Художник на линии огня

Теёнг ехал в штаб, сжимая руль до белых костяшек. Внутри всё кипело. Он злился на Луку за его самовольный уход, злился на Шина за дерзость, но больше всего его сбивало с толку собственное поведение. Почему он заступился за Ли? Этот парень был в отряде всего несколько дней, но Теёнг верил ему. Ли казался надежным, понятным и — что самое главное — преданным. В отличие от Луки, который вечно кусал руку, которая его кормила. Когда они зашли в штаб, Миса, не отрываясь от монитора, сухо бросила: — Лука прислал сообщение. С ним всё в порядке, он уехал из города. Просил его не искать. Теёнг лишь холодно усмехнулся. — Вот и отлично. Пусть проветрит мозги. Нам будет спокойнее работать без его вечных истерик. Первые два дня Теёнг чувствовал странное облегчение. Тишина в штабе не давила на него. Не нужно было ловить на себе этот обвиняющий, полный боли взгляд, не нужно было чувствовать запах красок и табака. Он убеждал себя, что так лучше. Но на третий день тишина начала звенеть в ушах. Он ловил себя на том, что постоянно проверяет телефон. Ждал ли он звонка? Нет, он ждал признания вины. Но экран молчал. Теёнг видел, как Шин, Рим и Миса переглядываются, как они тайно переписываются с кем-то, и он кожей чувствовал — они знают, где Лука. Но никто не проронил ни слова. Эта круговая порука его верных людей вокруг «предателя» Луки бесила его больше, чем само исчезновение парня. Ли времени зря не терял. Он словно заполнил собой весь вакуум, оставшийся после Луки. На заданиях Ли вел себя безупречно, но Теёнг начал замечать странные вещи. Ли начал одеваться по-другому. Вместо своих обычных неприметных вещей он надел свободную рубашку, расстегнутую на пару пуговиц — точь-в-точь как любил Лука. Он начал использовать те же обороты речи, те же дерзкие интонации. Один раз, во время планирования, Ли так же, как Лука, прищурился и подпёр подбородок ладонью, бросив: «Это слишком скучно, Теёнг, давай добавим огня». Теёнг вздрогнул. На мгновение ему показалось, что перед ним сидит Лука. Он повелся на этот образ. Ему так не хватало той искры, которую давал его художник, что он начал неосознанно принимать подделку за оригинал. Ли заходил к нему в кабинет с чашкой крепкого кофе — именно такого, какой Теёнг любил, — и мягко опускал руку на его плечо. — Он вернется, Теёнг. Поймет, что без тебя он ничто, и приползет, — шептал Ли, копируя ту самую вкрадчивую манеру, которой Лука иногда пытался добиться прощения. — А пока у тебя есть я. Я тебя не предам. Я не убегу. И Теёнг позволял этой лжи окутывать себя. Он смотрел на Ли, видел в его жестах знакомые черты Луки и на мгновение обманывался. Но когда Ли уходил, Теёнг оставался в пустом кабинете, и фантомный вкус металла на языке напоминал ему: это не то. Ему было плохо. Молчание Луки стало для него пыткой. Он понимал, что Ли — всего лишь тень, искусная копия, но его гордость не позволяла ему признать: ему не нужен идеальный солдат Ли. Ему нужен был его невыносимый, колючий, израненный художник. Но город был пуст, а Миса всё так же молча смотрела в экран, скрывая координаты того, кто, возможно, впервые за долгое время дышал свободно — вдали от Теёнга. **************** Домик на краю леса встретил Луку запахом сырой земли и хвои. Здесь не было камер, не было запаха пороха и тяжелого взгляда Теёнга. Целую неделю он почти не разговаривал, позволяя голосу атрофироваться за ненадобностью. Единственным звуком был шорох карандаша по бумаге и треск дров в камине. Лука рисовал. Но на этот раз это были не заказы и не планы зданий. Он рисовал лес — темный, спутанный, почти пугающий, в котором среди ветвей угадывались очертания человеческих лиц. Его пальцы были в угле и краске, а в голове наконец-то воцарился относительный порядок. Однако телефон, который он включал лишь раз в день, вибрировал от сообщений. Друзья не оставляли его в вакууме. Шин: «Малец, ты не поверишь, во что превратился наш штаб. Ли окончательно сошел с ума. Он сегодня пришел в куртке, один в один как твоя, и даже челку подстриг так же. Смотреть противно, как он вьется вокруг босса. Теёнг ходит чернее тучи, но позволяет этой подделке гладить себя по шерстке. Тошно». Миса: «Теёнг пытался вскрыть твой ноутбук через мои протоколы. Не вышло. Он ищет зацепки, Лука. Ли пытается занять твое место на вылазках, копирует твою тактику. Босс ведется, но я вижу, как у него дергается глаз, когда Ли открывает рот. Возвращайся, когда будешь готов. Мы прикроем». Рим: «Береги себя. Тут пахнет грозой. Теёнг сорвался на Криса сегодня так, что тот чуть не обделался. Он ищет на ком выплеснуть злость, потому что тебя нет рядом». Лука читал это, и внутри него боролись два чувства. Горькая обида жгла грудь: Теёнг так легко позволил Ли занять его