Благословение небес

- 天国 -

«Что вы думаете о нём?» Долгая и бездонная тишина, как пропасть между звёздами. «Отсюда... он всё так же прекрасен, как и прежде. Такой же, каким он был тогда. Каким был всегда.» – зазвучал мягкий, созерцательный, полный печальной нежности голос «Я вижу его душу...» — произнес надломленный и хрупкий голос — «Я вижу... как она будет страдать, снова, она даже сейчас страдает. Она страдала ещё до рождения, ещё до как его глаза открылись в том мире.» «Он лишь реинкарнация прошлого,» — послышался ровный и рассудительный голос, лишённый эмоций. — «Никто из нас не в силах предвидеть, станет ли он тем, кем был. Его с нами больше нет. Он начинает сначала, как и все, кто проходил через горнило перерождения.» «Это лишь дело времени, ######. Подождём, пока он вырастет. Посмотрим, что расцветёт из этого семени, посаженного в столь неблагодарную почву.» Наступила тяжелая для всех пауза. И вдруг, разрывая её, прорвался голос едва сдерживаемого отчаяния: «А что если... что если эти снова заберут его у нас?! Мы отдали большую часть своих сил, мы отдали столько, что сами едва держимся, и всё для того, чтобы он снова погиб?! Погиб, помогая этим... этим...» Голос оборвался. Слово, которое должно было прозвучать, так и не было произнесено, застряв где-то между яростью и горем. «Успокойся, ####,» — это был спокойный и твёрдый первый голос. — «Он не умрёт.» «Почему ты так уверен?» — в вопросе звенела отчаянная мольба, жаждущая услышать обещание, в которое можно поверить. «Мы все дали ему своё благословение. Каждый из нас вложил в него часть себя, часть своего света, своей сущности, своей воли. И с этим благословением... он построит новый мир. Мир, достойный той красоты, которую он несёт в себе.» Наступила долгая и неуютная тишина, затем, тихо, почти шёпотом кто-то произнес: «Но ### так и не дал своё...» Молчание стало гуще и плотнее, словно само пространство вздрогнуло от этих слов. «Я знаю, ####,» — первый голос утратил свою твёрдость, в нём проступила усталость, такая древняя, как сама вечность. — «Видишь ли... мне не удалось его убедить. Я пытался. Не раз и не два. Но он... он слишком привязался к нему. К тому нему. К первому. Он считает, что реинкарнация никогда не заменит оригинал. Что это лишь тень, лишь копия... в которой нет того, что делало первого, первым.» Снова наступила тишина, и наконец, тихий, полный смирения вздох: «Я... поняла.»

-----

###

«Человечество снова показало своё истинное лицо. Снова обнажило гниль, которую прячет под тонкой коркой цивилизации. Пожалуйста... истреби их всех. Всех до единого. Они не заслуживают ни твоей доброты, ни твоего света, ни твоих слёз. Избавь мир от этой скверны, и я буду рядом. Я всегда буду рядом.» «Почему ты им помогаешь? Они причинили тебе боль. Они осквернили твоё тело и втоптали твоё имя в грязь. Почему?» «Я не понимаю тебя. Не понимал тогда, не понимаю и сейчас. Почему ты продолжаешь помогать людям даже во второй жизни...? Неужели первая ничему тебя не научила? Неужели та боль, та смерть, то предательство, всё было напрасно?» «Твоя драгоценная матушка умерла. Её сбросили в Бездну, как мусор, как нечто, не стоящее даже могилы. Неужели... неужели ты снова будешь помогать людям даже после этого? Даже после того, как они забрали у тебя единственного человека, который любил тебя по-настоящему?» «Ты... не изменился. Совсем. Ни на йоту. Всё такой же... всё такой же светлый, всё такой же открытый, всё такой же невозможный. Мне радостно от этого... и больно. Так больно, что хочется разорвать небо на части. Серафим... мой любимый, мой единственный, моя вечная мука и моё вечное утешение... пожалуйста, не умри в этот раз. Пожалуйста. Я прошу тебя. Я, который никогда и никого ни о чём не просил. Пожалуйста.» «Этот ребёнок... зачем ты подружился с ним? Ты разве не чувствуешь, что в нём таится? Не ощущаешь тьму, свернувшуюся клубком у него в груди? Зачем ты подружился с дьяволом? Неужели ты... неужели ты предашь нас, Серафим? Неужели и в этой жизни всё повторится?»

