Дивный новый мир

      Лондон встречал Гермиону Грейнджер той особенной утренней свежестью, которая бывает в самом начале лета, когда весна уже отступила, а осень еще не смеет и помышлять о своем владычестве. Воздух, чистый после ночного дождя, был свеж, словно вода в горном озере, и наполнен ароматом зеленой травы и цветов, что ковром устилали газоны Грин-парка. Она намеренно вышла на двадцать минут раньше обычного, отказавшись от идеи перемещаться через камин, и теперь шла пешком, наслаждаясь этим крамольным, но таким сладостным ощущением свободы.       Было в этом что-то сродни тайному бунту: она, одна из самых могущественных ведьм своего поколения, обладательница Ордена Мерлина первой степени, шла по магловскому Лондону, ничем не отличаясь от сотен других женщин, спешащих на работу. Лишь верный кот, Живоглот, с важным видом шествующий за ней по карнизам и оградам, иногда нарушал иллюзию своей полукошачьей-полузмеиной грацией. Он с недовольными восклицаниями перепрыгивал через лужи, которые оставляли после себя ночные поливальные машины.       — Не бубни, — бросила Гермиона, поправляя ремешок сумки, где лежала палочка и стопка пергаментов с первыми отчетами по делам Пожирателей, которые разбирал Гарри.       Живоглот, не разделяя любви хозяйки к городской эстетике, лишь фыркнул в ответ, выражая свое презрение к влаге.       Она любила этот маршрут. От набережной, мимо изящных фасадов Викторианской эпохи, к небольшому кафе, где ей всегда готовили крепкий эспрессо без лишних вопросов. Взгляд ее цеплялся за архитектурные детали: затейливую лепнину, строгие линии карнизов, игру света в витражах. Это был ее личный, магловский Хогвартс, построенный из камня и времени, а не из магии и фантазии.       Заполучив в руки горячий картонный стаканчик, согревающий ладони, она свернула в переулок, где неприметная красная телефонная будка ждала своего часа. Она вошла внутрь, набрала номер «62442», и знакомый механический голос, лишенный всякой магии, произнес: «Добро пожаловать в Министерство магии, Гермиона Грейнджер».       Когда кабинка ухнула вниз, в недра земли, чувство радости сменилось привычной деловой хваткой. Ирония судьбы: ей, гриффиндорке, нужно приспособиться и полюбить этот бюрократический улей.       В отделе уже царила привычная суета. Гарри, как всегда, сидел на краю своего стола, закинув ногу на ногу, и размахивал палочкой, заставляя перья складываться в пирамиду.       — Пять сиклей на то, что она скажет, что это нарушает субординацию и технику безопасности, — лениво протянул Рон, не поднимая головы от отчета о беспорядках в Уэльсе, который он, судя по всему, переписывал уже в третий раз.       — Спорить на это — всё равно что снимать сливки с обезжиренного молока, — ответил Гарри, заметив вошедшую Гермиону. — Привет. Вижу по мокрым лапам и недовольной морде Живоглота, что добирались вы не через камин. Почему? Это ведь неудобно.       — Это называется «ценить красоту окружающего мира и наслаждаться моментом жизни», — парировала она, вешая мантию на вешалку.       — И да, Рон, субординация — это соблюдение рабочих границ и уважение к чужим обязанностям, а не то, чем занимается Гарри. Я бы назвала это обычным отлыниванием от работы, — добавила Гермиона, лукаво подмигнув ему. — Что на повестке дня?       День завертелся в привычном водовороте. Грейнджер подписала несколько бумаг и, как обычно, помогла Рону расправиться с его планом по поимке браконьеров в графстве Суррей. Гарри поделился новостью, что совсем недавно навещал Тедди Тонкса, который сейчас по-тихоньку подрастал у своей бабушки Андромеды.       — Тедди такой хороший и маленький. Его настроение меняется каждые пять минут, от чего его волосы меняются также часто, совсем как у его матери, — с теплотой и ноткой грусти в голосе сказал Гарри.       Разговор плавно перетек в русло семейных хроник. Каждый делился о том, что происходит дома, как медленно заживают раны после всех потерь близких. С недавних пор Поттер и Джинни стали жить вместе на Гриммо 12, в уединении и тишине, которых так не хватало в Норе.       К вечеру, когда стрелка часов уже неумолимо спешила к 6 часам, Гарри подошел к Гермионе.       — Слушай, Джинни сегодня готовит тушеную баранину с мятным соусом, как ты любишь. Придешь? Мы давно не собирались все вместе.       Гермиона почувствовала, как внутри все сжалось в тугой узел. Ей очень хотелось встретиться с подругой, посплетничать и провести время вместе, как раньше. Но сегодня…       — Сегодня не могу, Гарри, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно и буднично. — Я… у меня назначена встреча.       — Встреча? — Гарри удивленно приподнял бровь. — По работе?       — Да, — сухо ответила она, пряча взгляд. — Мне нужно кое-что проверить.       Поттер смотрел на нее чуть дольше, чем обычно. В его взгляде промелькнуло что-то, похожее на вопрос, но он, верный своей тактике не лезть в душу без приглашения, лишь пожал плечами.       — Как хочешь. Но в следующий раз будь добра, осчастливь нас своим присутствием, — сказал он, мягко коснувшись ее плеча. — Джинни будет разочарована твоим отсутствием.       — Передай ей, что я наверстаю, — пообещала Гермиона, чувствуя укол совести.       Как только дверь за Гарри и Роном закрылась, Живоглот выскользнул из-под стола, где дремал, свернувшись клубком на стопке «Ежедневного пророка». Он посмотрел на хозяйку с выражением, которое у любого другого кота можно было бы назвать насмешливым.       — Ну что? — спросила его ведьма, берясь за пряжку сумки. — Не смотри на меня так. Это не… это не то, что ты думаешь.       Кот фыркнул и направился к выходу. Она вышла из Министерства уже привычным путем, но на этот раз ее шаги были неспешными лишь наполовину. Внутри все трепетало от нетерпения и… страха. Она снова шла по улице Лондона, но теперь он казался другим: словно кто-то навел на мир линзу, сделав цвета ярче, а воздух — гуще.       — Ты скрываешь от них эту встречу, — вдруг раздался ехидный голос Живоглота. — Ты, которая всегда кричала о честности и доверии.       — Я не скрываю, — огрызнулась она. — Я… экономлю вопросы. Ты же знаешь Рона. Он начнет допрос с пристрастием, потом подключится Гарри, и вместо спокойного вечера мы будем обсуждать происхождение Себастьяна, его намерения и цвет его мантии, которой у него нет.       — Ах, вот оно что, — промурлыкал кот с интонацией. — Цвет мантии.       — Замолчи, Живоглот.       — Я просто анализирую, — парировал кот, виляя хвостом перед ней. — Я таки слышу, как твое сердце бьется быстрее, чем когда ты бежишь за уходящим автобусом. И это не из-за эспрессо.       Гермиона прикусила губу, отмахиваясь от его слов, но была вынуждена признать, что кот, как всегда, прав. Это было глупо. Она — Гермиона Грейнджер, пережившая войну, побывавшая в эпицентре сражений, смотревшая в глаза самой смерти. А сейчас она переживает, словно первокурсница перед экзаменом по трансфигурации.       