место? Неужели он настолько слеп, что не видит дешевую игру этой тени? Но вместе с тем росла холодная, твердая решимость. Гордость не позволяла ему вернуться с повинной, он не собирался падать в ноги и просить прощения за то, в чем не был виноват. «Я не вернусь на поклон», — думал он, глядя на догорающие угли. — «Я вернусь, чтобы забрать свое». Ему было физически больно представлять, как Ли касается плеча Теёнга, как он произносит слова, которые должен был говорить Лука. Эта ревность была ядовитой, но она же стала тем топливом, которое заставило его завести байк. Спустя неделю, когда туман окутал город, Лука въехал в знакомый двор. Он двигался как призрак. Его не было в сети, он не заезжал в штаб и не звонил друзьям. Он поднялся в свою квартиру, бросил ключи на стол и посмотрел в зеркало. За эту неделю он стал еще бледнее, а взгляд — еще острее. Лука не собирался сообщать о своем возвращении. Он хотел посмотреть, как долго Теёнг сможет прожить в своей иллюзии с Ли, прежде чем она рассыплется. Лука достал чистый холст. Он вернулся домой, но для всех он всё еще оставался пропавшим. Теперь он будет наблюдать из тени. ********* Весь день Теёнга преследовало ощущение удушья. Ли был рядом, Ли был услужлив, Ли был идеален — и это сводило с ума. Вечером, не в силах больше выносить этот стерильный суррогат, Теёнг сел в машину. Он ехал к дому Луки, не надеясь на встречу. Ему просто нужно было подышать воздухом в его квартире, коснуться вещей, которые еще хранили запах красок и резкого табака. Он открыл дверь своим ключом, вошел в полумрак прихожей и замер. В глубине коридора горел свет. Из ванной доносился шум шагов. Дверь распахнулась, и из облака пара вышел Лука. На нем была только длинная черная футболка, едва доходившая до середины бедра. Он вытирал мокрые волосы полотенцем, но, увидев Теёнга, оцепенел. Пальцы разжались, и полотенце мягким комом упало на пол. Теёнг не мог дышать. Перед ним стоял оригинал. Не подделка, не тень, а его сокровище — живое, пахнущее мылом и кожей, с тем самым дерзким взглядом, который невозможно скопировать. — Ты... — голос Теёнга сорвался, превращаясь в рык. — Ты всё это время был здесь? Издевался надо мной? Молчал, пока я... — Он осекся, не желая признавать, что едва не сошел с ума. — Какого черта, Лука?! Лука молчал. Он просто стоял, тяжело дыша, и в его глазах Теёнг видел ту же невыносимую тоску, смешанную с гордостью. Эта тишина стала последней каплей. Самоконтроль, который Теёнг выстраивал годами, рухнул. Он преодолел расстояние между ними в два широких шага, схватил Луку за плечи и с силой вжал в стену, прежде чем впиться в его губы. Это был не поцелуй — это была капитуляция обоих. Теёнг кусал, стонал, чувствуя вкус того самого металла на языке, который преследовал его в снах. Лука ответил с той же яростью, вплетая пальцы в волосы Теёнга, выплескивая всю боль этой недели. Не разрывая поцелуя, Теёнг подхватил его и бросил на кровать. — Я ненавижу тебя, — прохрипел Теёнг, нависая сверху и вглядываясь в затуманенные глаза парня. — Я тебя тоже, — выдохнул Лука, притягивая его за воротник обратно к себе. Теёнг рывком перевернул Луку на живот, прижимая его грудью к простыням. Его ладони скользнули под край черной футболки, задирая её выше. Он хотел пометить каждый сантиметр этого тела, забрать его обратно. Но когда ткань обнажила поясницу, Теёнг замер. Там, вдоль позвоночника, четкими черными буквами была выбита надпись: AMYGDALA. Центр страха. Центр памяти. Центр всего, что Теёнг пытался подчинить. Эта татуировка выглядела на бледной коже как клеймо, как вызов, который Лука бросил ему прямо в лицо. Теёнг почувствовал, как внутри всё перевернулось. Он склонился ниже, прижимаясь губами к татуировке, выцеловывая каждую букву. Его губы обжигали кожу, спускаясь ниже к бедрам и поднимаясь выше к лопаткам. Он целовал его спину, шею, бабочку на шее, словно пытался через эти поцелуи пробраться под кожу, в саму душу Луки, чтобы вытеснить оттуда всё, кроме себя. Лука закусил губу, вцепившись пальцами в подушку, и Теёнг чувствовал, как его сокровище дрожит под его руками, наконец-то сдаваясь — не силе, а этой безумной, изматывающей страсти, которая была сильнее их обоих. Вечер в квартире Луки тянулся медленно, густой и теплый, как карамель. После всего пережитого ужаса тишина не казалась давящей — она была целительной. Теёнг не пытался формировать события; он просто был рядом. Они долго сидели на диване, переплетясь пальцами, и говорили обо всем: о глупых детских мечтах, о том, как пахнет краска, и о том, как страшно было потерять друг друга. Теёнг не переступал черту, боясь разрушить эту хрупкую близость, и в итоге они так и уснули — измотанные, но наконец-то спокойные, согревая друг друга дыханием.