Ты же видишь?

Я подрастаю и начинаю различать оттенки. Наш дом - старая двушка в панельной пятиэтажке. Лифт постоянно ломается, в подъезде пахнет кошками и сыростью. Наша дверь обита дерматином, с цифрой «47», которая давно облупилась и висит криво. Когда я открываю дверь, первое, что ударяет в нос - запах прихожей. Это сложный запах. В нём смешано всё. Папина куртка, которая висит на вешалке, пахнет улицей, машинным маслом и чем-то металлическим. Он работает на заводе, приходит поздно, и этот запах въедается в ткань. Иногда я подхожу к куртке, когда папы нет дома, и нюхаю рукав. Пытаюсь понять, чем он живёт там, снаружи. Под курткой стоит обувь. Папины ботинки тяжёлые, чёрные, с облупившимся носком. Мамины туфли лёгкие, стоптанные на один бок. Мои кеды маленькие, с дыркой на большом пальце, которую мама заклеивала скотчем, потому что новые покупать пока не на что. Дальше - коридор. Коридор длинный и узкий, как кишка. Если идти по нему, можно задеть плечами стены. Стены оклеены обоями в цветочек, мама клеила их лет десять назад, и в одном месте они отошли, висят пузырём. Я иногда трогаю этот пузырь, когда прохожу мимо. Он шуршит. Налево - комната родителей. Я захожу туда редко. Там всегда пахнет мамой. Лекарствами. Не горькими, нет, а такими... сухими. Валерьянка, пустырник, какие-то капли. На тумбочке у кровати стоит целая аптека. Пузырьки, коробочки, блистеры. Мама сидит в кресле у окна, укутавшись в плед, и смотрит телевизор. Телевизор работает всегда без звука. Я спрашивал один раз: «Мам, почему ты звук не включишь?» Она ответила: «Голова болит. Так спокойнее». И я привык. Теперь, когда я вижу телевизор, я не жду, что из него польётся голос. Только картинки. Люди открывают рты, смеются, плачут, а я не слышу ни звука. Как будто мир за стеклом. - Мам, я пришёл. -А, - она поворачивает голову. - Есть хочешь? - Не знаю. Наверное. - В холодильнике суп. Разогрей. Я стою в дверях. Жду, может, она скажет ещё что-то. Как прошёл день? Что в школе? Но она уже смотрит обратно в телевизор. Там какая-то женщина плачет, размазывая тушь по щекам. Без звука это выглядит странно. Смешно и грустно одновременно. Я иду на кухню. Кухня - самое живое место в доме, но только утром. Утром здесь гремит чайник, шипит масло на сковороде, мама что-то помешивает. Но к вечеру кухня замирает. На столе остаётся хлебница с чёрствым куском, сахарница с засохшими комками, чашка с недопитым чаем. Я разогреваю суп. Ем один. Смотрю в окно. За окном - такой же серый дом, такие же окна, в которых такие же люди едят такой же суп. Иногда мне кажется, что мы все варимся в одной кастрюле. Безвкусные, безликие, молчаливые. Папа приходит, когда я уже в кровати. Я слышу, как хлопает дверь, как он шаркает в коридоре, как мама что-то тихо спрашивает, как он буркает в ответ. Потом тишина. Я лежу и смотрю в потолок. На потолке трещина, похожая на карту реки. Я знаю её наизусть. Засыпаю. Утром папа сидит на кухне, пьёт чай. Я сажусь напротив. Мы молчим. Он смотрит в окно, я смотрю на него. У него усталые глаза и седина на висках, которой раньше не было. Он откусывает хлеб, жуёт, глотает. -Как в школе? - спрашивает он, не глядя на меня. -Нормально. -Понятно. Мы снова молчим. Я доедаю тост, он допивает чай. Потом он встаёт, надевает ту самую куртку, которая пахнет заводом, и уходит. Дверь хлопает. Мама ещё спит. Я собираю рюкзак и ухожу в школу. Никто меня не провожает.