Книжный магазин, который она мысленно окрестила «местом их первой случайной встречи», смотрел на неё. Но сердце ухнуло вниз: на дверях висела табличка, перевернутая на сторону «Закрыто». Она подошла ближе, разглядывая время работы, и с горечью поняла, что магазин закрывается ровно на час раньше, чем она заканчивает свой рабочий день.       — Черт, — выдохнула Грейнджер, прислонившись лбом к прохладному стеклу. — Нужно было предупредить. Или прийти пораньше. Или…       — Гермиона?       Она вздрогнула и обернулась. Себастьян стоял в дверном проеме, держа в руке связку ключей. Он был в своей неизменной рубашке с закатанными рукавами, открывавшими сильные, жилистые предплечья. Сейчас, в сумерках магазина, его лицо казалось еще более вылепленным из света и тени, а в глазах плясали озорные искры.       — Я забыл, — сказал он, кивая на табличку. — У нас смена графика. Прости, не подумал, что ты работаешь не только в будни. Я мог бы…       — Нет-нет, — поспешно перебила она, чувствуя, как внутри разгорается пламя неловкости. — Это я виновата. Не предупредила. Просто хотела… зайти. На секунду. Но, видимо, в следующий раз. Я пойду.       Она сделала шаг назад, но голос Себастьяна, низкий и спокойный, остановил ее:       — Подожди.       Он оглянулся через плечо в глубь темного магазина, затем перевел взгляд на пустынную улицу. В его движениях было что-то от дикого зверя, который привык полагаться на инстинкты.       — Хозяин уехал по делам в Эдинбург, — сказал он негромко. — Вернется только завтра. В читальном зале сейчас горит камин, и там есть пара удобных кресел. Если ты, конечно, не против… остаться.       Он не сказал «со мной», но это слово повисло в воздухе между ними. Гермиона почувствовала, как ее сердце пропустило удар. Ее внутренний голос, голос рассудительной, осторожной Грейнджер, заверещал: «Ты с ума сошла! Ты остаешься в закрытом магазине с практически незнакомым мужчиной! А вдруг он…» Но другой голос, более тихий, но настойчивый, тут же заглушил панику: «Он работник книжного. Он вел беседы с тобой о книгах. И он… он смотрит на тебя так, словно ты самое интересное, что случилось с ним за долгое время».       — Хорошо! — выпалила она неожиданно громко. — Я… спасибо. Было бы замечательно.       Грейнджер вошла внутрь, и Живоглот, до этого момента застывший статуей у ее ног, величественно переступил порог, бросив на хозяйку короткий, едва заметный кивок. Этот кивок означал: «Я буду рядом».       Себастьян закрыл дверь, щелкнув замком, и провел их в глубину магазина. В читальном зале, маленькой комнате с высокими потолками и стеллажами, действительно уютно потрескивал камин. Живоглот, бросив на Гермиону взгляд, полный многозначительного «я оставляю вас», немедленно растворился в лабиринте полок, занявшись, видимо, своей кошачьей ревизией литературы.       Гермиона села в кресло с высокой спинкой, чувствуя себя неловко в своем строгом министерском платье. Она сжимала в руках ремешок сумки, не зная, куда деть глаза. Себастьян, напротив, казался спокойным, как удав. Он прошел к небольшому столику в углу, и тут Гермиона заметила то, чего не видела раньше: на поясе его брюк, под рубашкой, что-то блеснуло. У нее перехватило дыхание. Это не могло быть ошибкой. Она узнала бы этот изящный, чуть изогнутый силуэт из тысячи. Это была волшебная палочка.       Себастьян вынул её, и Гермиона инстинктивно сжалась, но он лишь небрежным, отточенным движением — движением человека, который учился не в магловской школе — описал дугу в воздухе.       — Акцио чайный сервиз. — произнес он четко.       