Царская весна

Май 1819 года. Летний сад. Сирень цвела буйно. Белые и лиловые кисти свисали с кустов тяжёлыми гроздьями, и запах стоял такой густой, что, казалось, его можно было черпать ложкой, как жидкий мёд. Жуковский сидел на скамейке в тени развесистого клёна, делая вид, что читает книгу. На самом деле книга уже полчаса лежала раскрытой на одной и той же странице, а взгляд его был устремлён куда-то внутрь себя. Сирень. Странный цветок. Одни считают её символом первой любви, другие — разлуки. В Англии, говорят, она приносит несчастье, а в России без неё не мыслим ни одно майское гулянье. Василий Андреевич смотрел на лиловое облако и думал о том, что его собственная любовь — такая же двойственная, пахнущая одновременно счастьем и бедой. Всё началось с наглости. С этой рыжей, бесцеремонной, великокняжеской наглости. «Вы брыкаетесь, как норовистый жеребец». Жуковский усмехнулся своим мыслям. Тогда, в тёмной беседке, он был взбешён. Схватить его за задницу, поцеловать, как какого-нибудь гимназиста! Возмутительно. Неприлично. И... ни на что не похоже. Никто никогда не смел обращаться с ним так, а этот рыжий наглец даже не извинился толком — просто стоял, хлопал глазами, краснел до корней волос и смотрел с такой отчаянной, щенячьей преданностью, что тридцатишестилетнее, умудрённое опытом, циничное сердце поэта, пропустило удар. А потом были эти слова. Простые, глупые и трогательные до невозможности. «Я тебя люблю». Жуковский поморщился, как от зубной боли. Он так и не сказал ничего в ответ. Ни разу. Даже когда Николай смотрел на него своими большими глазами, полными надежды. Даже когда они лежали друг на друге на диване после... после всего. Даже тогда. Потому что если сказать это вслух — придётся поверить. Верить было страшно. «Юношеская жажда исследований», — мысленно повторял он себе, как мантру. — «Ему двадцать два, он молод, горяч, ему всё в новинку. Пройдёт месяц, другой, и этот рыжий ураган утихомирится, найдёт себе новое развлечение, а я останусь. Один. С разбитым сердцем и дурной репутацией». Но где-то глубоко внутри, там, куда он сам себе запрещал заглядывать, жила другая мысль. А что, если нет? Что, если этот веснушчатый, неуклюжий, невыносимый мальчишка действительно... любит его? И что, если он, Жуковский, тоже... Поэт резко захлопнул книгу, отгоняя опасные мысли. — Василий Андреевич! Голос был лёгкий, звонкий, с едва заметным немецким акцентом, который делал русскую речь особенно трогательной. Жуковский поднял голову и увидел Александру Фёдоровну. Великая княгиня стояла в двух шагах, в лёгком светлом платье, с зонтиком в руках, и улыбалась ему так, как улыбаются любимому учителю и близкому другу — доверчиво и тепло. — Вы меня не слышите? Я уже третий раз зову! — она сделала несколько шагов по дорожке и остановилась рядом со скамейкой. — О чём вы задумались? Жуковский вскочил, поклонился, пряча смущение за привычной галантностью. — Простите, ваше высочество. Замечтался. Весна... сирень... располагает к мечтательности. — Сирень? — Александра посмотрела на кусты и вздохнула. — Как красиво. У нас в Берлине тоже была сирень, но не такая... буйная. Здесь всё как-то... больше. Сильнее. Даже цветы. Она взяла его под руку — естественно, без всякого кокетства, просто как друга. Жуковский почувствовал укол совести. Александра была такая светлая, такая чистая, такая доверчивая. Она считала его своим единственным другом в этой холодной, чужой стране, а он... — Продолжим прогулку? — предложила она. — Во дворце душно, а здесь так хорошо. Расскажите мне что-нибудь. О России. О русском языке. Я всё ещё коверкаю слова, да? — Нисколько, Ваше Высочество, — соврал Жуковский с лёгкой улыбкой. — Ваш русский с каждым днём всё чище. — Вы льстец, Василий Андреевич, — рассмеялась она. — Но мне приятно. Они шли по аллее, усыпанной лепестками. Александра говорила о том, как скучает по родине, но как Россия становится для неё всё более привычной. О том, что муж её редко бывает дома — служба, манёвры, государственные заботы. О том, что она благодарна ему, Жуковскому, за его уроки, за беседы, за то, что он скрашивает её одиночество. Жуковский слушал, кивал, вставлял подходящие фразы, а сам думал о другом. О том, что этот самый муж, который редко бывает дома, как раз сегодня, кажется, должен быть свободен. О том, что они условились встретиться вечером. О том, что он, учитель, будет снова обнимать мужа своей ученицы, целовать его веснушчатые плечи, чувствовать, как тяжёлое дыхание рыжего офицера щекочет ему шею. Ему было противно. Не от Николая — от себя. От этой двойной жизни, от этой лжи, от того, что он, поэт, певец высокого и чистого, опустился до тайного романа с мужем своей... «Николай, — подумал Жуковский с внезапным раздражением. — Этот наглец. Ворвался в мою мирную жизнь, перевернул всё вверх дном, лишил покоя и стыда. Если бы не он...» Но мысль оборвалась также внезапно, как и появилась, потому что он знал: если бы не Николай, жизнь была бы пресной. Правильной. Скучной. И никакая сирень не пахла бы так остро, никакая весна не казалась бы столь пьянящей. — ...вы согласны, Василий Андреевич? Жуковский вздрогнул. — Простите, Ваше Высочество, задумался. О чём вы? Александра посмотрела на него с лёгким беспокойством. — Вы какой-то рассеянный сегодня. Всё в облаках витаете. Не влюбились ли часом? Жуковский почувствовал, как кровь приливает к лицу. Он надеялся, что тень от солнца скроет румянец. — Что вы, Ваше Высочество. В моём возрасте... скорее уж писать стихи о чужой любви. Александра улыбнулась, не веря, но и не настаивая. — Стихи — это хорошо. Почитаете мне на днях? — Обязательно, — пообещал Жуковский. — Как только допишу. Они прошли ещё немного, и вдруг Александра остановилась. — Смотрите, какая красота! Она указала на огромный куст белой сирени, усыпанный цветами так густо, что листьев почти не было видно. Жуковский посмотрел и замер. Он вспомнил, как неделю назад, в такой же солнечный день, они с Николаем гуляли здесь же. Великий князь был в штатском, никто их не узнавал, и они могли позволить себе эту роскошь — просто идти рядом, касаясь плечами, дышать одним воздухом. Николай сорвал ветку сирени, сунул ему в руку и сказал: — Смотри, лиловая. Как твои глаза при свечах. Жуковский тогда рассмеялся, назвал его дураком, а ветку спрятал в карман. После он положил её в книгу, засушенную. Она до сих пор там лежит. — Василий Андреевич? — голос Александры вырвал его из воспоминаний. — Вам дурно? — Нет-нет, — поспешно ответил он. — Всё хорошо. Просто... сирень навевает воспоминания. Александра внимательно посмотрела на него, но ничего не сказала. Она вообще была удивительно деликатна для молодой женщины. Может быть, поэтому Жуковский чувствовал себя особенно виноватым перед ней. — Пойдёмте дальше, — предложила она. — Там, кажется, пруд. И лебеди. Я люблю смотреть на лебедей. Говорят, они выбирают пару на всю жизнь. Жуковский чуть не споткнулся на ровном месте. — Да, говорят, — глухо отозвался он. «У лебедей хотя бы всё по совести, а у людей — тайны, ложь, сирень, пахнущая разлукой, и рыжие гусары, от которых нет спасения»

