Blood Between Neon

«Есть люди, которые входят в твою жизнь не через дверь, а как выстрел в темноте — резко, больно и навсегда меняя тишину»

Часть 5

Когда дверь подсобки наконец открылась, Тэхён не сразу поднял голову. К тому моменту он уже успел промёрзнуть так сильно, что холод перестал ощущаться как нечто отдельное и просто разлился по телу ровным, тупым оцепенением. Мокрая ткань куртки прилипла к плечам и спине, джинсы тянули вниз тяжёлой сыростью, волосы всё ещё капали на виски и шею, а в маленьком помещении с тусклой лампой под потолком время успело потерять привычную форму. Минуты здесь не шли — они висели, густые, вязкие, как запах пыли, сырого дерева и старого текстиля, забившегося в коробки у стены.Котёнок, которого он всё это время держал на руках, наконец чуть успокоился и теперь сидел, свернувшись в плотный, мокрый комок у него под локтем, время от времени едва заметно вздрагивая во сне. Это маленькое тёплое существо оставалось единственным, что удерживало Тэхёна от окончательного срыва. Если бы не он, если бы не необходимость хотя бы кого-то сейчас защищать, Тэхён, возможно, уже начал бы колотить в дверь, орать, угрожать, делать хоть что-то, лишь бы не сидеть в этом липком ожидании. Но вместо этого он молчал. Слушал. И думал слишком много. О баре. О мёртвой девушке. О сообщении. О том, как Чимин остался один. О том, как легко чужие руки вцепились в его одежду у клиники. О том, как спокойно мужчина приставил пистолет к его виску, будто это был не последний аргумент, а первый. И именно из-за этого сейчас сильнее всего хотелось не кричать, а смотреть ему в лицо, когда он снова появится, и не отводить взгляд. Дверь распахнулась резко. Ким поднял голову. Первым в комнату вошёл свет из коридора — холодный, ярче здешнего, режущий глаза после полумрака. Следом появился силуэт, а потом и сам Чонгук, и в ту же секунду тесная подсобка словно стала ещё меньше, ещё ниже, ещё плотнее, будто одного его присутствия хватало, чтобы вытеснить отсюда весь воздух. Он был уже без кожанки. Только в тёмной рубашке с расстёгнутым воротом, с влажными после дождя волосами и с тем выражением лица, в котором не осталось ни капли вчерашнего равнодушного интереса. Теперь всё в нём было слишком ясным. Слишком собранным. Слишком опасным. Он вошёл не спеша, но в его спокойствии не было ни мягкости, ни усталости — только та пугающая уверенность человека, который уже всё решил и теперь просто ждёт, сколько времени уйдёт на то, чтобы другой это понял. За его спиной мелькнул Хосок, чуть дальше — Намджун, ещё дальше, в глубине коридора, остался Юнги. Они не входили сразу, не окружали, не создавали дешёвую театральность угрозы. Им и не нужно было. Сам факт, что они были там, уже говорил достаточно. Тэхён медленно поднялся с дивана, стараясь не делать лишних движений, чтобы не потревожить котёнка. Колени чуть дрожали — от холода, усталости и того липкого напряжения, которое скапливается в теле, когда слишком долго ждёшь удара и уже не знаешь, с какой стороны он прилетит. Чонгук остановился в нескольких шагах от него и молча окинул взглядом с головы до ног — задержавшись на мокрой одежде, на разбитой губе, на тонких пальцах, всё ещё бережно придерживающих животное, на упрямо поднятом подбородке, который Тэхён удерживал уже почти из принципа. — Ты плохо выглядишь, — произнёс он наконец. Ким едва не рассмеялся. Не от веселья. От абсурдности. — Это ты сейчас проявляешь заботу? — выдохнул он хрипло. — Или просто доволен своей работой? Хосок за дверью тихо выдохнул, будто уже заранее устал от того, как это пойдёт. Намджун молчал. Юнги вообще не шевельнулся. А Чон только чуть склонил голову, как делал всегда, когда в нём просыпалось то почти животное, хищное внимание, после которого человек напротив либо начинал говорить честно, либо очень быстро жалел о том, что вообще открыл рот. — Своей работой я буду доволен, — сказал он негромко, — когда пойму, что ты из себя представляешь. Тэхён стиснул зубы. Усталость, страх и злость внутри него уже давно смешались в такую горячую, тяжёлую смесь, что держать себя в руках становилось всё сложнее. — Я уже говорил тебе, — резко ответил он, — я никого не убивал. Чонгук сделал ещё один шаг вперёд. Теперь между ними оставалось так мало пространства, что Тэхён слишком остро чувствовал всё: запах его кожи, тонкую горечь табака, холод дождя, ещё не до конца ушедший с тёмной ткани рубашки, тепло тела, которое почему-то ощущалось сильнее именно на таком расстоянии. В этом было что-то злое, неправильное, почти унизительное — то, как собственное тело фиксирует чужую близость, даже когда разум хочет только одного: оттолкнуть, уйти, не дать ему подойти ещё на сантиметр. — Возможно, — произнёс Чонгук, не отводя взгляда. — Но ты был там. И этого достаточно, чтобы ты начал говорить. Ким открыл рот, уже готовый сорваться, но в этот момент котёнок на его руках слабо завозился и тихо пискнул. Совсем тихо. Почти жалобно. И эта мелочь, совершенно неуместная в напряжении между ними, вдруг странно разрезала воздух. Чонгук опустил взгляд. Всего на секунду. На это крошечное, испуганное существо, которое Тэхён держал так бережно, так инстинктивно закрывая собой, будто вокруг действительно шла война, а он был последним человеком, у которого ещё осталось достаточно упрямства защищать кого-то слабее себя. Взгляд Чона снова поднялся к его лицу. И Тэхён не знал, что именно прочитал в нём в этот момент — раздражение, тень интереса или короткую, почти незаметную трещину в той жёсткой уверенности, с которой тот смотрел на него всё это время. Но этого хватило. Хватило, чтобы Тэхён, сам себе назло, почувствовал короткую вспышку внутреннего вызова. — Если ты такой умный, — сказал он тише, но чётче, — тогда разберись, почему в вашем баре бармен ходит с пистолетом и мёртвыми девушками в туалете, вместо того чтобы тащить сюда меня, как бродячую собаку. Тишина после этих слов стала почти осязаемой. Хосок, стоявший за дверью, медленно прикрыл глаза, как человек, который очень ясно понял: вот теперь всё действительно пошло не туда. Намджун перевёл взгляд на Чонгука. Юнги — тоже, хоть и без лишних движений. Потому что Тэхён сейчас сделал то, на что у большинства людей не хватило бы ни глупости, ни смелости. Он не оправдывался. Он ударил в ответ. И, возможно, именно это подействовало на Чонгука сильнее всего. Потому что на короткий миг в его лице действительно что-то изменилось. Не резко. Не картинно. Просто взгляд стал жёстче, темнее, а в челюсти проступило то напряжение, которого раньше не было. Вся его спокойная собранность осталась на месте, но теперь под ней уже отчётливо чувствовалось другое — злость, которую он не выплёскивал наружу, а собирал в себе, как оружие. — Следи за языком, — очень тихо сказал он. Ким сглотнул. И всё равно не отвёл глаз. Рейден смотрел на него ещё секунду, потом