уже нельзя оставлять только на плечах Хосока. Рядом с ним стоял стакан с недопитым виски, но Юнги к нему почти не прикасался. Внимание его было сосредоточено на планшете, где шли записи с уличных камер, на телефоне, на бумагах, на именах, на маршрутах — на всём сразу, как это всегда бывало, когда хаос нужно было перевести в систему. Намджун расположился чуть дальше, там, где свет падал прямо на стол. Перед ним лежало разобранное оружие — несколько пистолетов, магазин, чистящие салфетки, масло, тонкие металлические инструменты. Он работал с этой холодной аккуратностью, которая почти завораживала: медленно, без лишних движений, протирая дуло, проверяя затвор, разбирая и снова собирая детали так, будто не просто занимал руки, а выстраивал себе внутренний порядок через металл и точность. Его лицо оставалось спокойным, но в самом этом спокойствии уже жило раздражение человека, которого вытащили из одного вечера в другой, более грязный и куда менее предсказуемый. Хосок сидел ближе всех к Чонгуку, опираясь бедром о стойку и сжимая телефон так, словно тот сам по себе был частью всей этой неприятной истории. От похмельной ленивости не осталось почти ничего. Он выглядел собраннее, злее и одновременно усталее — как человек, который уже успел раз сто мысленно прокрутить один и тот же вопрос: в какой именно момент его бар, его люди и его решение вчера вывести под свет одного подозрительного омегу превратились в проблему такого размера. Чон остановился напротив них и только тогда стянул с себя мокрую кожанку, небрежно бросив ее на спинку ближайшего стула. — Ну? — спросил он коротко. Юнги первым поднял взгляд. — Имя — Ким Тэхён, двадцать один, — произнёс он спокойно, проводя пальцем по экрану планшета. — Студент ветеринарного факультета. Третий курс закончил только что. Живёт один в квартире умерших родителей. Судя по всему, без особых проблем в прошлом. Подработки, практика, обычная жизнь. Именно это в Юнги всегда было удобно: он никогда не украшал факты, не делал из них драму раньше времени, не путал догадки с информацией. — Второй — Пак Чимин, — продолжил он. — Тоже студент ветеринарного факультета. Ближайший друг. Тут уже сложнее. Хосок тихо выдохнул, а Намджун, не отрываясь от пистолета, произнёс: — Его отец. Юнги кивнул. — Отец работает в полиции. Не самый мелкий уровень. Второй папа в больнице, где, по последним данным, Чимин и был уже после бара, — он бросил короткий взгляд на Чонгука. — Забрать его сейчас — плохая идея. Рейден медленно провёл ладонью по челюсти, обдумывая услышанное. Это осложняло всё. Не потому, что он боялся полиции как таковой — страх был плохим советчиком в его мире и никогда не приводил к власти. Но люди, у которых есть прямой, домашний, каждодневный доступ к отделам, сводкам, процедурам и правильным звонкам, всегда были неудобнее других. Особенно когда речь шла о мальчишке, которого можно было либо спугнуть, либо заставить сделать одну глупость слишком рано. — Значит, сейчас только этот, — негромко сказал Намджун, вставляя собранный пистолет обратно в кобуру, лежащую рядом. Хосок скривился. — Он не выглядит как тот, кто сможет долго молчать, если его нормально прижать. Чонгук перевёл на него взгляд. — Вчера ты говорил, что он не похож на человека, который знает, во что влез. Хосок раздражённо провёл ладонью по лицу. — Вчера я видел пьяного омегу, который чуть не полез драться с увесистым мужиком, — отрезал он. — Сегодня я вижу того же самого мальчишку в туалете рядом с трупом. Прости, если моё первое впечатление немного скорректировалось. Юнги молча листнул ещё один файл. — К тому же, — добавил он спокойнее, — Хосок был прав хотя бы в одном. По возрасту, внешности и общему описанию Тэхён действительно совпадает со свидетелем той ночи. Не факт, что это он. Но совпадение уже неприятное. Чон опустил взгляд на мокрую поверхность стойки, где от его кожанки успела натечь тонкая тёмная лужица. Вот именно это и не давало ему покоя. Не факт. Но слишком близко, чтобы отмахнуться. Вчера Хосок почти насильно притащил к нему этого мальчишку под видом проверки: «смотри, он подходит под описание». Тогда Чонгук решил, что это ошибка. Сегодня этот же мальчишка опять оказался в центре истории, в которой уже не только кровь на асфальте, но и труп в туалете, бармен с оружием, побег, а теперь ещё и его собственное имя, вытянутое Юнги из университетских списков. Слишком много для одной случайности. Слишком много для двух дней. — Чимина не трогаем, — сказал Чонгук после короткой паузы. — Пока. — Согласен, — кивнул Юнги. — С отцом в полиции лучше не шуметь раньше времени. Но это не значит, что его не надо