- 私 -

Что движет мной? Этот вопрос неотступно преследует меня, как тень, которую невозможно стряхнуть. Он звучит в моей голове каждое утро, когда я открываю глаза, и каждую ночь, когда я закрываю их, пытаясь уснуть на холодной земле. Почему? Почему я стремлюсь помогать людям? Мне так жалко их. Каждый раз, каждый проклятый раз, когда я вижу их израненные лица, их потухшие глаза, их сгорбленные спины, согнувшиеся под тяжестью, которую никто не в силах нести в одиночку... Каждый раз, когда я чувствую их израненную душу, их отчаяние, их безмолвный крик о помощи, застрявший в горле и так и не прозвучавший... Я должен им помочь. Но почему? Почему это так сильно движет моё тело? Почему мои ноги сами несут меня к ним, даже когда разум кричит остановиться? Почему мои руки тянутся к их ранам, даже когда я сам покрыт ушибами и ссадинами? Даже если я того не желаю, даже если каждая клетка моего существа вопит об опасности, о боли, о том, что в прошлый раз это едва не стоило мне всего... я не могу просто пройти мимо. Не могу отвернуться. Не могу закрыть глаза и притвориться, что не заметил. Я должен. Должен помочь им. Прямо как говорила мама. Её голос, мягкий, тёплый, пропитанный той бесконечной, жертвенной любовью, которой я больше никогда ни от кого не услышу, всё ещё звучит у меня в голове. «Оставайся добрым. Помогай людям, несмотря ни на что.» И если я им помогу, им будет хорошо. Если я протяну руку каждому, кто в ней нуждается, если я вылечу каждую рану, которую смогу достать, если я встану между жертвой и обидчиком столько раз, сколько понадобится, то, может быть... может быть, однажды никто больше не будет страдать. Да. Верно. Я сделаю так, чтобы люди больше не страдали. Я построю мир, в котором ни одна мать не будет сброшена в Бездну за то, что защищала своего ребёнка. Мир, в котором ни один мальчик не будет избит за грехи своего отца. Мир, в котором красота не станет проклятием, а доброта не обернётся приговором. Даже если ценой этому будет всё, что у меня осталось. Даже если ценой этому буду я сам.