резко протянул руку. Тэ инстинктивно дёрнулся назад, но было уже поздно. Пальцы Чонгука сомкнулись на его подбородке, жёстко, но не так, чтобы причинить боль — скорее, чтобы зафиксировать, остановить, заставить смотреть прямо. От этого прикосновения у омеги внутри всё резко сжалось. Не только от страха и злости, хотя их было достаточно. Было ещё что-то другое, куда более раздражающее — слишком острое осознание чужой руки на своей коже, тепла этих пальцев после дождя, силы, с которой его удерживали, и того, насколько близко опять оказалось лицо Чонгука. — Я разберусь со всем, что происходит в моём баре, — произнёс он, глядя на Тэхёна так, будто пытался продавить не слова, а саму волю. — А вот ты сейчас объяснишь мне, почему тебя второй раз подряд выносит прямо в центр дерьма, которое к тебе не имеет отношения. Тэхён тяжело дышал. Не потому что боялся только. Не потому что злился. А потому что в этой близости было слишком много всего сразу: угрозы, холода, власти, от которого хотелось либо ударить, либо зажмуриться, либо, наоборот, смотреть прямо ему в глаза до последнего, лишь бы не дать понять, как сильно всё это действует. — Может, — выдохнул он тихо, — потому что мне везёт хуже, чем тебе кажется? Что-то почти похожее на усмешку мелькнуло в глазах Чона. Только в глазах. Не на губах. — Нет, — так же тихо ответил он. — Так не везёт только тем, кто уже давно в игре. И эти слова повисли между ними, как спущенный курок. Хосок наконец не выдержал первым. — Ладно, — протянул он из коридора, делая шаг внутрь и стараясь своим обычным тоном хоть немного разрезать то напряжение, которое уже начинало искрить в комнате. — Если вы оба сейчас продолжите смотреть друг на друга так, будто либо убьёте, либо сделаете что-то ещё более неудобное для всех нас, я просто уйду курить. Это сработало. Не до конца, но достаточно, чтобы альфа отпустил подбородок Тэхёна и на шаг отступил назад. Прикосновение исчезло, а вместе с ним будто и воздух снова стал доступным, только Тэ уже слишком хорошо чувствовал, что след от этих пальцев ещё долго будет жить на коже куда ярче, чем должен бы. Юнги за дверью тихо хмыкнул, Намджун посмотрел на Хосока так, будто тот только что добровольно полез голыми руками в работающий двигатель, но именно это короткое, неуместное вмешательство и позволило комнате снова не развалиться на что-то совсем опасное. Тэхён опустил взгляд всего на секунду — на свои мокрые пальцы, на дрожь, которую всё ещё не удавалось до конца скрыть, — а потом снова посмотрел на мужчин. Эти люди ещё не верили ему. А сам Тэхен уже слишком глубоко влез туда, где любая ошибка будет стоить дороже, чем он вообще готов был заплатить. Тишина после слов Хосока не стала легче. Она только сменила форму. Теперь в ней уже не было той прямой искры, которая секунду назад тянулась между Тэхёном и Чонгуком так плотно, что, казалось, ещё немного — и воздух в этой тесной подсобке вспыхнет сам по себе. Но от этого тишина не перестала быть опасной. Наоборот. Она стала глубже, холоднее, вязче, как если бы все присутствующие одновременно почувствовали: граница уже пройдена, и назад никто не вернётся. Ким всё ещё стоял, с мокрыми волосами, с разбитой губой, с тем диким, упрямым блеском в глазах, который не имел ничего общего с благоразумием. Он чувствовал, как дрожат пальцы, как под рёбрами неприятно ноет от падения и старого удара, как на подбородке ещё живёт память о руке Чонгука. И, возможно, именно это — эта остаточная, горячая, унизительная близость — и подтолкнуло его сказать следующее. Он усмехнулся. Криво, слишком устало для настоящей насмешки, но достаточно явно, чтобы все в комнате это заметили. — Ну да, — выдохнул он, не отводя взгляда от Чонгука. — Конечно. Удобно, наверное, когда можно невинного человека назвать проблемой, приставить пистолет к голове и делать вид, что ты контролируешь ситуацию. Хосок резко поднял голову. Намджун, до этого молчаливый и почти неподвижный, перевёл взгляд с Чонгука на Тэхёна с тем выражением лица, которое бывает у человека, уже понимающего, что следующее движение будет очень плохим. Но остановить это никто не успел. Чонгук ударил его быстро. Без предупреждения. Без замаха. Просто в один короткий, страшно точный момент между словом и тишиной его кулак врезался Тэхёну в лицо с такой силой, что у того мгновенно потемнело в глазах. Мир дёрнулся, лампа под потолком вспыхнула слепым жёлтым пятном, а тело, и без того измученное, качнулось вбок, едва не врезавшись плечом в стену. Котёнка он удержал только чудом — инстинктивно, рефлекторно, прижимая к груди раньше, чем собственная боль успела догнать сознание. Во рту сразу появился знакомый металлический привкус. Боль пришла секундой позже — острая, рваная, отдавшая в скулу и висок так, что омега зажмурился. Он слышал, как где-то совсем рядом Хосок резко выдохнул сквозь зубы, как Юнги тихо, очень тихо произнёс имя мужчины, но всё это доносилось будто из-под воды. Когда он снова открыл глаза, Чон уже стоял напротив него так же прямо, как и до удара. Только взгляд стал другим. Не горячее. Не яростнее. Просто окончательно ледяным. — Следующий раз, — произнёс он тихо, и в голосе его не было ни тяжёлого дыхания, ни злости после вспышки, — ты сначала думаешь, прежде чем открывать рот. Ким, чувствуя, как по подбородку уже медленно ползёт кровь из снова разбитой губы, поднял на него взгляд снизу вверх и, несмотря на боль, несмотря на всё, что только что произошло, едва заметно усмехнулся снова. Это было уже не про смелость. Скорее, про чистое упрямство. Про то злое, глупое, невозможное чувство, когда ты понимаешь, что тебя ломают, и именно поэтому не хочешь прогнуться ни на миллиметр. Альфа посмотрел на него ещё секунду. Потом резко отвернулся. — Намджун, — произнёс он уже через плечо. — Останься. Хосок дёрнулся, будто собирался что-то сказать, но Чон уже смотрел не на Тэхёна, а на него и Юнги. И в этом взгляде было слишком много приказа, чтобы спорить сразу. — Вы двое со мной. — Чонгук, — начал Хосок, но тот оборвал его одним движением головы. — Сейчас же. Хосок замолчал. Потому что понял. Рейден не хотел оставлять рядом с мальчишкой ни его, ни Юнги не потому, что не доверял им в делах. В делах он доверял им как никому. Но именно сейчас дело уже начинало мешаться с впечатлением, а впечатление — с тем, как Тэхён выглядел: мокрый, измученный, с котёнком на руках, с разбитым лицом и этим своим дурацким, живым упрямством, которое слишком легко могло вызвать не те инстинкты. Хосок был слишком человечным. Юнги — слишком наблюдательным. Оба могли слишком быстро начать замечать не только подозрения, но и трещины в них. А Чонгук не хотел трещин. Не сейчас. Не пока в его голове всё ещё стояло имя Хан Сока. Он слишком хорошо знал врага, чтобы позволить себе размякнуть от внешности, от молодости или от красивых глаз. Хан Сок всегда любил