Из-за ширмы у кассы вылетел поднос с изящным фарфоровым чайником, двумя чашками и вазочкой с имбирным печеньем. Все это плавно опустилось на столик между ними. Гермиона смотрела на это, раскрыв рот.       — Ты… — выдохнула она, вскакивая с кресла. — Ты волшебник.       — Тсс, — он приложил палец к губам, пододвигая к ней чашку, из которой уже шел пар. — Не так громко. Да, я волшебник. Я почувствовал это и в тебе в первый же день. В тебе… слишком много силы, чтобы это можно было не заметить. Я ждал подходящего момента, вдали от любопытных глаз, чтобы… признаться.       — Признаться? — эхом повторила она, всё ещё не веря своим ушам. Ее мозг, привыкший раскладывать всё по полочкам, лихорадочно работал. — Я… я тоже чувствовала что-то. Какой-то резонанс. Но я думала, мне показалось. Решила, что выдаю желаемое за действительное.       Она замолчала, сглотнув ком в горле. Себастьян разливал чай теперь и в свою чашку, его движения были неторопливы, словно он давал ей время прийти в себя.       — Откуда ты? — спросила Гермиона, наконец садясь обратно. Голос её дрожал от любопытства. — Почему работаешь у маглов? Я не помню тебя в Хогвартсе. Ты учился в Ильверморни? В Шармбатоне?       Себастьян отставил чайник и сел напротив, положив палочку на колено. Его лицо в свете камина стало печальным, тени залегли под глазами, делая его старше.       — Нигде, — сказал он тихо. — Я не учился в этих школах. Я вырос в магловском приюте. И сбежал оттуда, едва научившись контролировать свои… всплески. Теперь в своем роде самоучка, многое нужно наверстать. Благо в Косой аллее книг хватает для таких, как я.       Гермиона побледнела. Слова «сирота», «одиночество», «страх перед собственной силой» эхом отозвались в её душе, хотя её собственное детство было безоблачным по сравнению с этим.       — Себастьян… — начала она, чувствуя, что вторгается в запретную зону. — Мне так жаль. Прости, что я…       — Не надо, — он отмахнулся с легкой, почти небрежной улыбкой, но в его глазах мелькнула сталь. — Прошлое — это колода, из которой мы вынуждены играть. Ни больше ни меньше.       Она закусила губу, разрываясь между тактом и жгучим желанием узнать больше.       — Ты… — начала она осторожно, смущаясь. — Ты помнишь своих родителей? Или… может быть, знаешь, где они?       На этот раз Себастьян замолчал надолго. Он смотрел на пляшущее пламя, и его профиль казался высеченным из мрамора.       — Нет, — наконец произнес он, подпирая рукой подбородок. — Я не помню ни отца, ни матери. Лишь одну женщину. Ту, что оставила меня у дверей приюта. Я помню её дрожащие руки, её глаза. Большие, печальные, цвета самого чистого моря… Больше никакой информацией я не обладаю, но в планах, конечно, узнать чуть больше.       Гермиона почувствовала, как мороз пробежал по коже. Он говорил об этом с такой отстраненной болью, что у неё защемило сердце. Будто ему даже скучно это обсуждать.       Повисла пауза, наполненная лишь треском дров и их дыханием. Себастьян первым нарушил её, словно стряхивая с себя тяжесть воспоминаний.       — Довольно обо мне, — сказал он, и его голос обрел прежнюю ровную тональность. — Расскажи ты. Я знаю, кто ты, но совсем мало. Видел статью в «Пророке». «Героиня войны», «Орден Мерлина первой степени», ты и твои друзья спасли мир. Это… впечатляет.       — Это было давно, — попыталась отмахнуться Гермиона, но он не позволил.       — Пожалуйста, — тихо попросил он. — Я рос среди маглов, которые считали меня бельмом на глазу. А волшебники… они для меня были мифом, пока я сам не начал творить чудеса. Расскажи мне. О Хогвартсе. О войне. О том, как это — быть героиней.       