***

Вечером, когда урок закончился, Василий вернулся к себе домой. Он стоял у открытого окна в своей квартире и смотрел на закат, зная, что Николай придёт с минуты на минуту. Сердце колотилось, как у мальчишки. «Это просто... просто весна. Просто сирень. Просто наваждение. Просто юношеская жажда исследований, на которую я, старый дурак, повелся». В дверь постучали. Не условным стуком, а громко, нагло, по-хозяйски. Жуковский пошёл открывать. На пороге стоял Николай — рыжий, веснушчатый, счастливый, с огромным букетом сирени в руках. — Это тебе! — объявил он с порога. — Самую лучшую собрал. Смотри, тут и белая, и лиловая, и даже с пятью лепестками — на счастье! Он сунул букет Жуковскому в руки и шагнул внутрь, сразу заполняя собой всё пространство. — Ты чего такой кислый? Опять стихи не пишутся? А ну иди сюда... Он обнял Василия, прижал к себе, вдохнул запах его волос. — Скучал по мне? Я скучал. Ужасно. Эти дворцовые дела... сил никаких с ними не хватит. Жуковский молчал, уткнувшись носом в его плечо. Букет сирени пах так сильно, что кружилась голова. Или это Николай так пах? — Ты чего? — насторожился юноша. — Случилось что? Жуковский поднял голову. В сумерках его глаза казались почти чёрными. — Ничего, — тихо сказал он. — Просто... обними меня. Крепче. Николай удивился, но послушался. Он обхватил его руками, прижал к себе так сильно, что кости затрещали. — Так хорошо? — Хорошо, — выдохнул Жуковский и закрыл глаза. Он не сказал «я тебя люблю», но, кажется, в этот момент это было и не нужно. Сирень пахла счастьем. И бедой. И весной, которая когда-нибудь обязательно закончится. Но пока она не кончилась — можно было просто стоять вот так, в чужих объятиях и ни о чём не думать.