использовать упаковку, которая не кричит об опасности. И чем беззащитнее выглядела фигура, тем охотнее люди недооценивали её. Нет. Чонгук не собирался делать эту ошибку. Он ещё раз коротко посмотрел на Тэхёна — на кровь у него на губе, на напряжённые пальцы, на ненависть во взгляде — и молча вышел из подсобки. Хосок задержался на долю секунды, будто хотел всё же бросить что-то резкое, человеческое, неправильное, но Юнги уже положил ладонь ему на плечо и вытолкнул в коридор вместе с собой. Дверь закрылась. На этот раз тише. Но от этого не легче. В маленькой комнате остались только Тэхён и Намджун. И тишина между ними была уже совсем другой. Не трескучей, как с Чонгуком. Не нервной, как с Хосоком. Не вязкой, как с Юнги. С Намджуном она была холодной, ровной и почти хирургической — как стерильный металл, как чистая поверхность стола перед тем, как на неё кладут инструмент. Намджун не подошёл сразу. Он остался стоять у двери, спокойно оглядывая омегу с головы до ног, будто запоминал не только его лицо, но и то, как он держится после удара, как дышит, как сжимает плечи, как старается не показывать, насколько больно. — Садись, — сказал он наконец. Не грубо. Не мягко. Просто как факт. Тэ несколько секунд смотрел на него, потом медленно опустился обратно на диван, уже не пытаясь держаться слишком прямо. Голова всё ещё гудела после удара, губа саднила, кровь неприятно тянулась по подбородку, и единственное, что удерживало его от желания послать к чёрту вообще всех в этом клубе, — маленький котёнок, который наконец совсем затих у него на руках. Намджун подошёл к столу у стены, взял оттуда чистое полотенце и бутылку воды, потом так же спокойно вернулся и положил это рядом, не навязываясь, не разыгрывая из себя доброго полицейского, но и не ведя себя как мясник. — Приложи, — сказал он. — Иначе распухнет сильнее. Тэхён не потянулся за полотенцем сразу. — Это забота? — хрипло спросил он. Намджун посмотрел на него чуть внимательнее. — Это практичность, — ответил он. — Мне легче разговаривать с человеком, когда у него нет желания отключиться от боли прямо посреди фразы. Ким всё же взял полотенце и прижал к губе, поморщившись. Несколько секунд они молчали. Потом Намджун, прислонившись бедром к столу, сложил руки на груди и произнёс: — Ты очень не вовремя нравишься людям. Тэхён резко поднял на него взгляд. — Что? На этот раз Намджун едва заметно усмехнулся. Не по-доброму. Скорее, с той сухой, усталой иронией, которой обычно комментируют очевидное. — Хосок слишком быстро начал искать тебе оправдания. Юнги слишком внимательно смотрит на детали, когда обычно давно бы уже сделал вывод. А это, — он чуть кивнул в сторону двери, за которой ушёл Чонгук, — вообще отдельная проблема. Тэхён, не убирая полотенца от лица, нахмурился сильнее. — О чём ты вообще говоришь? Намджун смотрел на него спокойно. — О том, что если бы Чонгук был до конца уверен, что ты просто мусор Хан Сока, тебя бы сюда не тащили. Тебя бы сломали быстрее и тише. А раз ты всё ещё здесь и он всё ещё задаёт вопросы, значит, какая-то часть его сомневается. Эти слова прозвучали слишком неожиданно. И слишком точно. Тэхён медленно опустил полотенце, чувствуя, как кровь снова проступает у губы. — Он мне пистолет к голове приставлял, — сказал он глухо. — А потом ударил. — Да, — спокойно согласился Намджун. — Это и есть его сомнения в плохой день. В этом странном, почти сухом тоне было что-то настолько неуместно честное, что злость споткнулась сама о себя. Намджун сделал паузу, потом добавил уже чуть тише: — Он уверен, что ты связан с Хан Соком. И пока ты не дашь ему что-то сильнее своего красивого лица и очень искреннего возмущения, он с этой мысли не сдвинется. Имя прозвучало снова — Хан Сок. И Тэхён сжал пальцы на полотенце сильнее. Чужой человек. Чужое имя. Чужая игра, в которую его запихнули так глубоко, что он уже переставал понимать, где заканчивается случайность и начинается чья-то заранее проложенная дорога. — Я не знаю этого Хан Сока, — сказал он устало. — И если вы все тут думаете, что я какая-то шпионская кукла, то это уже не мои проблемы с головой. Намджун склонил голову чуть набок, наблюдая за ним. — Проблема в том, — произнёс он, — что ты слишком похож на человека, которого удобно использовать. Эта фраза повисла в комнате тяжело и тихо. Тэхён не ответил сразу. Потому что она ударила глубже, чем хотелось бы. Не из-за смысла даже. А из-за того, насколько спокойно она была сказана. Без издёвки. Без жалости. Просто как констатация. И, может быть, именно поэтому в следующий момент произошло то, чего Намджун, кажется, не ожидал. Котёнок, до этого тихо лежавший у Тэхёна на руках, вдруг завозился, слабо выбрался вперёд и, шатаясь, почти неловко поставил крошечные лапы на край дивана. Тэхён тут же дёрнулся, придерживая его, но животное, будто окончательно выбрав свою сторону в этой странной комнате, вытянуло мордочку вперёд — прямо к Намджуну. Альфа замолчал. Посмотрел вниз. Потом — на котёнка. Потом снова на Тэхёна. И впервые за всё это время в его лице появилось что-то почти живое. — Даже не смей, — устало предупредил Тэхён, заметив это. — Я ничего не делаю, — ответил Намджун слишком быстро. Котёнок тем временем слабо ткнулся носом в край его ладони. И в комнате впервые за долгое время появилось нечто настолько абсурдное и неуместное, что Тэхён, несмотря на разбитую губу, страх и усталость, почти не сдержал короткий нервный смешок. И именно на этом — на крошечном, нелепом движении промокшего зверя к человеку, который, по слухам, держал на руках больше оружия, чем большинство людей вообще видело в жизни, — напряжение в комнате наконец чуть заметно сменило ритм. Шаги за дверью прозвучали ровно за секунду до того, как ручка медленно опустилась вниз. Намджун первым поднял голову. Тэхён — следом, и в ту же секунду всё то хрупкое, почти абсурдное ослабление напряжения, которое на мгновение появилось в комнате из-за дрожащего котёнка, исчезло так резко, будто его никогда и не было. Чонгук вошёл молча. Дверь за его спиной закрылась с тихим, почти вежливым щелчком, но именно от этого звука по комнате снова разлилось то знакомое, тяжёлое давление, которое всегда приходило вместе с ним. Тёмная рубашка, рукава которой он успел закатать чуть выше запястий, и от этого открытые предплечья с тёмными линиями татуировок выглядели ещё резче в жёлтом свете лампы. Волосы всё ещё были чуть влажными после дождя, несколько прядей упали на лоб, а в лице не осталось вообще ничего от того ленивого, почти насмешливого выражения, с которым он разговаривал в машине или бросал короткие реплики у стойки. Теперь он просто смотрел. Сначала — на Тэхёна. Потом — на Намджуна. И только потом его взгляд опустился ниже, туда, где измученный котёнок всё ещё неловко топтался на краю дивана, упрямо тянувшись к чужой ладони, как будто этот мир ещё не успел доказать