И Гермиона рассказала. Сначала неуверенно, потом всё более увлекаясь. Она рассказывала о Хогвартсе — о его движущихся лестницах и Большом зале со звездным небом. О дружбе, которая родилась в грязи и крови, но стала крепче алмаза. О Гарри — мальчике, который выжил и стал символом надежды. О Роне — верном рыцаре, который всегда был рядом, даже когда его сковывала неуверенность. Потом она заговорила о войне. О том, как они втроем, будучи почти детьми, скитались по лесам, как искали крестражи. Её голос дрогнул, когда она рассказывала о пытках в Малфой-мэноре, о серебряном клинке Беллатрисы на её руке. Она говорила о битве за Хогвартс — о стенах, которые помнили их всех, о жертвах, о Фреде, о Тонкс, о Люпине. О том, как Гарри пошел на смерть, чтобы победить.       Себастьян слушал, не перебивая. Его лицо было непроницаемо, но когда она закончила, он медленно покачал головой.       — Я считал, что жизнь в приюте — это испытание, — сказал он глухо. — Но вы… в семнадцать лет вы смотрели в глаза смерти и не отступили. Вы сделали невозможное. Не просто победили Темного Лорда, вы выжили. И вы спасли всех нас. Я… я не знаю, как подобрать слова.       — Не надо слов, — улыбнулась Гермиона, чувствуя, как её душа, обожженная воспоминаниями, наконец, начала остывать. — Сейчас всё хорошо. По крайней мере, мы к этому стремимся.       Она посмотрела на часы и ахнула. Незаметно пролетело пара часов. За окнами магазина стояла непроглядная тьма.       — Мне пора, — сказала она, вставая.       Себастьян поднялся следом. Он провел её через тёмный магазин к выходу, и в тишине их шаги звучали неестественно громко. У двери он остановился.       — Спасибо, — сказал он просто. — За твой рассказ. За то, что поделилась всем этим.       — Тебе спасибо, — ответила она, чувствуя, как странная, щемящая нежность поднимается внутри. — За чай. И за доверие.       Он протянул руку, и на мгновение ей показалось, что он хочет её обнять, но он лишь слегка, едва ощутимо, сжал её ладонь. Его пальцы были теплыми, а кожа сухой. Простое, человеческое прикосновение, от которого у неё перехватило дыхание.       — Я всегда рад тебя видеть, Гермиона, в любое время, когда у тебя будет свободная минута.       — Я… — она смущенно улыбнулась, чувствуя, как глупо улыбается. — Я буду заходить. Обещаю.       Она вышла на улицу, и дверь за ней тихо закрылась. Холодный ночной воздух обжег лицо, но внутри всё пылало. Она шла, не разбирая дороги, пока Живоглот не возник из тени, поравнявшись с ней.       — Ну, — промурлыкал он, — судя по твоему лицу, это было не просто обсуждение пыльных фолиантов.       — Заткнись, — беззлобно ответила Гермиона, глядя на звезды, что пробивались сквозь лондонскую дымку. — Это… это зарождение очень хорошей дружбы. Я это чувствую.       А в темноте книжного магазина Себастьян стоял у витрины, провожая её взглядом. Он смотрел, как она идет по пустынной улице, её каштановые волосы золотились в свете редких фонарей. Его лицо было серьезным, а в глубине темных глаз, что-то дрогнуло.       «Может быть, — подумал он, проводя пальцами по гладкому дереву своей палочки, — может быть, это будет первый человек в моей жизни, которому я смогу довериться. По-настоящему. Без оглядки».       Он медленно опустил защитный ставень, оставив улицу во власти ночи, а свои мысли — во власти нового, еще не окрепшего, но такого жаркого чувства, похожего на первый луч солнца после затяжной бури.