***

Утро выдалось на редкость солнечным. Николай открыл глаза и первым делом улыбнулся — просто так, потому что май, потому что за окном щебетали птицы, потому что сегодня он увидит Василия. Александра Фёдоровна уже сидела за столом в малой столовой, пила чай и что-то тихо напевала по-немецки. При виде мужа она подняла голову и улыбнулась своей особенной, тёплой улыбкой. — Доброе утро, мой рыцарь, — сказала она с лёгким акцентом. — Что это ты такой сияющий? Николай чмокнул её в макушку, потом в щёку, потом снова в макушку. — Солнце светит. Жена красивая. Сын здоров. Чего ещё желать? Александра рассмеялась — смех у неё был звонкий, как колокольчик. — Ты сегодня подозрительно красноречив. Не иначе стихи ночью сочинял. — Я? Стихи? — Николай картинно ужаснулся. — Упаси боже. Я лучше тебе вот что подарю. Он извлёк из-за спины цветок нежно-розовой камелии. Первый майский цветок из дворцовой оранжереи. — Ой! — Александра всплеснула руками. — Какая прелесть! Николя, ты меня балуешь. — Тебя нельзя не баловать, — заявил Николай и, довольный произведённым эффектом, отправился к сыну. Маленький Александр, его наследник, сидел на руках у няньки и сосредоточенно пытался поймать солнечный зайчик на стене. Увидев отца, он заулыбался беззубым ртом и потянул к нему пухлые ручки. — Растёшь, — одобрительно кивнул Николай, осторожно потрепав сына по голове. — Будешь большой, как папа. И такой же рыжий. — Не сглазь, — засмеялась Александра, подходя сзади и кладя руку ему на плечо. — Он у нас золотой. Николай обернулся к ней, уже готовый уйти, но заметил, что она смотрит на него как-то странно — будто хочет что-то спросить, но не решается. — Что такое? — спросил он сам. Александра открыла рот... и закрыла. Потом улыбнулась, но улыбка вышла чуть натянутой. — Ничего. Просто... будь осторожен на улице. Гроза обещала быть. — Гроза? — удивился Николай, глядя на ясное небо за окном. — Какая гроза? — К вечеру, говорят. Тучи с Финского залива идут. — К вечеру я уже вернусь, — беспечно отмахнулся Николай и, чмокнув жену на прощание, вышел. Александра смотрела ему вслед долгим, нечитаемым взглядом. На столике рядом с камелией лежала книга, которую она читала накануне — томик стихов Василия Жуковского. Она машинально погладила переплёт и вздохнула. — Что-то случилось, Ваше Высочество? — спросила подошедшая фрейлина. — Нет, — быстро ответила Александра. — Всё хорошо. Просто... весна. Май. Глупости.

***

Николай вышел из дворца и глубоко вдохнул майский воздух. Пахло зеленью, цветами и свежестью. Настроение было такое, что хотелось петь. Но сначала — круассаны. Он заскочил в знакомую пекарню на Невском, где уже знали его в лицо, правда, думали, что он просто богатый помещик, а не великий князь. Свежие, хрустящие, ещё тёплые круассаны завернули в бумагу и перевязали бечёвкой. Николай прижимал свёрток к груди как величайшую драгоценность и представлял, как Василий будет морщить нос, называть его транжирой, а потом съест их все и оближет губы. Всё так и вышло. Почти. Василий открыл дверь сразу — будто ждал. На нём был всё тот же синий халат, волосы растрёпаны, а на столе в гостиной красовался огромный букет сирени, затмевающий всё вокруг. Николай сделал шагнул вперёд и поцеловал его. Круассаны жалобно хрустнули между ними. — Осторожнее! — возмутился Жуковский, отстраняясь. — Ты мою выпечку раздавишь! — Это не твоя выпечка, это моя выпечка. Я ею только делюсь. Они прошли в комнату, и следующие несколько часов пролетели как один миг. Были круассаны, был чай, были разговоры ни о чём и обо всём сразу. Были поцелуи — долгие, ленивые, майские. Были руки, блуждающие по телу, тихие вздохи и то особенное чувство, когда время останавливается и существует только этот миг. — Ты сегодня задумчивый, — заметил Николай, когда они лежали на диване, переплетённые ногами, и смотрели в потолок. — Весна, — уклончиво ответил Жуковский. — Сирень. Меланхолия. — Брось. Ты о чём-то думаешь. Василий повернул голову и посмотрел на него долгим взглядом. Хотел сказать что-то важное — но не решился. Вместо этого поцеловал в плечо и пробормотал: — Думаю, что ты невыносимый наглец. И круассаны у тебя вкусные. — Это всё, что ты хочешь мне сказать? — Всё. Николай вздохнул, но настаивать не стал. Он уже привык, что Василий не говорит тех слов, которые он, Николай, так хочется услышать. Может, это и к лучшему. Может, слова не так важны.