ему, что доверять в нём почти некому. На короткое мгновение в комнате стало так тихо, что Ким услышал, как где-то в глубине клуба едва слышно гудит холодильник за барной стойкой. Чонгук не спросил, что тут происходит. Не усмехнулся. Не сказал ни слова насчёт того, как нелепо, наверное, выглядит со стороны эта сцена: Намджун, у которого на руках действительно было достаточно смертей, чтобы перестать считать их поштучно, и полуживой котёнок, решивший, что именно к нему стоит лезть первым. Он просто подошёл к коробкам у стены и, не глядя, швырнул на одну из них плотную тёмную папку. Она легла с тяжёлым, глухим звуком. Тэхён дёрнулся взглядом к ней почти рефлекторно. Край папки чуть приоткрылся, и в ту же секунду он увидел белёсый глянец фотографий внутри — несколько снимков, наложенных друг на друга, слишком узнаваемых даже издалека. Тёмный асфальт. Размытый свет. Кровь. Чужая фигура, лежащая под углом, в котором не лежат живые. От одного этого короткого, рваного взгляда в груди у него что-то сжалось. Убийство. То самое. Не вчерашняя девушка в туалете. Что-то другое. Старее. Чище в своей жестокости. И хотя память по-прежнему отказывалась собираться в цельную картину, внутри всё равно что-то болезненно дёрнулось — так, как дёргается нерв, если к нему слишком близко поднести иглу. — Допрашивай, — произнёс альфа коротко. Голос был ровным, без нажима, но от этого не менее окончательным. Намджун медленно выпрямился у стола, и в этой неторопливости было что-то почти пугающее. Не потому что он выглядел страшнее Чонгука — нет. Страшнее было другое: в нём не чувствовалось ни раздражения, ни злости, ни даже особого личного интереса. Только холодная готовность человека, который умеет делать неприятные вещи спокойно, аккуратно и очень долго, если того требует ситуация. Тэхён едва успел перевести взгляд обратно, когда Чонгук двинулся к дивану. Сначала он даже не понял, что именно сейчас произойдёт. Только увидел, как тень от его фигуры падает на пол, как рука — длинная, сильная, с тонкими тёмными линиями чернил у запястья — тянется вперёд, и в следующую секунду пальцы альфы уже сомкнулись на маленьком мокром теле котёнка. Омега среагировал мгновенно. Не подумал. Не успел испугаться. Просто рванул вперёд так резко, что в боку снова вспыхнула боль, а воздух вырвался из груди с коротким, злым звуком. — Не трогай его! Это прозвучало громче, чем всё, что он до этого говорил в этой комнате. Котёнок жалобно пискнул, когда чужая рука подняла его слишком легко, слишком бесцеремонно, будто это был не дрожащий живой комок страха и боли, а просто предмет, который нужно убрать со стола, чтобы не мешался. И вот это уже было выше того предела, за которым Ким мог ещё что-то считать. Он бросился к Чонгуку, забыв и о том, где находится, и о том, кто стоит перед ним, и о том, что секунду назад этот человек мог одним движением снова вдавить его лицом в стену, на пол, в землю, куда угодно. Всё внутри в один миг сузилось до одного-единственного инстинкта — вырвать, забрать, защитить. Но Чон оказался быстрее. Всегда. Он перехватил Тэхёна одной рукой у самого плеча, жёстко, почти болезненно, не давая ему приблизиться ещё хоть на сантиметр, и от этого столкновения их тела на короткий миг оказались так близко, что Тэхён снова слишком отчётливо почувствовал всё разом. — Успокойся, — сказал Чонгук тихо, почти утомительно. — Не смей, — выдохнул омега почти ему в лицо, дернувшись ещё раз. — Отдай его мне. Чон опустил взгляд на его лицо. На мокрые пряди волос, прилипшие ко лбу. На кровь у губы. На эту нелепую, яростную, абсолютно открытую попытку броситься под всё подряд ради животного. А потом — на самого котёнка, который, сжавшись в его руке, только сильнее вжимал лапы в воздух, будто искал привычное тепло тела омеги. На короткое мгновение что-то изменилось в самом воздухе между ними. Не настолько, чтобы Тэхён мог дать этому название. Но достаточно, чтобы он почувствовал. Рейден смотрел на него секунду. Две. Чуть дольше, чем нужно. И именно это молчание было страшнее резкого движения. Потому что в нём было слишком много внимания. Слишком много какой-то опасной, почти раздражённой сосредоточенности, как если бы сейчас, прямо в эту секунду, он снова пересматривал внутри себя всё, что успел решить о нём раньше. Но длилось это недолго. Чонгук резко отпустил его плечо. Не мягко — просто отбросив назад настолько, чтобы Тэхён снова врезался бедром в край дивана и вынужденно удержал равновесие, обеими руками хватаясь за спинку. А сам тем временем уже развернулся к двери, держа котёнка в одной руке — уверенно, но всё равно слишком жёстко для такого маленького существа. — Чонгук! — на этот раз голос Тэхёна сорвался почти в крик. Он снова рванулся вперёд, и Намджуну пришлось встать между ними. Без суеты. Просто шагнуть навстречу и перекрыть ему путь своей широкой, холодной фигурой. Тэхён ударился в его грудь плечом, задохнулся от злости и отчаяния, вскинул взгляд, но Намджун даже не изменился в лице. — Не сейчас, — произнёс он спокойно. — Он ему больно сделает! — выдохнул Тэхён, уже почти не контролируя собственный голос. — Да отвали ты от меня! Чон у двери даже не обернулся сразу. Только взялся за ручку. Потом всё же повернул голову вполоборота, и от одного этого движения по спине омеги опять пошёл ледяной холод. — Если будешь вести себя тихо, — сказал Чон очень ровно, — получишь его обратно. Эта фраза прозвучала так буднично, так омерзительно спокойно, что Тэхёну на секунду захотелось швырнуть в него чем угодно — коробкой, стулом, собственным телом, лишь бы стереть с его лица эту невозможную уверенность. Но он не успел ничего сделать. Чонгук уже вышел, закрыв за собой дверь, и комната снова погрузилась в желтоватый полумрак, только теперь без котёнка. И без последнего тёплого, за что Тэхён ещё держался здесь всерьёз. Он замер на месте. На секунду. Потом резко рванулся к двери, но Намджун перехватил его у самой ручки — не грубо, но так, что дальше пройти было невозможно. Ким стиснул зубы, дёрнулся, попытался вырваться, но бесполезно. Намджун держал спокойно, экономно, почти без усилия, и это бесило сильнее, чем если бы он просто скрутил его жёстко. — Убери от меня руки! — сорвано бросил Тэхён. Намджун отпустил его почти сразу. Потому что и так было ясно: бежать ему сейчас некуда. Тэхён, тяжело дыша, так и остался стоять у двери, прижав ладонь к холодному металлу, словно это могло как-то приблизить его к тому маленькому существу, которое только что унесли у него из рук. Всё внутри тряслось — от злости, от бессилия, от нового, острого страха, который оказался сильнее даже того, что он чувствовал под дулом пистолета. И только тогда он наконец понял, насколько опасен на самом деле этот человек. Потому что Чонгук не просто угрожал. Он мгновенно нашёл единственное, за что можно было держать Тэхёна здесь на поводке.