держать в поле зрения. — Уже держим, — отозвался Намджун, откинувшись на спинку стула. — Один из моих людей сидит возле больницы. Если мальчишка попытается играть в героя или сорвётся куда-то ночью, мы узнаем. Хосок поставил локти на стойку и тяжело выдохнул. — Ладно. Допустим. Но что делать с этим? — он кивнул в сторону служебного коридора, за которым сидел Тэхён. — Если он реально просто перепуганный студент, которого мотает по чужому дерьму, мы сейчас только глубже его в это втащим. Чон поднял на него глаза. — А если нет? Хосок замолчал. Потому что вопрос был слишком точным. А если нет? Если этот мальчишка — не просто нелепая жертва чужой ночи, а связующее звено? Если он действительно работал на Хан Сока или, по крайней мере, уже был кем-то использован так плотно, что сам не замечал, в чьей ладони сидит? Если девушка в туалете погибла из-за встречи, к которой он имел отношение? Если бармен пытался остановить именно их не потому, что они нашли труп, а потому что должны были исчезнуть вместе со всей этой историей? Чонгук слишком давно жил среди людей, которые либо врали слишком хорошо, либо слишком убедительно выглядели потерянными. И опыт подсказывал: невинность на лице не значит ничего, если вокруг уже дважды появляется кровь. Юнги отложил планшет и потянулся за стаканом, делая маленький глоток. — Ты уже решил, Чон, — заметил он без вопроса. — Да, — сказал он просто. Намджун усмехнулся без тени веселья. — Тогда, может, перестанем делать вид, что это обсуждение и всё ещё может закончиться иначе? В этой фразе не было вызова, только усталая ясность. И за стойкой действительно на секунду стало проще дышать — не потому, что решение нравилось хоть кому-то, а потому что перестало висеть в воздухе, неопределённое и вязкое. Чонгук опёрся ладонью о край стойки и чуть наклонился вперёд. — Мы берём только Тэхёна, — произнёс он ровно. — Без лишнего шума. Без следов. Пока. Я хочу услышать, что он скажет сам. Если врёт — пойму. Если играет — тоже. Если за ним Хан Сок, это вскроется достаточно быстро. Хосок провёл пальцами по лбу. — А если он реально просто дурак, который дважды влез не туда? — Тогда ему не повезло, — спокойно ответил Чон. Эти слова повисли в воздухе тяжело и окончательно. Потому что в них и заключалась вся правда их мира: иногда одного невезения достаточно, чтобы тебя затянуло туда, откуда обратно выходят уже не тем человеком. За служебной дверью было тихо. Слишком тихо, чтобы кто-то из них не думал об этом хотя бы краем сознания. Тэхён сидел там сейчас один — мокрый, замёрзший, загнанный в угол, уже, возможно, проклинающий себя, Чимина, бар, клуб, Хосока и весь Сеул разом. С разбитой губой. С тем типом лица, на который с первого взгляда не хочется вешать ни убийство, ни чужую игру, ни след Хан Сока. И, возможно, именно это раздражало Чонгука больше всего. Потому что он не любил, когда факт и впечатление так упрямо не совпадают. Хосок первым нарушил затянувшееся молчание. — Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны? — спросил он, глядя на Чонгука внимательнее, чем обычно. — Мальчишка мокрый, весь побитый, с этим проклятым котёнком, который теперь уже, кажется, будет сниться мне в кошмарах, а ты смотришь на него так, будто он тебе лично подложил труп под дверь. Чон медленно повернул голову. И Хосок, кажется, сразу понял, что сказал лишнее или, точнее, слишком прямо. Но поздно. Потому что в глазах альфы на короткий миг мелькнуло то самое тёмное раздражение, которое всегда появлялось, когда кто-то случайно попадал слишком близко к его собственным мыслям. Да, именно так это и выглядело. Нелепо. Почти абсурдно. И всё же Рейден не отводил от этой нелепости глаз уже второй день подряд. Намджун, заметив это, тихо поставил собранное оружие в сторону и поднялся из-за стола. — Либо мы идём и выбиваем из него правду, либо сидим здесь до утра и обсуждаем кошачий фактор в уголовных делах, — сказал он ровно. — Лично я за первый вариант. Юнги тоже встал, медленнее, но без лишних слов. Хосок выдохнул сквозь зубы и потянулся за сигаретами. — Ладно, — пробормотал он. — Пошли посмотрим на твою катастрофу в мокрой куртке. Чон ничего не ответил. Он только взял со стойки ключ от подсобки и, на секунду задержав пальцы на холодном металле, почувствовал, как внутри всё окончательно собирается в одну прямую, жёсткую линию. Теперь уже без коттеджей. Без Соён. Без семейного ужина. Без попыток сделать вид, что эта ночь ещё может свернуть в сторону чего-то нормального. Осталась только дверь. Мальчишка за ней. И правда, которая либо раскроется сейчас, либо заставит их копать гораздо глубже, чем всем бы хотелось.