***

Уже на пороге, когда Николай одевался и приводил себя в порядок, Жуковский вдруг хлопнул себя по лбу. — Чуть не забыл! Вот ведь голова садовая. Он метнулся к столу, порылся в книгах и извлёк довольно потрёпанный томик. — Передайте, пожалуйста, Александре Фёдоровне. Я обещал ей к следующему уроку. Там отмечены страницы, которые нужно прочитать. Совсем из головы вылетело. Николай взял книгу, мельком глянул на корешок — какой-то французский роман, кажется. — Ладно, передам. А что за книга? — Руссо, — усмехнулся Жуковский. — «Юлия, или Новая Элоиза». Очень поучительный. Особенно для молодых женщин. — О чём она? — О любви, конечно. О тайной любви, которая сильнее всех запретов. Николай поднял бровь, но комментировать не стал. Сунул книгу под мышку и вышел. Небо на горизонте уже затягивало тучами.

***

Николай спешил. Тучи набегали стремительно, как войско на поле боя — чёрные, тяжёлые, с поблёскивающими молниями где-то в глубине. Ветер рвал полы сюртука, трепал волосы, норовил вырвать книгу из рук. До дворца оставалось совсем немного, когда небо разверзлось. Дождь обрушился стеной — внезапно, без предупреждения, будто кто-то на небесах опрокинул гигантское ведро воды. Николай рванул бегом, но спастись не успел. Через три секунды он промок до нитки. Вода затекла за шиворот, капала с волос на лицо, с лица, попадала на книгу. — Чёрт! Чёрт! Чёрт! Он прижал томик Руссо к груди, пытаясь закрыть его полой сюртука, но сюртyк промок мгновенно и только передавал влагу драгоценной бумаге. Николай влетел во дворец, как ядро, пущенное из пушки — мокрый, злой, запыхавшийся. — Ваше высочество! — ахнул швейцар. — Да вы ж совсем мокрый! Простынете! — Ничего, — отмахнулся Николай, стряхивая воду с волос и оглядываясь. В прихожей было пусто, только лакеи суетились, принимая его промокший сюртук. — Кто у нас? — Там... — швейцар замялся, — Александр Христофорович ожидает. В малой гостиной. С супругой. Николай замер. Сердце, только начавшее успокаиваться после бега под дождём, снова заколотилось где-то в горле. Бенкендорф. Это имя всегда звучало для него как предупреждение. Правая рука брата, начальник тайной полиции, человек, который знал всё и обо всех. Если он здесь... — Давно? — спросил Николай, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — С полчаса, Ваше Высочество. Ожидают. «Ожидают». То есть сидят и ждут именно его. Чудесно. Николай глубоко вздохнул, поправил мокрый воротник рубашки, жилет и направился в малую гостиную. Книгу он так и не выпустил из рук.