***

К тому моменту, когда вечер окончательно провалился в ночь, Чимин уже перестал думать логично. Сначала он пытался. Сначала убеждал себя, что Тэхён просто не ответил, потому что уснул в такси, потому что телефон сел, потому что дома снова завозился с котёнком, а после такого дня вообще нормально — молчать, закрыться и хотя бы пару часов никого не видеть. Чимин повторял себе это почти с упрямостью, как будто от одних только правильных объяснений реальность должна была послушно выровняться и вернуться в безопасное русло. Но чем больше проходило времени, тем сильнее эта тонкая, искусственная логика трещала под давлением чего-то более древнего, животного и честного. Страха. Он позвонил Тэхёну один раз, когда только вышел из больницы. Потом второй. Потом ещё три подряд, уже не убирая телефон от уха и идя по лестнице так быстро, что едва не врезался в медсестру с тележкой. На шестом звонке он начал злиться. На десятом — чувствовать, как внутри поднимается тошнотворный холод. К двадцатому звонку пальцы уже дрожали так сильно, что экран телефона расплывался перед глазами, а в голове больше не оставалось ни одной нормальной версии, за которую можно было бы схватиться и удержаться. Тэхён не отвечал. Вообще. И это было не в его стиле. Он мог игнорировать сообщения. Мог лениво скинуть вызов. Мог написать сухое «дома» через сорок минут, даже если до этого заставил Чимина мысленно похоронить себя дважды. Но совсем исчезнуть — нет. Не после такого дня. Не после клиники. Не после сообщения с незнакомого номера. Именно это в итоге и сломало остатки спокойствия. Чимин пошёл к нему домой. Сначала почти бегом, насквозь промокая под вечерним дождём, который к тому времени уже не просто моросил, а лил ровно и тяжело. Он шёл так быстро, будто ещё можно было что-то исправить одним только ускоренным шагом, будто за дверью квартиры Тэхёна его ждёт просто уставший, злой, весь в бинтах и с котёнком на руках друг, который откроет, закатит глаза и скажет: «Ты ненормальный, Чимин, я просто спал» Но дверь не открылась. Сначала он звонил. Потом стучал. Потом ещё раз звонил, уже почти не слыша собственного сердца, слишком громко бьющегося в груди. Тишина по ту сторону двери была абсолютной. Чимин стоял на лестничной клетке, мокрый, с волосами, прилипшими ко лбу, с телефоном в руке и с этим страшным, пустым звоном в голове, который появляется, когда надежда начинает умирать не резко, а медленно, по частям. Он упрямо звонил ещё. Прислушивался. Смотрел на щель под дверью, на тёмный глазок, на всё это знакомое пространство, в котором сейчас не было ничего живого. Тэхёна дома не было. Это было уже не просто плохо. Это было неправильно. Потом началось то, что позже Чимин сам назовёт самым отвратительным видом паники — не истерикой, не криком, а бесконечным движением, когда ты не можешь остановиться, потому что, как только замрёшь, мысли сразу сожрут тебя целиком. Он искал его по городу. Сначала пошёл туда, где Тэхён мог быть по привычке — к маленькому круглосуточному магазину у перекрёстка, где они иногда брали кофе и булочки после пар. Потом к набережной, где Ким любил сидеть в тёплые вечера, если хотел побыть один и не отвечать никому сразу. Потом к маленькому двору за университетом, где они с первого курса прятались от преподавателей, от дождя и от собственной учёбы, сидя на старой бетонной лавке и придумывая друг другу идиотские теории о людях, проходящих мимо. Нигде. Ни следа. Чимин шёл дальше. Шёл, уже почти не замечая, как вода стекает за ворот куртки, как кроссовки промокли насквозь, как в телефоне всё множатся и множатся неотвеченные вызовы. Он заходил в их любимые места с тем выражением лица, от которого даже продавцы и официанты начинали смотреть чуть внимательнее. Заглянул в дешёвую кофейню, где Тэхён любил брать слишком горький американо и делать вид, будто это не отвратительно. Прошёл мимо старого книжного. Остановился у ветклиники, где у него должна была быть практика. Даже свернул к автобусной остановке, где однажды Тэхён три часа ждал под дождём бездомную собаку, потому что «она посмотрела так, будто просит не уходить» Нигде. Нигде. Нигде. И чем дольше длилось это «нигде», тем страшнее становилось внутри. Потому что город, который раньше был просто большим, привычным, шумным, теперь вдруг превратился в огромную, мокрую, бессмысленную ловушку, где один человек может исчезнуть так легко, будто его и не существовало вовсе. Чимин остановился под козырьком закрытого магазина и снова посмотрел на экран телефона. Тридцать четыре пропущенных вызова. Ноль ответов. Пальцы дрожали так сильно, что он едва не выронил мобильный в лужу. Именно тогда мысли окончательно перестали притворяться разумными. Его забрали в полицию. Эта версия появилась первой, потому что была самой логичной, самой «чистой», самой человеческой из всех возможных. После бара, после трупа, после бармена с пистолетом — да, полиция могла выйти на них быстро. Могли поднять камеры. Могли найти клинику. Могли приехать раньше, чем он вернулся бы к Тэхёну. Но почему тогда никто не позвонил ему? Почему Тэхён не успел хотя бы скинуть одно сообщение? Почему всё это ощущалось не как задержание, а как пропажа? Следующая мысль пришла почти сразу за первой, и от неё внутри стало ещё холоднее. За ним мог прийти тот, кто убил девушку. Не полиция. Не люди в форме. А кто-то другой. Кто-то, кто знал, что Тэхён видел слишком много. Кто-то, кто не хотел, чтобы они вообще успели открыть рот. Кто-то, кому хватило одной минуты, чтобы приехать к клинике раньше, чем Тэхён сел в такси. Чимин резко втянул воздух, чувствуя, как начинает подташнивать. Он снова набрал номер. Опять. И опять услышал только холодные гудки, от которых уже хотелось разбить телефон о стену. А потом, как самое худшее, в голову пришёл третий вариант. Бармен. Тот самый. Мужчина с пистолетом. Мужчина, которого он ударил вазой. Если он очнулся. Если он выжил. Если у него были люди. Если он запомнил лицо. Чимин на секунду зажмурился, до боли стиснув зубы. Потому что от этой мысли по коже пошла такая волна ужаса, что он едва устоял на месте. Вдруг они уже нашли Тэхёна. Вдруг он сейчас где-то один. Вдруг ранен. Вдруг связан. Вдруг… Нет. Чимин резко открыл глаза. Нельзя. Нельзя было думать так далеко, потому что там, дальше, за этими мыслями, уже начинались картинки, которые он не переживёт, если даст им оформиться до конца. Он снова вернулся к дому Тэхёна. Не потому что верил, будто тот волшебным образом окажется там за следующие двадцать минут. Просто ему больше некуда было идти. Иногда паника делает с человеком странные вещи: вместо движения она вдруг запирает его в одном месте, потому что именно там у тебя хотя бы есть иллюзия, будто ты стоишь ближе к тому, кого ищешь. Чимин сидел на ступеньках у подъезда, под крышей, где дождь не доставал прямо до лица, но всё равно забрызгивал кроссовки и край джинсов. Свет над дверью тускло