***

      Три недели рабочих дней постепенно возвращали жизнь Гермионы в русло, которое ещё недавно казалось почти недостижимым. Дни в Министерстве складывались один за другим, похожие и в то же время каждые по-своему наполненные: утренний шум Атриума, бесконечные папки, аккуратно выведенные строки отчётов, тихие обсуждения в коридорах и короткие, но важные разговоры с друзьями. Она быстро втянулась в ритм — настолько, что порой сама ловила себя на мысли: ей этого не хватало. Не опасности, не вечного напряжения, а именно порядка, смысла, ощущения, что ты на своём месте и знаешь, зачем просыпаешься каждое утро.       И всё же в этом устоявшемся распорядке появилось нечто новое, почти незаметное для окружающих, но удивительно важное для неё самой. Пару раз в неделю, иногда чаще, если удавалось освободиться раньше, Гермиона сворачивала с привычного маршрута и оказывалась в узкой улочке, где прятался книжный магазин. Сначала она убеждала себя, что идёт туда ради книг — редких изданий, необычных текстов, разговоров о магии и литературе. Но очень скоро перестала обманываться: книги были лишь поводом.       Настоящей причиной был Себастьян. С ним было легко — и это пугало. Их разговоры не требовали усилий, не нуждались в защите или осторожности, к которой она привыкла за годы войны. Он слушал внимательно, вдумчиво, без поспешных выводов. И говорил так, будто каждое слово для него действительно что-то значило. Иногда они спорили, иногда просто молчали, сидя в тишине между полок, и это молчание не хотелось нарушать.       Живоглот, конечно, всё замечал и не упускал случая отпустить едкое замечание, но Гермиона лишь отмахивалась, делая вид, что не придаёт этому значения. В глубине души она уже знала: это знакомство перестаёт быть случайным. Именно поэтому дни, когда ей не удавалось выбраться в книжный, начинали ощущаться иначе. Она становилась рассеянной, чаще отвлекалась, ловила себя на том, что перечитывает одну и ту же строку по несколько раз, не понимая смысла. Гарри однажды даже спросил, всё ли в порядке, и она, не задумываясь, ответила, что просто устала.       Она не солгала. Но и не сказала всей правды. Тем временем в Министерстве начали происходить вещи, которые поначалу казались обычной рабочей рутиной. Сначала это были единичные сообщения: странные всплески магии в маггловских районах, необъяснимые случаи, которые не вписывались ни в одну привычную категорию. Потом — ещё несколько. Где-то на окраине Лондона, где-то в пригородах, затем уже за пределами Англии, в небольших европейских городах. Ничего масштабного, ничего такого, что сразу заставило бы бить тревогу. Скорее — неясные, разрозненные сигналы, которые складывались в ощущение чего-то… неправильного.       Гермиона, просматривая отчёты, отмечала это краем сознания, но не придавала значения. Война научила её не делать поспешных выводов — слишком часто за громкими подозрениями не стояло ничего, кроме случайных совпадений. А вот Малфой, как оказалось, был другого мнения.       Однажды днём, когда в отделе стояла привычная рабочая суета, в кабинет Аврил Харрисон зашёл курьер с новой стопкой документов. Аврил, не поднимая головы от бумаг, лишь коротко кивнула, приняла папки и, быстро пролистав их, задержалась на одной дольше, чем на остальных. Её брови чуть сдвинулись, губы едва заметно сжались.       — Поттер, Уизли — это вам не понадобится, — сказала она, откладывая часть бумаг в сторону. — А вот это… — она постучала пальцем по толстой папке, — передайте Малфою. Пусть посмотрит.       Гарри кивнул и, не задавая лишних вопросов, направился к кабинету. Гермиона проводила его взглядом, чувствуя странное, едва уловимое беспокойство. Вскоре она заметила, что Малфой исчез из общего пространства. Не было слышно его голоса, не мелькала светлая макушка в коридорах. Проходя мимо кабинета Аврил, Гермиона краем глаза увидела приоткрытую дверь и его фигуру внутри: он стоял около стола, склонившись над бумагами, и, казалось, полностью ушёл в работу, не замечая ничего вокруг.       Это её зацепило. Не столько само дело — она пока не знала, в чём именно оно заключается, — сколько тот факт, что он занимается им один.       Через какое-то время, так и не сумев сосредоточиться на своих документах, Гермиона поднялась. Несколько секунд она стояла у своего стола, будто давая себе последний шанс передумать, затем решительно направилась по коридору. Она остановилась у двери, на которой висела табличка с именем Драко, и тихо постучала.       — Войдите, — донёсся изнутри ровный голос.       Гермиона открыла дверь и шагнула внутрь. Малфой даже не сразу поднял на неё глаза, продолжая перелистывать бумаги с тем сосредоточенным спокойствием, которое почему-то раздражало её сильнее любых его язвительных замечаний.       — Малфой, — начала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — можно?       Он коротко кивнул, не отрываясь от папки.       — Уже вошла.       Она сделала несколько шагов вперёд и остановилась напротив стола, не зная, куда деть руки. Пальцы сами собой нашли прядь волос, и Гермиона машинально провела ими по кудрям, как делала всегда, когда нервничала.       — Я… — она на секунду запнулась, — я хотела спросить, что это за дело.       Теперь он поднял взгляд. Серые глаза, холодные и внимательные, скользнули по ней с лёгким, едва заметным удивлением.       — С каких пор тебя это интересует?       — С тех пор как это касается нашего отдела, — быстро ответила она. — Я просмотрела несколько отчётов. Всплески тёмной магии, магглы жалуются на странные ощущения, на какие-то… явления. Это может быть связано с оставшимися Пожирателями Смерти.       Он откинулся на спинку стула, сцепив пальцы.       — Может, — спокойно сказал он. — А может — и нет. Поэтому именно Аврил доверила это мне.       — И ты собираешься разбираться с этим один? — в её голосе невольно прозвучало раздражение.       — Это моя работа.       — Это наша работа, — поправила она, чувствуя, как внутри поднимается упрямство.       Малфой чуть приподнял бровь.       — Правда? А я, признаться, думал, что твоя работа — это аккуратно выводить буквы на пергаменте и сортировать папки по цвету.       Гермиона сжала губы, сдерживая ответ, который уже был готов сорваться.       — Я понимаю, что моя должность предполагает в основном бумажную работу, — сказала она медленнее, чем обычно, стараясь не повышать голос, — но это не значит, что я не могу быть полезной вне офиса.       Он некоторое время молча смотрел на неё, словно оценивая не слова, а то, что за ними стоит.       — И какое тебе до этого дело, Грейнджер? — спросил он наконец.       Она глубоко вдохнула.       — Не верю, что говорю это, — пробормотала она, снова запуская пальцы в волосы, — но… возьми меня с собой.       Он моргнул.       — Прости?       — Возьми меня с собой на задание, — повторила она уже увереннее. — Вся моя работа на сегодня переделана, и… — она замялась, но всё же продолжила, — мне хочется заняться чем-то действительно полезным. Тем более, тебе не помешает напарник. Гарри говорил, что ты предпочитаешь работать в одиночку.       Малфой медленно закатил глаза, будто она только что озвучила самую нелепую мысль из возможных.       — Поттеру стоит меньше говорить, а тебе лезть не в свое дело. Не хватило приключений с Уизелом и Поттером? — сухо заметил он.       Несколько секунд в кабинете стояла тишина. Гермиона чувствовала, как напряжение постепенно сжимает плечи. Она уже почти пожалела, что вообще пришла, но отступать было поздно. Стоит просто промолчать на эту провокацию.       Малфой наконец сделал короткий, небрежный жест рукой в сторону двери.       — Я подумаю, — сказал он. — Если решу, что это не худшая идея из возможных — жди вечером сову.       Это было сказано так, будто он делает ей одолжение. Гермиона выдохнула, чувствуя одновременно облегчение и раздражение.       — Спасибо, — ответила она, стараясь, чтобы это прозвучало искренне, а не сквозь зубы.       — Ага, — отозвался он и снова уткнулся взглядом в бумаги.       Она развернулась и вышла, тихо закрыв за собой дверь. В коридоре она остановилась, прислонившись к стене на секунду, и устало прикрыла глаза. До чего ты докатилась, Грейнджер.       И всё же… война многое изменила. Она уже не могла позволить себе смотреть на него только через призму школьных обид. Слишком многое она узнала. Слишком многое он сделал, пусть и не говорил об этом прямо.       Гермиона выпрямилась и медленно пошла обратно к своему столу. Где-то глубоко внутри, среди всех этих новых чувств, мыслей и тревог, зародилось ещё одно — почти незаметное, но упрямое желание. Понять. Понять, кто такой Драко Малфой на самом деле — без масок, без ролей, без той холодной оболочки, к которой все привыкли. Пока это было лишь смутной идеей. Чем-то вроде задачи «на потом», отложенной в дальний ящик. Но Гермиона знала себя слишком хорошо. Если она за что-то берётся — рано или поздно она докапывается до истины.