Я продолжу помогать людям, даже если ценой тому будет моя собственная жизнь

-----

Прошёл год с тех пор, как я познакомился с Рудо. Целый год. Он был невероятно проблемным мальчиком. Неприятности не просто находили его, они преследовали его неотступно, с каким-то необъяснимым упорством. Я изо всех сил пытался оградить его от бед, предостеречь или увести в сторону, но он раз за разом лез в них, будто притягивал их к себе как магнит. Стоило мне отвернуться на минуту, и он уже ввязывался во что-нибудь, то забирался туда, куда не следовало, то подбирал чужие вещи, искренне считая их выброшенными, и неизменно навлекал на себя гнев владельцев. Сам мир, казалось, ополчился на него и не собирался давать ни единого дня передышки. Регто же был безмерно благодарен мне. Он благодарил меня каждый раз, когда приводил Рудо домой целым и относительно невредимым, я посещал их каждый день, а иногда оставался в их доме на ночь. Мы вместе, втроём разделяли трапезу, молча наслаждаясь моментом. Я был первым и единственным настоящим другом Рудо, и для Регто это значило больше, чем любые слова. — Серафим... Приглушённый голос донёсся откуда-то издалека, словно пробивающийся сквозь толщу воды. Тихий, но настойчивый, он просачивался в мой сон. — Серафим... Я медленно разомкнул тяжелые веки, как будто их налили свинцом. Мир проступал постепенно, расплывчатыми пятнами. Я потёр глаза кулаками, разгоняя остатки сна, и перед моим лицом, совсем близко, проявилась знакомая мордашка. Ярко-красные глаза с чуть припухшими, обрамлёнными тёмными кругами недосыпа. У него был слегка побитый вид, на щеке было ссадина, уже подсохшая и покрывшаяся тонкой корочкой, это был Рудо. Он склонился надо мной, и в его взгляде мелькало что-то, чего я не мог сразу разобрать спросонья, то ли тревога, то ли нетерпение, то ли и то и другое сразу, собранные в одно неразделимое чувство. — А?.. Рудо...ты что-то хотел? — сонно пробормотал я Пока он молчал, подбирая слова или просто не считая нужным отвечать, я машинально огляделся по сторонам. Тесное пространство жилища было погружено в полумрак. Тусклый свет пробивался сквозь щели в стенах, рисуя на полу узкие, пыльные полосы. Продавленный диван пустовал. Стол, заваленный книгами, обрывками бумаг и огрызками карандашей, стоял нетронутым. Стул отодвинут в сторону. Регто нигде не было. Это было странно. Обычно он сидел на своём привычном месте, что-то бормоча себе под нос и рассеянно почёсывая козлиную бородку. Его отсутствие ощущалось почти физически. Я медленно зевнул, широко, до хруста в челюсти. Тело ломило от сна на жёстком полу, каждый сустав напоминал о себе тупой, ноющей болью. Не успел я толком прийти в себя, как почувствовал, что чужие пальцы крепко обхватили моё запястье и потянули вперёд. Рудо уже стоял на ногах, и его рука тащила меня за собой, не давая ни секунды на раздумья. — Что-то случилось, Рудо? — я едва успел подняться, спотыкаясь и путаясь в собственных ногах, ещё не до конца проснувшихся и отказывавшихся повиноваться. Мои босые ступни шлёпали по холодному полу, пытаясь поспеть за его стремительным, почти лихорадочным шагом. Он не ответил. Лишь крепче сжал моё запястье и продолжал вести меня куда-то, через порог, вниз по скрипучей лестнице, в сырой, прохладный воздух трущоб, пропитанный запахом ржавчины и сырого металла. Я не стал переспрашивать. Что-то в его молчании, в том, как он сжимал мою руку, в том, как торопились его шаги, подсказывало мне, что слова сейчас были лишними. Что бы ни