горел, люди входили и выходили, кто-то мельком смотрел на него, кто-то не смотрел вовсе. Город жил своей обычной ночью, как будто не заметил, что для одного человека мир уже сдвинулся куда-то в сторону, где каждый звук телефона становится ударом под рёбра. Он сидел, сгорбившись, с локтями на коленях, с телефоном в ладонях, и думал только об одном: лишь бы Тэхён сейчас был жив. Не дома. Не рядом. Не в безопасности даже. Просто жив. От этой простой, страшной формулировки у него сжалось горло. Потому что когда-то — ещё утром, ещё вчера, ещё несколько дней назад — Чимин не смог бы даже представить, что будет сидеть вот так, посреди сырого ночного Сеула, весь мокрый, дрожащий от усталости и нервов, и думать не о том, что скажет другу при встрече, а о том, даст ли ему судьба вообще эту встречу. Телефон в его руках снова засветился. На этот раз не вызов. Сообщение. Чимин вскинул голову так резко, что на секунду потемнело в глазах. Но это был не Тэхён. И от этого в груди стало ещё пустее. Он выругался шёпотом, слишком зло, слишком глухо, потом провёл ладонью по лицу и уткнулся взглядом в мокрый асфальт у ступенек. Где-то вдалеке проехала машина. Дождь по-прежнему бил по крышам, по стеклу подъезда, по редким листьям у бордюра. А Чимин сидел и всё яснее понимал: если к утру Тэхён не найдётся, он поднимет на ноги вообще всех. Отца. Больницу. Университет. Полицию. Всех, кто может помочь. Всех, кто может навредить. Потому что если этот город думает, что может просто взять и проглотить Ким Тэхёна без следа, то он ещё не знает, насколько далеко способен зайти один до смерти перепуганный Пак Чимин. Чимин смотрел в мокрый асфальт перед собой и не сразу заметил, что рядом кто-то остановился. Сначала он уловил только чужую тень, вытянувшуюся под светом фонаря, потом — звук шагов, замедлившихся прямо у подъезда, а уже через секунду услышал знакомый голос, в котором прозвучало не обычное вежливое удивление, а что-то более настороженное, почти резкое: — Чимин? Он поднял голову. Перед ним стоял Со Джихван. На секунду всё внутри неприятно дёрнулось от неожиданности. Джихван выглядел так, будто вышел не из ближайшего круглосуточного магазина, а из совершенно другой жизни — сухой, собранный, в тёмной куртке, с пакетом в одной руке и с тем чуть нахмуренным выражением лица, которое появлялось у него всегда, когда он видел что-то, не вписывающееся в его внутренний порядок. Волосы у него были чуть влажными от дождя, воротник поднят, взгляд прямой и слишком внимательный. Джихван посмотрел на него ещё раз, медленно, уже без всякой поверхностной вежливости, и спросил тише: — Что случилось? Чимин не ответил сразу. В обычный день он бы точно съязвил. Отмахнулся. Перевёл в шутку. Или хотя бы задал встречный вопрос, чтобы не показывать, насколько всё плохо. Но сейчас у него не осталось на это сил. Более того — впервые за весь этот бесконечный, разваливающийся на куски вечер чужое появление не раздражало, а почти болезненно обнадёживало. Потому что рядом вдруг оказался кто-то ещё. Кто-то, кто не был частью этой липкой тишины, этой лестницы, этого подъезда и этого ожидания, которое с каждой минутой становилось всё страшнее. — Тэхён пропал, — выдохнул он наконец. Сказав это вслух, Чимин сам почувствовал, как по спине пробежал холод. Пропал. Слово было слишком тяжёлым. Слишком окончательным. Джихван замер. Пакет в его руке едва заметно качнулся, потом опустился ниже. — Что значит пропал? — спросил он уже совсем другим голосом — без мягкости, без обычной вежливой сдержанности, с той собранной жёсткостью, которая появляется у людей только тогда, когда новость попадает в самое уязвимое место. Чимин провёл рукой по лицу. — То и значит, — ответил он хрипло. — После клиники он должен был поехать домой. Я ушёл к отцу. Он сказал, что сам вызовет такси. Потом перестал отвечать. Я был у него дома. Его нет. Обзвонил всё, что мог. Везде пусто. Он говорил сбивчиво, быстро, местами слишком рвано, но Джихван не перебивал ни разу. Просто стоял напротив и слушал так внимательно, что в какой-то момент Чимину стало почти не по себе. Не от самого Джихвана — от того, как резко изменилось его лицо. Вся обычная аккуратная сдержанность будто схлопнулась внутрь, оставив после себя что-то гораздо более острое и личное. И Чимин вдруг с неожиданной ясностью вспомнил всё то, что и так знал весь университет. Как Джихван слишком часто задерживался у их аудитории «случайно». Как всегда находился повод подойти именно к Тэхёну. Как три дня назад, на праздновании окончания третьего курса, он крутился рядом почти весь вечер, и это было видно всем, кроме самого Тэхёна, который, как обычно, либо не замечал, либо делал вид, что не замечает. По университету давно уже ходили слухи, настолько очевидные, что над ними успели посмеяться даже те, кто обычно вообще не интересовался чужими влюблённостями. Со Джихван был безнадёжно, глупо, тихо влюблён в Ким Тэхёна. Все это знали. Все, кроме самого Тэхёна. И сейчас это знание вдруг встало между ними очень просто и очень кстати. Потому что в глазах Джихвана, когда он переспросил: «Сколько он не выходит на связь?», уже не было просто человеческого участия. Там был страх. Настоящий. Личный. — Часа… четыре? Больше, — Чимин сглотнул. — Я не знаю уже. Я потерял счёт. Джихван резко выдохнул и посмотрел в сторону улицы, где напротив магазина у бордюра стояла тёмная машина. Не особенно броская, но дорогая ровно настолько, чтобы Чимин, даже в своём состоянии, машинально отметил: студент, который ездит на такой, либо очень удачлив, либо связан с кем-то, кто решает вопросы быстрее и выше, чем остальные. — Вставай, — сказал Джихван. Чимин моргнул. — Что? — Вставай, — повторил он уже жёстче, и сам шагнул ближе, будто был готов поднять его с этих проклятых ступенек за шиворот, если понадобится. — Мы не будем сидеть здесь и ждать, пока он чудом объявится. Чимин смотрел на него секунду, потом резко поднялся на ноги, и мир сразу качнулся от усталости, голода и бесконечного напряжения. Джихван перехватил его за локоть — крепко, но без лишней демонстрации силы, просто удерживая на секунду, пока тот поймает равновесие, — и почти сразу повёл к машине. Дождь по-прежнему шёл ровно, тяжело, и улица блестела под фонарями мокрым чёрным стеклом. Пакет из магазина Джихван бросил на заднее сиденье так небрежно, будто давно о нём забыл, обошёл капот и сел за руль. Чимин опустился рядом, захлопнул дверь и только тогда по-настоящему понял, как сильно продрог. В салоне было тепло, пахло кожей и слабым дорогим парфюмом, а это резкое столкновение с нормальностью после улицы и подъезда вдруг оказалось почти болезненным. Джихван завёл двигатель одним движением, потом сразу взял телефон. — Что ты делаешь? — спросил Чимин, хотя ответ уже догадывался. Но Джихван не посмотрел на него. Он уже набирал номер, и лицо у него в этот момент стало таким холодным и собранным, что Чимин невольно