***

Бенкендорф стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на дождь за окном. Услышав шаги, он обернулся медленно, с ленивой грацией крупного хищника, которому никуда не надо спешить. — Ваше Высочество, — произнёс он с лёгким поклоном. В голосе его не было ни насмешки, ни подобострастия — только ровная вежливость. — А я уж думал, вы решили переждать непогоду в более... надёжном месте. Николай остановился в дверях, чувствуя, как с волос на лоб стекает холодная капля. Вытереть её — значит выдать волнение. Оставить — выглядеть идиотом. Он оставил. — Александр Христофорович, — кивнул он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Не ожидал вас сегодня встретить. — Взаимно, — Бенкендорф перевёл взгляд на книгу в его руках. — Судя по всему, и вы не ожидали... дождя. Что это у вас? Николай машинально взглянул на томик. Переплёт разбух, страницы пошли волнами, но в целом книга выглядела так, будто её хотя бы можно будет просушить. — Книга, — ответил он коротко. — Французская. — Вижу, — губы Бенкендорфа тронула лёгкая усмешка. — Руссо, кажется? «Новая Элоиза». Прекрасный выбор для... Хм... весеннего чтения. Очень чувственный роман. О тайной любви, о долге и страсти. Вы читаете по-французски, Ваше Высочество? — Я... — Николай почувствовал, как щёки наливаются жаром. — Это не мне. Это... Василий Андреевич просил передать. — Ах, Жуковский, — Бенкендорф кивнул с самым невинным видом. — Ну конечно. Он ведь даёт уроки вашей супруге. Наверное, это для занятий. — Да, — слишком быстро согласился Николай. — Для занятий. В комнате повисла пауза. Бенкендорф смотрел на него с выражением спокойного, почти отеческого интереса. Николай чувствовал, как под этим взглядом тает его самообладание. — Вы хотели меня видеть? — спросил он наконец, решив перейти в наступление. — По какому делу? — По делу? — Бенкендорф приподнял бровь. — А разве обязательно должно быть дело, чтобы навестить великокняжескую чету? Я, знаете ли, просто сопровождаю жену. Елизавета Андреевна захотела познакомить нашу дочь с вашим сыном. Дети ведь должны общаться, расти вместе. Крестница государя и его племянник... это же прекрасная пара для дружбы, не находите? Николай моргнул. Информация медленно укладывалась в его голове. — То есть... вы здесь с женой? И с дочерью? — Именно так, Ваше Высочество. — Бенкендорф едва заметно улыбнулся. — Я просто сопроводил их и теперь ожидаю, когда дамы наговорятся, а вы, судя по всему, решили, что я здесь по... другому поводу? Николай почувствовал, как краснеет до корней волос. Он стоял перед этим проницательным человеком, мокрый, с размокшей книгой любовного романа в руках, и понимал, что только что сам себя выдал с головой. — Я... нет, я ничего не решал, — пробормотал он. — Конечно, — мягко согласился Бенкендорф. В его глазах плясали черти, но голос оставался абсолютно серьёзным. — Пойдёмте в гостиную, Ваше Высочество. Дамы, наверное, уже заждались. Да и вам не мешало бы переодеться, а то вид у вас... скажем так, очень поэтический. Прямо как у героя баллады, который бродил под дождём в поисках вдохновения. Николай хотел огрызнуться, но передумал. С Бенкендорфом всегда стоит быть осторожным.

