Ты же видишь?

Мне было девять. Я не помню, какое это было время года. В моей голове та ночь всегда идёт снег. Белый, густой, бесконечный. Хотя, может, его и не было. Может, это память додумала. Потому что в ту ночь всё стало белым. Я проснулся от крика. Не маминого. Мама никогда не кричала. Она вообще не издавала звуков, даже когда ей было больно. Это был папа. Я лежал и слушал. Сердце колотилось где-то в горле. В комнате было темно, только свет от уличного фонаря падал полосой на пол. Я смотрел на эту полосу и боялся пошевелиться. Папа кричал не слова. Он кричал звуки. Звериные, низкие, страшные. И что-то падало. Гремело. Билось. Потом мама закричала. Я никогда не слышал, как кричит мама. Оказалось, это похоже на чаек - тонко, противно, режуще. Я зажал уши руками, но всё равно было слышно. Крики проходили сквозь ладони, сквозь стены, сквозь кожу. Я сидел в кровати, сжавшись в комок, и смотрел на дверь. Дверь не открывалась. Потом стало тихо. Не просто тихо, а мёртво. Как будто звук выключили рубильником. Я ждал. Считал про себя. Досчитал до ста. До двухсот. До пятисот. Ничего. Я встал. Ноги не слушались. Я пошёл к двери босиком, пол был ледяной. Открыл. Коридор. В коридоре горел свет. Яркий, жёлтый, как в больнице. Я пошёл на кухню. Потому что оттуда шёл звук. Другой. Не крик. Что-то мокрое, чавкающее. Я заглянул. Папа стоял над мамой. Она лежала на полу. Вокруг неё было красное. Много красного. Оно растекалось по линолеуму, подтекало под холодильник, под стол. Папа держал в руке нож. Большой, кухонный, которым мы хлеб резали. Нож был красный. Руки у папы были красные. У меня задрожали руки. Я сжал их в кулаки, спрятал за спину, чтобы не видел никто. В глазах защипало. Я закусил губу и смотрел. Смотрел, не моргая. Глотал слёзы вместе с воздухом, давился ими, но не позволял упасть ни одной. Он смотрел на маму и дышал. Тяжело, со свистом. Как будто бежал долго-долго. Я стоял в дверях. Я не кричал. Не плакал. Я просто стоял и смотрел. Потом папа поднял голову и посмотрел на меня. Мы встретились глазами. И в его глазах я увидел пустоту. Не злость, не безумие, не страх. Пустоту. Абсолютную, чёрную, бесконечную. Там ничего не было. Вообще ничего. Он сказал: - Иди спать, Хирото. Я пошёл. Я вернулся в свою комнату, лёг в кровать, накрылся одеялом с головой и закрыл глаза. Я лежал и смотрел в темноту. Я не спал. Я ждал. Под утро приехали люди. Много людей. Говорили громко, ходили тяжёло. Меня нашли под одеялом, спросили что-то. Я не отвечал. Потом пришла женщина в белом халате, взяла меня за руку и куда-то повела. Я не оборачивался. Папу я больше никогда не видел. Маму я больше никогда не видел. Домой я больше не вернулся. Меня забрали к тётке. Сестре отца. Она жила в другом районе, в такой же серой пятиэтажке, с мужем и двумя детьми, которых я не знал. Она встретила меня в прихожей, долго смотрела, потом вздохнула и сказала: - Раздевайся. Будешь жить здесь. У неё были такие же глаза, как у папы. Только не пустые. Усталые. Мне выделили угол в комнате, где жили её сыновья. Старшему было четырнадцать, младшему - мои девять. Они смотрели на меня странно, но не трогали. Тётка сказала: «Не троньте его». И они не трогали. Просто не замечали. Я снова стал невидимым. Только теперь по-другому. Раньше я был невидимым, потому что меня не хотели видеть. Теперь - потому что никто не знал, как на меня смотреть. Я был ходячей новостью. Тем мальчиком, у которого отец зарезал мать. За моей спиной шептались, но в лицо молчали. Я и сам молчал. Я перестал говорить вообще. Не потому, что не мог. Мог. Просто не видел смысла. Слова ничего не меняли. От слов мама не вставала с пола. От слов папа не становился человеком. От слов я не переставал видеть то, что видел той ночью. Я молчал полгода. Тётка водила меня к врачам. Они спрашивали, я молчал. Они давали таблетки, я глотал. Они говорили: «Со временем пройдёт». Я знал, что не пройдёт. Время не лечит. Время просто затягивает раны плёнкой, как вода затягивается льдом. А подо льдом всё так же темно и холодно.