Последний акт в золотой клетке.

Театральное крыло колледжа стало для Ваниллы единственным существующим миром. Здесь, среди пыльных бархатных кулис и картонных декораций, время текло иначе. Реальные занятия, звонки на пары и обеспокоенные лица друзей остались где-то за толстым слоем ваты, которой Шедоу Милк заботливо выложил сознание старосты. Шедоу изменился. Его движения стали пугающе ломаными, словно кости внутри него превратились в шарниры старой куклы. Он больше не скрывал своего пристрастия — его зрачки превратились в две чёрные точки, а кожа приобрела нездоровый пергаментный оттенок. — Ты сегодня слишком шумный, Ванилла, — прошептал Шедоу, усаживая юношу в глубокое кресло перед зеркалом. — Я слышу, как в твоей голове ворочаются мысли. Это мешает моей симфонии. Ванилла попытался сфокусировать взгляд на своём отражении. Он едва узнавал себя: золотистые волосы потускли, а мягкая улыбка сменилась отсутствующим выражением лица. — Шедоу... мне кажется, я больше не чувствую ног, — его голос звучал как шорох сухих листьев. — Может быть, на сегодня хватит? Шедоу Милк замер. Он медленно наклонился к уху Ваниллы, и его холодное дыхание обожгло кожу. — Хватит? Ты хочешь вернуться в тот кошмар, где ты должен быть идеальным? Где ты — всего лишь функция, механизм для получения пятерок? Нет, мой дорогой. Ты — моё главное произведение. А произведению не нужно чувствовать ноги. Ему нужно чувствовать суть. Он достал из кармана знакомую баночку. На этот раз таблетки были другими — с едва заметной гравировкой, похожей на искажённый оскал. Шедоу сам проглотил одну, закатив глаза от мгновенного прихода судорожного восторга, а затем протянул ладонь Ванилле. — Пей. Это поможет тебе увидеть цвета, которых нет. Это растворит твой страх перед бездной. Ванилла смотрел на его пальцы — длинные, испачканные в гриме и меле. Он знал, что это яд. Но в этом яде была странная, извращённая любовь. Шедоу был единственным, кто не требовал от него «безупречности», он требовал только «распада». И в этом распаде Ванилла впервые за годы учёбы чувствовал себя свободным от ответственности. Когда таблетка коснулась языка, мир вокруг взорвался калейдоскопом болезненных образов. Стены гримёрки начали дышать, маски на стенах открыли рты в беззвучном крике, а Шедоу Милк казался огромным кукловодом, чьи нити уходили в самый купол неба. — Вот так... — довольно пробормотал Шедоу, наблюдая, как голова Ваниллы бессильно откидывается назад. — Теперь мы готовы к финальной репетиции. Они сидели в полумраке, среди обломков своих жизней, пока Шедоу в полубреду диктовал сценарий их общего конца, а Ванилла послушно кивал, уже не в силах отличить его голос от шума крови в собственных ушах.