произошло, что бы ни ждало нас впереди, Рудо считал, что мне необходимо это увидеть. И этого было достаточно. Я лишь крепче сжал его руку в ответ и поспешил за ним, вглядываясь в переплетение ржавых стен и кривых проходов, мелькавших по обе стороны от нас. Мы свернули в один из боковых проходов, потом в другой, потом в третий. Трущобы петляли, как внутренности огромного ржавого зверя, и я давно потерял бы дорогу, если бы не Рудо, который ориентировался здесь очень хорошо. Наконец он замедлил шаг и остановился у края широкой, заваленной всевозможным хламом площадки. Горы мусора громоздились здесь: сломанные стулья, ржавые трубы, обрывки ткани, расколотая посуда, погнутые шестерёнки, обломки каких-то механизмов, назначение которых было давно утрачено. Рудо обернулся ко мне. Его красные глаза горели тем особенным, тихим огнём, который загорался в них только здесь, только перед этими горами того, что весь остальной мир считал хламом и отбросами. Он смотрел на эти завалы так, будто нашёл сокровища, с жадной и трепетной нежностью. — Помоги мне, — сказал он и, не дожидаясь ответа, полез в ближайшую кучу, перебирая обломки обтянутыми в перчатки руками с крайней осторожностью Я стоял и смотрел на него, не двигаясь, пытаясь осмыслить происходящее. — Ты... привёл меня сюда, чтобы копаться в мусоре? — спросил я, и в моём голосе, к моему собственному удивлению, не было ни раздражения, ни насмешки. Только лёгкое, чуть растерянное недоумение. Рудо вытащил из кучи погнутую металлическую шкатулку, повертел её в руках, осмотрел со всех сторон, провёл пальцем в перчатке по крышке, стирая слой грязи, и бережно, почти благоговейно отложил в сторону. — Это не мусор, — тихо, но твёрдо сказал он, не поднимая на меня глаз. — Это хорошие вещи, которые выбросили, потому что решили, что они сломаны. Но они всё ещё могут продолжать жить, я могу их починить, прямо как ты.. Он вытащил ещё один предмет, маленькую куклу, у которой была порезана рука, осмотрел её и так же бережно положил рядом со шкатулкой. «Значит он видит в этих вещах то, что вижу я в людях...» — размышлял я, смотря на него Он наконец поднял глаза на меня, и в его красных зрачках я увидел такую серьёзность, такую глубокую и недетскую убеждённость. Я молча смотрел на его спину, на его руки в перчатках, ловко и нежно извлекающие из мусора предмет за предметом. На растущую стопку вещей, каждая из которых была сломана, погнута, расколота, но, по мнению Рудо, всё ещё заслуживала второго шанса. И в этом молчании до меня начало доходить то, что я, вероятно, не мог понять до конца. Рудо не просто собирал мусор. Он спасал то, что мир посчитал недостойным. Он подбирал сломанное и повреждённое, потому что знал, каково это, быть сломанным и повреждённым. Каково это, когда тебя считают уродливым, ненужным и негодным. Он видел в них то, что я вижу в людях, и я понял, что это делает нас похожими. Я присел рядом с ним. Опустился на корточки, протянул руку к ближайшей куче и осторожно, неумело, подражая его движениям, вытащил из неё белую сумку с порванной лямкой. — Вот это? — спросил я, показывая ему. Рудо взглянул на сумку, потом на меня. И на его лице, обычно серьезном и настороженном, возникло теплое выражение. — Ага, — кивнул он. — Вот это. Мы продолжили копаться в мусоре. Утреннее солнце, блёклое и холодное, медленно поднималось над крышами трущоб, и его свет, робкий и неуверенный, ложился на груды мусора, превращая ржавчину в золото, а обломки в сокровища. По крайней мере, для Рудо.