замолчал. На том конце ответили быстро. — Мне нужно, чтобы вы нашли человека, — сказал Джихван без приветствия, и голос его прозвучал так, будто он привык, что после таких слов ему не задают лишних вопросов. — Да, срочно. Имя — Ким Тэхён. Да, прямо сейчас. Чимин повернул к нему голову полностью. С улицы по стеклу текла вода, смазывая свет вывесок в длинные цветные полосы, и в этом полумраке Джихван вдруг выглядел совсем не так, как в университете — не прилежным старшекурсником с хорошими манерами и аккуратным почерком, а кем-то более взрослым, более жёстким, слишком уверенным для обычного студента. — Мне нужен его телефон, — продолжал Джихван уже тише, но в голосе появилась стальная, требовательная нота. — Отследите сигнал, последние перемещения, всё, что сможете вытащить. И поднимите камеры по маршруту от круглосуточной ветеринарной клиники в районе Сеула. Да, любые, которые есть поблизости. Уличные, дорожные, входы в здания, парковки — всё. На секунду он замолчал, слушая ответ, потом резко добавил: — Мне неинтересно, что это «сложно». Найдите. Сейчас. Чимин смотрел на него молча, уже даже не пытаясь скрыть растущее изумление. Джихван отключился не сразу, только когда закончил коротко, сухо и окончательно, будто привык, что его указания не обсуждаются. Потом бросил телефон на консоль между сиденьями и выехал с места так уверенно, как будто давно уже построил в голове карту этого поиска. — Кто ты вообще такой? — выдохнул Чимин, прежде чем успел подумать. Это прозвучало почти грубо. Но Джихван, кажется, даже не обиделся. Он смотрел на мокрую дорогу перед собой, на красные огни впереди идущих машин, и только через пару секунд ответил: — Тот, кто тоже хочет найти его раньше, чем станет поздно. Чимин сжал зубы. Обычно подобные ответы он ненавидел. Слишком киношные. Слишком гладкие. Но сейчас в них было ровно столько правды, сколько ему требовалось, чтобы не начать спор с человеком, который, возможно, впервые за весь этот вечер действительно что-то мог. — Ты давно… — Чимин замолчал, сам не зная, как именно сформулировать. Джихван чуть повернул голову. — Что? Омега горько усмехнулся, глядя на мокрые улицы за окном. — Да все в университете знают, как ты на него смотришь. На этот раз Джихван всё же отвёл взгляд от дороги на секунду — слишком короткую, чтобы её можно было назвать потерей контроля, но достаточную, чтобы Чимин успел увидеть это. Не смущение даже. Скорее, раздражённую усталость человека, которому сейчас меньше всего хочется обсуждать очевидное. — И сейчас ты решил поговорить именно об этом? — спросил он сухо. Чимин откинул голову на подголовник и прикрыл глаза на секунду. — Нет, — признался он тише. — Сейчас я просто хочу, чтобы он был жив. Эти слова повисли между ними и сразу сделали салон машины меньше, теснее, честнее. Джихван ничего не ответил сразу. Только крепче сжал руль. И по тому, как побелели костяшки его пальцев, Чимин понял: он думает о том же самом. Машина скользила по ночному городу, режа дождь фарами, а где-то впереди, среди камер, чужих связей, сигналов телефонов и мокрых улиц, уже начинала выстраиваться дорога к Тэхёну. И впервые за последние часы у Чимина появилось не спокойствие, нет — до него было слишком далеко, — а хотя бы направление, в которое можно было броситься, не разваливаясь окончательно на месте.

***

После того как Намджун вышел, в подсобке снова стало тихо. Но это была уже не та тишина, которая просто заполняет комнату между чужими шагами, не та, что бывает в закрытых помещениях поздней ночью, когда за стеной еле слышно гудит холодильник, а под потолком лениво потрескивает старая лампа. Эта тишина была другой — тяжёлой, враждебной, почти живой, будто всё вокруг замерло не для того, чтобы дать ему отдышаться, а чтобы лучше слышать, как он ломается изнутри. Намджун перед уходом не сказал ничего лишнего. Просто положил на край коробок ту самую тёмную папку, задержал на ней ладонь на секунду дольше, чем требовалось, и вышел за дверь так спокойно, будто оставлял не фотографии чужой смерти рядом с перепуганным студентом, а очередные документы, которые следовало разобрать к утру. Тэхён долго не смотрел на папку. Сначала просто стоял посреди маленькой, душной подсобки, чувствуя, как ломит плечи, как насквозь промокшая одежда неприятно липнет к телу, как жжёт разбитую губу и тянет под рёбрами от старого удара и от того, как Чонгук швырнул его сюда, будто не человека, а мешок с мусором. Он дышал медленно, заставляя себя не сорваться, не подойти к двери, не начать колотить в неё до крови на кулаках, не закричать. Потому что крик здесь ничего бы не изменил. Крик, как и слёзы, как и любые разумные слова, давно уже перестал иметь вес рядом с людьми, которые решали всё пистолетом, хваткой за горло и взглядом, от которого холод шёл по позвоночнику быстрее, чем от дождя. Потом он всё-таки сел. Не на диван сразу — на пол, в самый угол между стеной и тем самым старым продавленным креслом, словно инстинктивно пытаясь сделать себя меньше, теснее, спрятаннее, как будто если вжаться в этот угол достаточно сильно, ночь каким-то чудом перестанет находить его снова и снова. Он подтянул к себе колени, обнял их руками и уткнулся лбом в мокрую ткань джинсов, чувствуя, как по телу пробегает мелкая, мерзкая дрожь, которую уже невозможно было скрывать даже от самого себя. Он устал. Не просто физически — хотя тело ныло так, будто им весь день били об один и тот же бетонный край. Устал. От того, как быстро за какие-то три дня обычная жизнь, в которой были пары, подработки, кофе навынос и дурацкие перепалки с Чимином, превратилась в нечто, где мёртвые девушки лежат на кафеле, бармены приставляют пистолет к затылку, а мужчины вроде Чонгука смотрят на тебя так, будто уже прикидывают, сколько времени уйдёт, прежде чем ты сломаешься. И сильнее всего сейчас Тэхёна душила не мысль о себе. О Чимине. Он резко зажмурился, сильнее вжимаясь лбом в колени. Потому что чем дольше он сидел здесь один, тем яснее вспоминал тот момент в переулке у клиники — сырой, ледяной, с дождём в глазах и грязной водой под ногами, — когда Чонгук, сидя перед ним на корточках, с пистолетом у виска, спросил про второго. И он, как полный идиот, назвал имя. Чимин. Слишком честно. Слишком бездумно. Тэхён тихо выдохнул сквозь зубы и сжал пальцы сильнее. Если они уже знают, если добрались, если за ним уже пошли, если всё это из-за него. Эта мысль оказалась хуже всего остального. Хуже боли, хуже страха, хуже самой этой комнаты. Потому что себя он ещё мог ненавидеть молча, терпеть, собирать по кускам, упрямо держать лицо перед Чонгуком, перед Намджуном, перед кем угодно. Но мысль, что он сам, собственным ртом, втянул Чимина в ещё большую опасность, разрывала изнутри так, что становилось трудно дышать. — Господи… — выдохнул он едва слышно, сам не зная, к кому именно обращается, потому что давно не был человеком, который молится всерьёз. — Только