***

В гостиной было тепло, уютно и пахло цветами. Александра Фёдоровна сидела на диване рядом с миловидной женщиной средних лет — Елизаветой Андреевной Бенкендорф, урождённой Бибиковой, которую все в свете считали образцом добродетели и здравомыслия. Дамы о чём-то тихо беседовали, поглядывая на ковёр, где в окружении игрушек возились двое детей. Маленький Саша сидел на ковре и с сосредоточенным видом пытался собрать пирамидку. Напротив него, скрестив ножки, расположилась светловолосая девочка, с большими серьёзными глазами и куклой в руках. Анна — крестница государя, дочь Бенкендорфов — смотрела на Сашу с важным видом и, кажется, пыталась объяснить ему, как правильно надевать кольца на пирамидку. Саша, не понимая ни слова, просто улыбался и тянул руки к её кукле. — А вот и папа! — Александра поднялась навстречу мужу, и её лицо осветилось улыбкой. Потом улыбка стала чуть удивлённой. — Николя, ты весь мокрый! Боже мой, где тебя так намочило? — Под дождём, — буркнул Николай, целуя жену в щёку. — Гроза началась, пока я... гулял. — Гулял? — Александра приподняла бровь. — В такую погоду? — Я думал, успею до дождя, — соврал Николай с максимально честным лицом. — Не успел. Елизавета Андреевна поднялась и сделала изящный книксен: — Ваше Высочество, как я рада вас видеть! Простите наше вторжение, но Аннушка так хотела познакомиться с маленьким Сашей. Детям ведь нужно общаться, правда? — Конечно-конечно, — Николай машинально улыбнулся, косясь на детей. Саша тем временем дотянулся до куклы и теперь с восторгом тряс её за волосы. Анна смотрела на это с философским спокойствием, унаследованным от отца. — Ты должен немедленно переодеться, — спохватилась Александра, глядя на мокрытые следы, тянущиеся из коридора, — но сначала... что это у тебя? Она указала на книгу, которую Николай всё ещё сжимал в руках, как талисман. — Ах, это, — он протянул ей томик. — Василий Андреевич просил передать тебе. К следующему уроку. Александра взяла книгу, и её лицо вытянулось от удивления. — Боже, какая жалость! Она же испорчена! Вся размокла! — девушка провела пальцем по разбухшим страницам. — Что же теперь делать? Василий Андреевич будет огорчён, он так трепетно относится к книгам... Она подняла глаза на мужа, и в её взгляде мелькнуло что-то странное — вопрос, сомнение, догадка? Николай не успел понять. — Где ты его встретил? — спросила Александра как будто невзначай. — Василия Андреевича? В гостиной повисла тишина. Даже дети на ковре замерли, почувствовав напряжение взрослых. Николай открыл рот. В голове было пусто. Он видел, как глаза жены становятся всё внимательнее, как Бенкендорф за его спиной замер у окна, как Елизавета Андреевна вежливо опустила глаза, делая вид, что рассматривает узор на платье. — Я... э-э-э... — выдавил он. — Я видел Василия Андреевича сегодня утром во дворце, — раздался спокойный голос Бенкендорфа. Все обернулись. Александр Христофорович стоял у окна с самым безмятежным видом, будто речь шла о погоде. — Его вызвали для обсуждения оды к предстоящему торжеству, — продолжил он. — Государь хотел, чтобы поэт лично присутствовал при обсуждении церемониала. Я как раз выходил от Его Величество, когда встретил Василия Андреевича в приёмной. И, кажется, Ваше Высочество тоже там были? — Он вопросительно взглянул на Николая. — Да! — подхватил Николай с такой поспешностью, что самому стало стыдно. — Да, я был там. По делам... службы. Мы встретились, а потом я помог Василию Андреевичу донести... книги... до его дома, а он уже попросил передать тебе книгу. К следующему уроку. Александра слушала, склонив голову набок. В её глазах мелькнуло что-то нечитаемое — разочарование? облегчение? — но она быстро опустила ресницы. — Понятно, — тихо сказала девушка. — Спасибо, что не забыл. И что пытался спасти книгу, пусть и не совсем удачно. Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла чуть натянутой. Как будто она сейчас говорила не только о книге. — Иди переоденься, Николя, — мягко добавила Александра Фёдоровна. — Простудишься ведь. Мы пока с Елизаветой Андреевной чай допьём. Николай кивнул и поспешно вышел, чувствуя спиной три взгляда: жены — задумчивый и тревожный, Бенкендорфа — насмешливый и оценивающий, и Елизаветы Андреевны — вежливо-ничего-не-замечающий.

***

В коридоре его догнали тихие шаги. — Ваше Высочество. Николай обернулся. Бенкендорф стоял в двух шагах, сложив руки на груди. Теперь, когда они были одни, его лицо не скрывало усмешки. — Вы хотели что-то сказать? — спросил Николай с вызовом. — Только одно, — Бенкендорф склонил голову чуть набок. — Книгу просушите. И в следующий раз, когда будете... помогать Василию Андреевичу с книгами, выбирайте более сухую погоду, а то ваши добрые дела могут выйти... боком. Он слегка кивнул и, не дожидаясь ответа, вернулся в гостиную. Николай стоял в коридоре, мокрый, злой, перепуганный и совершенно счастливый одновременно. За окном всё ещё гремела гроза, а в его груди колотилось сердце — живое, горячее, полное любви и страха. Сегодня он чуть не провалился. Его спасли. Но завтра... завтра будет новый день. Новая ложь. Новая нежность. И новая весна.

***

Сирень в этом году цвела долго, будто назло календарю. Белые и лиловые кисти всё ещё держались на ветках, хотя уже начинали сохнуть и осыпаться. Жуковский сидел за своим столом, но не писал. Перо давно высохло, чернила загустели, а взгляд его был устремлён в одну точку — туда, где на подоконнике все ещё стоял огромный букет сирени, принесённый Николаем. «Самую лучшую собрал. Смотри, тут и белая, и лиловая, и даже с пятью лепестками — на счастье». Жуковский усмехнулся уголком губ. Счастье. Как же он боялся этого слова. Последние недели были похожи на сон — сладкий, дурманящий, от которого не хочется просыпаться. Николай приходил почти каждый день, находил для этого сотни предлогов, а чаще просто врывался без него — с цветами, с книгами, с круассанами, с этой своей невозможной улыбкой на весну атом лице. Они гуляли по городу, сидели в кабинете до поздней ночи, спорили о поэзии. Николай ничего в ней не понимал, но слушал с таким благоговением, что у Жуковского сжималось сердце. Они любили друг друга со всей страстью, на которую были способны — он, умудрённый и сдержанный, и этот молодой, горячий, бесстрашный юноша. Бесстрашный. Слишком бесстрашный. Жуковский встал и подошёл к окну. За стеклом шумел майский день, пахло цветами, где-то кричали дети, цокали копыта по мостовой. Обычная жизнь, которая скоро войдёт в свою колею и смоет эту весну, как половодье смывает прошлогодние листья. Лето. Лето всё меняло. Он знал, что Александра Фёдоровна снова ждёт ребёнка. Это не было тайной — при дворе об этом говорили с придыханием и надеждой. Второй наследник, укрепление династии. Николай будет нужен дома, будет нужен жене, будет нужен империи, а ему, Жуковскому, останутся только уроки — всё те же уроки, на которых он будет учить Великую Княгини русскому языку и делать вид, что не замечает, как она смотрит на него с той особенной, доверчивой теплотой, от которой у него сердце разрывается от стыда. Он изменяет ей. Каждый раз, когда Николай приходит к нему, он изменяет этой светлой, чистой женщине, которая считает его своим единственным другом в чужой стране. И Николай... Николай становится всё более неосторожным. Вчера они чуть не столкнулись с его матушкой в саду. Позавчера Николай чуть не поцеловал его прямо на набережной, среди бела дня. Он смеётся над опасность и не понимает, что ставки слишком высоки. Для него это игра, пусть и безумно серьёзная. Для Жуковского — жизнь. И смерть. И позор. И ссылка. И всё сразу. — Это должно прекратиться, — прошептал он вслух, и слова упали в тишину комнаты тяжёлыми камнями. Сердце сжалось так, что стало трудно дышать. Он прислонился лбом к холодному стеклу и закрыл глаза. Он любил. Любил так, как не любил никого и никогда. Этого рыжего наглеца, который ворвался в его жизнь, перевернул всё вверх дном и поселился в его сердце, как дома. Который смотрит на него своими огромными глазами и так просто говорит «я тебя люблю», без всяких поэтических ухищрений. Который пахнет ветром и порохом. Который... — Довольно, — сказал он громче. Он не имел права на это счастье. Никто из них не имел. Василий открыл глаза и снова посмотрел на букет. Сирень уже начала увядать — лепестки потемнели по краям, некоторые осыпались на подоконник, но запах всё ещё стоял — густой, сладкий, почти невыносимый. — Степан! — позвал он. В дверях появился его слуга — пожилой, молчаливый, преданный, который никогда ни о чём не спрашивал, но, кажется, понимал больше, чем следовало. — Чего изволите, барин? Жуковский кивнул на букет, стараясь, чтобы его голос звучал ровно: — Убери это. Степан посмотрел на цветы, потом на хозяина. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? сожаление? — но он молча подошёл, взял вазу и понёс к двери. — Постой, — остановил его Жуковский. Степан замер. — Выброси. Совсем. Слуга кивнул и вышел. Дверь тихо закрылась. Жуковский остался один. Комната вдруг стала пустой, холодной, чужой. Только запах сирени всё ещё висел в воздухе — тонкий, навязчивый, как воспоминания, которые невозможно стереть. Он сел за стол, взял перо, обмакнул в чернила и замер. Перед ним лежал чистый лист. Строчки не шли. Рифмы разбегались. Муза молчала, обиженно отвернувшись. — Что же ты делаешь со мной, мальчик, — прошептал он в пустоту. — Что же ты делаешь...