бы с ним ничего не случилось. Ненавидел себя в такие секунды — сжавшегося в углу, мокрого, уставшего, с разбитым лицом и молитвой, которая никого не остановит. Его взгляд в какой-то момент всё-таки сорвался к папке. Она лежала на коробках слишком неподвижно, слишком открыто, будто ждала. Как тёмная пасть, в которую ты уже знаешь, что смотреть нельзя, но всё равно подходишь, потому что воображение всегда рисует страшнее реальности, а реальность иногда нужно увидеть, чтобы понять, откуда именно берётся этот холод в груди. Он долго не двигался. Потом всё же медленно поднялся, чувствуя, как занемели ноги от неудобной позы, как качнулся пол под ногами, и сделал несколько шагов к коробкам. Ким открыл её не сразу. Сначала просто стоял и смотрел на верхний край фотографий. Потом большим пальцем медленно подцепил первый снимок. Мокрый асфальт. Свет фонаря. Чёрное пятно крови, растекающееся по неровной поверхности. Второй снимок. Тело. Накрытое уже не до конца, как бывает, когда снимают быстро, наспех, для отчёта, а не для похорон. Третий. Переулок под другим углом. Ким резко втянул воздух. Что-то внутри дёрнулось так больно, будто по памяти провели ржавым крюком. Не образ полностью. Не воспоминание. Только кусок. Свет. Мокрый бетон. Ощущение, что надо молчать. Что надо спрятаться. Что-то громкое, страшное, разорвавшее тишину. И чужие фигуры, расплывающиеся перед глазами, как будто он смотрел через воду. Он зажмурился и прижал пальцы к виску. Нет. Нет, нет, нет. Это не могло быть связано. Или могло. Или уже было связано. Или он сходит с ума. Или всё это действительно уже случалось с ним раньше, а он просто не мог до конца дотянуться до памяти сквозь ту ночь, алкоголь, шум, дождь и собственное тело, слишком медленно понимающее, когда пора бежать. За дверью что-то глухо хлопнуло. Тэ вздрогнул так резко, что папка чуть не выскользнула из рук. Потом — второй звук. Уже ближе. И почти сразу следом — тяжёлый, короткий топот шагов, рваный крик, который заглушился стенами, но всё равно прорезал клубную тишину так, что по спине пошёл ледяной холод. Следующий звук был слишком узнаваем. Выстрел. Один. Потом сразу ещё два, почти слившиеся в одно рваное металлическое эхо. Воздух в подсобке как будто стал тоньше. Он так и остался стоять посреди комнаты с папкой в руках, не дыша, вслушиваясь в то, как за дверью клуб буквально за одну секунду перестаёт быть замершим, вымершим пространством и превращается в поле боя. Крики. Шум падающего стекла. Снова выстрелы — уже больше, уже ближе, с тяжёлой, оглушающей частотой, от которой внутренности будто поднимаются к горлу. Где-то в зале кто-то резко сдвинул стол. Потом ещё один удар. Мужской голос, слишком громкий и злой, чтобы разобрать слова сразу. И через всё это — короткие, точные команды, доносящиеся рваными обрывками. Тэхён не видел ничего. Но воображение и без того рисовало слишком много. Он подскочил к двери, не помня, как бросил папку обратно на коробки, и прижался к ней ухом. Сердце колотилось так, что из-за собственного пульса было почти невозможно различить отдельные звуки, но одно стало ясно сразу: это не полиция. Чужой мужской голос, наконец прорезавшийся сквозь грохот, прозвучал резко и требовательно: — Я не пришёл за вами. Мне нужен только Тэхён! Ким замер. Имя ударило в позвоночник быстрее любого выстрела. За дверью почти одновременно лязгнуло сразу несколько затворов. Потом — Хосок. Узнаваемо, зло, с тем истерически весёлым надломом, который появлялся в нём только в действительно плохие моменты: — Тогда ты ошибся адресом, красавчик. Тяжёлый щелчок. Потом ещё. Намджун, гораздо тише и страшнее от этой тишины, произнёс что-то, чего Тэхён не разобрал до конца, только смысл: оружие уже поднято. Юнги не кричал вообще. Его голос Тэхён различал только по коротким сухим командам где-то сбоку, из-за стойки. И сквозь всё это, как нож сквозь мокрую ткань, прорезался спокойный смех Чонгука. Негромкий. Почти ленивый. Совершенно неуместный в этом аду. — Что, — донеслось до Тэхёна, — Хан Сок уже присылает за мальчишкой других мальчиков? Ответил не Чонгук. Ответил тот, кто ворвался внутрь. Голос был знакомый. Слишком знакомый. И именно поэтому Тэхён не сразу поверил себе. — Мне не нужны твои вопросы, — отрезал этот голос. — Я забираю его и ухожу. Не лезь. Со Джихван. Тэхён отшатнулся от двери так резко, будто его ударили током. Нет. Нет, это бред. Это не мог быть Джихван. Не в этом баре. Не с людьми. Не под выстрелами. Не здесь. Но следующая секунда тут же уничтожила остатки сомнения. Снова грохнули выстрелы. На этот раз ближе и громче. Кто-то опрокинул, кажется, целый ряд стульев. Разбилось что-то тяжёлое — бутылки или стеклянная полка. Хосок выругался вслух, зло, отрывисто. Намджун уже стрелял — короткими, отточенными сериями, так, будто это не драка в баре, а хорошо выученная работа. А сквозь этот хаос шёл Джихван. Тэхён не видел его, но вдруг слишком ясно представил всё: как тот врывается в бар с людьми, все в тёмном, с автоматами в руках; как поднимает ладони, будто и правда не хочет проблем, и как через секунду всё рушится, потому что в месте, где сидят Чонгук, Хосок, Юнги и Намджун, никто уже давно не верит словам без оружия. Он почти физически чувствовал, как Джихван пробирается через столы, пригибаясь, двигаясь рывками, стреляя на ходу, как скользит взглядом по уборной, по пустым креслам, по стойке, по служебному коридору, ища только одно лицо. Его. Это осознание оказалось почти страшнее, чем сам бой. Потому что теперь всё окончательно перестало быть понятным. Что ещё он скрывал все эти месяцы за вежливой улыбкой, аккуратной рубашкой и теми тихими, почти приличными взглядами в университете, над которыми весь факультет давно успел посмеяться? За дверью кто-то тяжело ударился о стойку. Потом хлопнула ещё одна очередь, так близко, что Тэхён инстинктивно вжал голову в плечи. И в этот самый момент ручка двери дёрнулась. Раз. Второй. Потом дверь резко распахнулась. На пороге, тяжело дыша, весь в дождевой сырости, в стеклянной крошке и с пистолетом в руке, стоял Со Джихван. На секунду они просто уставились друг на друга. Тэхён — с распахнутыми от шока глазами, всё ещё прижатый спиной к коробкам. Джихван — так, будто искал его слишком долго и только сейчас наконец позволил себе поверить, что успел. На щеке тонкая полоска крови — неясно, своей или чужой, дыхание рвалось быстро, жёстко, а взгляд, которым он обвёл маленькую комнату и снова остановился на Тэхёне, был совершенно не похож на взгляд человека, который три дня назад просто улыбался на праздновании окончания курса и слишком долго стоял рядом. Теперь в нём было только одно. Страх, смешанный с бешеной решимостью. — Тэхён, — выдохнул он. И именно на этом — на его имени, произнесённом так, будто сам звук был важнее всего остального, — для Тэхёна окончательно кончилась та часть жизни, где он ещё мог делать вид, что ничего не понимает.