***

Вечером пришёл Николай. Он ворвался, как всегда, без стука, счастливый, возбуждённый, с какой-то новостью, которой не терпелось поделиться. — Вася! Ты не поверишь! Я сегодня... Он замер на пороге, оглядывая комнату. Что-то было не так. Что-то изменилось. Он не сразу понял, что именно, а когда понял — нахмурился. — Где сирень? — спросил он. — Ты переставил? Жуковский сидел за столом, не поднимая глаз. — Убрал. — Убрал? — Николай подошёл ближе, всё ещё не понимая. — Зачем? Она же такая красивая была. Ты говорил, тебе нравится. — Завяла, — коротко ответил Жуковский. Николай посмотрел на подоконник, где ещё вчера стоял букет, потом снова на поэта. Что-то в его напряжённой спине, в том, как он сжимал перо, заставило Николая насторожиться. — Вася, — тихо сказал он, опускаясь на корточки рядом с креслом. — Что случилось? Жуковский молчал. Он смотрел на белую стену перед собой, и лицо его оставалось спокойным, как у статуи. Только желваки ходили под кожей. — Вася, — повторил Николай и осторожно коснулся его руки. — Посмотри на меня. Медленно, очень медленно Жуковский повернул голову. Глаза его были сухими, но такими глубокими, что Николаю стало страшно. — Что случилось? — в третий раз спросил он шёпотом. — Всё, — ответил Жуковский. — Всё случилось. И ничего. Именно в этом и беда. — Я не понимаю. — Ты никогда не понимаешь, — в голосе Жуковского не было злости, только усталость. — Ты живёшь одним днём, одной встречей, одним поцелуем, а я... я вижу дальше. Николай нахмурился, сжимая его пальцы. — Что ты видишь? — Лето, — тихо сказал Жуковский. — Осень. Зиму. Годы. Твою жену, которая скоро родит второго ребёнка. Твоего сына, который будет расти. Твой долг, твою империю, твою жизнь, в которой мне нет места. — Есть, — перебил Николай горячо. — Ты есть. Ты всегда будешь. — Не говори глупостей, — оборвал его Жуковский. Голос его дрогнул. — Не обещай того, чего не сможешь выполнить. Ты молод, ты горяч, ты веришь, что любовь побеждает всё. Но она не побеждает, Николай. Она не побеждает долг, не побеждает обстоятельства, не побеждает... правду. — Какую правду? — Ту, что рано или поздно всё равно откроется и тогда... — Василий сглотнул. — Тогда ты потеряешь всё. Семью, положение, будущее, а я потеряю тебя... И последние крохи достоинства, которые у меня ещё остались. Николай смотрел на него, и в его глазах закипали слёзы — мальчишеские, злые, несправедливые. — Ты хочешь сказать, что нам надо... прекратить? Жуковский молчал. Это молчание было красноречивее любых слов. — Нет, — Николай вскочил, заметался по комнате. — Нет, я не согласен. Ты не имеешь права! Ты... я люблю тебя, слышишь? Люблю! И ты... ты тоже... — Я ничего тебе не говорил, — перебил Жуковский тихо. — Никогда. Николай замер, поражённый. В комнате повисла тишина — такая густая, что её можно было резать ножом. — Ты... — голос Николая сорвался. — Ты серьёзно? После всего, что было... ты скажешь мне, что ничего не чувствуешь? — Я скажу тебе, — Жуковский поднялся, и теперь они стояли друг против друга, разделённые одним шагом и целой пропастью, — что чувства — не самое главное. Что есть вещи важнее. Что я не хочу смотреть, как ты губишь себя из-за меня! — Это моя жизнь! — выкрикнул Николай. — И я имею право губить её, как хочу! — Не имеешь, — жёстко сказал Жуковский. — Потому что ты не просто Николай. Ты — великий князь. Брат императора. Муж. Отец. Ты принадлежишь не себе. И уж точно не мне. Николай стоял, сжимая кулаки, и смотрел на него с такой болью, что Жуковскому захотелось закричать. Забрать все свои слова обратно, упасть перед ним на колени, умолять простить его за эту жестокую правду. Но он не мог. Потому что это была правда. Самая горькая, самая несправедливая, самая ненужная правда на свете. — Не приходи больше, — сказал Жуковский, отводя глаза. — Прости. Он отвернулся и захотел выйти из комнаты. Захотелось спрятаться. Захлопнуть дверь и не открывать, пока этот кошмар не закончится. — Вася. Голос Николая остановил его на пороге. В нём не было злости, только отчаяние. — Скажи хоть раз. Просто скажи. Ты меня любишь? Жуковский замер, не оборачиваясь. Рука на дверной ручке дрожала. Молчание длилось вечность. — Прощай, Николай, — тихо сказал он и вышел. Дверь закрылась. В комнате остался только остаточный запах сирени — тонкий, умирающий, как надежда, и рыжий великий князь, стоящий посреди пустоты с разбитым сердцем.

***

За окном догорал майский вечер. Где-то пели птицы, пахло цветами, жизнь продолжалась, но в маленькой квартире на Фонтанке что-то умерло. Казалось навсегда. Жуковский сидел в темноте кабинета, сжимая в руках засушенный лепесток сирени — тот самый, с пятью лепестками, на счастье. Слёзы текли по щекам, но он даже не замечал их. — Люблю, — прошептал он в пустоту. — Люблю тебя, рыжий мой наглец. Прости меня. Но Николай не мог его услышать.