-----

— Серафим, я давно хотел спросить… почему ты помогаешь всем подряд? Неважно, какой это человек… — тихо спросил Рудо, не отрываясь от починки очередной найденной вещи. Его пальцы в потёртых перчатках ловко орудовали с погнутым механизмом, подкручивая и выпрямляя форму тому, что давно её утратило. Я оторвался от разбора груды обломков и замер, задумавшись. Вопрос был простым, но ответ на него почему-то никак не хотел складываться в слова. Я опустил взгляд и заметил среди хлама сломанную игрушку, маленькую тряпичную птичку с оторванным крылом и вылезшей набивкой. Подобрал её, повертел в руках, а затем легонько ткнул Рудо в спину, чтобы он обернулся. — Видишь эту игрушку? Скажи, что ты чувствуешь, когда смотришь на неё? — спросил я, поднеся птичку к его лицу. Рудо перевёл взгляд на игрушку. Тишина длилась всего пару секунд, но за эти секунды его красные глаза успели пробежаться по каждому шву, по каждой прорехе, по каждому клочку торчащей набивки. Затем он тихо ответил: — Я хочу починить её. Ведь это несправедливо, что такие хорошие вещи выбрасывают в мусорку. Они не должны тут быть. Я посмотрел на него и слабо улыбнулся. — Я чувствую то же самое к людям, — мягко сказал я. — Если я вижу кого-то, кто страдает, я не могу просто пройти мимо, понимаешь? Я… пытаюсь помочь им настолько, насколько это в моих силах, — я поднял глаза к небу, серому, низкому и безразличному, на мгновение мне показалось, что оно слушает. — Наверное, ты чинишь сломанные вещи, а я пытаюсь чинить сломанных людей. Просто не могу иначе. Рудо слегка поджал губы, решив промолчать, но по тому, как он задержал взгляд на моём лице, на долю секунды дольше, чем обычно, я понял, что он услышал больше, чем я сказал. Он аккуратно положил игрушку в деревянную коробку, к остальным найденным сокровищам, и с усилием поднял её. Коробка была набита доверху: погнутые шестерёнки, обломки посуды, куски ткани, треснувшие фигурки, мотки проволоки. Я тут же подхватил коробку снизу, придерживая её, чтобы Рудо было полегче. Мы двинулись по переулкам, неуклюже лавируя между стен, задевая углы и останавливаясь на поворотах, чтобы перехватить поудобнее. С каждым пройденным шагом коробка казалась всё тяжелее. Мои руки затекали, пальцы немели, а моё тело, и без того ослабленное годами недоедания, давало о себе знать с нарастающей настойчивостью. Мои мышцы дрожали, плечи горели, а дыхание участилось. Пройдя ещё пару узких проходов, мы наконец остановились перед знакомой скрипучей лестницей, ведущей к дому Рудо. Я поставил коробку на землю и расслабленно выдохнул, согнувшись пополам и упираясь ладонями в колени. — Тяжёлая… — проговорил я, потирая ноющее левое плечо и отводя с лица прилипший локон белоснежных волос. — Угу… — ответил Рудо, разминая затёкшее запястье. Мы переглянулись и одновременно посмотрели в сторону улицы. Знакомая фигура показалась из-за поворота: высокий, чуть сутулый силуэт с лохматой копной тёмно-синих волос. Регто шёл нам навстречу, помахивая рукой, и на его небритом лице играла довольная ухмылка. — Серафим! Вижу, Рудо познакомил тебя со своим «хобби», не так ли? — сказал он, остановившись перед нами и окинув взглядом нашу перепачканную одежду и взмокшие от пота лица. Я лишь медленно кивнул и указал на коробку, доверху набитую хламом. — Аа… сейчас, ребятишки, помогу вам, — сказал он, легко подхватив коробку одной рукой, словно та ничего не весила. Поднялся по ступенькам и занёс её в дом, пристроив в углу. Он отряхнул ладони одну о другую и повернулся к нам. — Спасибо, дядя Регто… — сказал я, слегка поклонившись. Он тепло улыбнулся, но затем его взгляд скользнул вниз, на мои волосы, которые к этому моменту отросли почти до бёдер и ниспадали спутанными белоснежными прядями, придавая мне всё большее сходство с девочкой. Он задержал на них взгляд, чуть прищурился и с осторожностью в голосе произнёс: — Серафим, ты не думал подстричься? Я понимаю всё, конечно… но такая длина, она тебе не мешает? Путаются же наверняка, цепляются за всё подряд… Я взял один из длинных локонов и задумчиво покрутил его между пальцев. Волосы и правда давно стали обузой. Они лезли в глаза, прилипали к шее в жару, забивались под воротник, цеплялись за каждый выступающий гвоздь в трущобных переулках. Но я не стриг их. Не потому, что не хотел, а потому, что было некому. А самому себе резать волосы ржавым обломком ножниц казалось ещё худшей затеей. — Думаю, да… стоило бы подстричь, — ответил я. Регто посмотрел на меня, хлопнул себя по колену и поднялся с дивана. Подошёл к одной из полок, порылся среди разрозненных вещей, отодвинул в сторону стопку книг, какие-то вещи, и извлёк оттуда металлические ножницы. Небольшие, чуть тронутые ржавчиной на кончиках, но предназначенные именно для стрижки, с характерными длинными лезвиями и удобными кольцами для пальцев. — Садись, — кивнул он на табурет. Я подошёл к раковине, единственному источнику воды в доме, представлявшему собой жестяной таз с подведённой к нему трубой, смочил волосы, кое-как пригладил и расправил спутанные пряди, затем сел на табурет спиной к Регто. Он накинул мне на плечи какую-то тряпку, чтобы обрезки не лезли за ворот, и принялся за дело. Ножницы мерно щёлкали за моей головой, и с каждым щелчком я чувствовал, как тяжесть уходит, как голова становится легче, как воздух свободнее касается шеи и затылка. Рудо сидел напротив, подтянув колени к груди, и наблюдал за процессом, не отрываясь. Его красные глаза следили за каждым движением ножниц, за каждой падающей белой прядью, но время от времени взгляд соскальзывал с ножниц и задерживался на моём лице. Я ловил эти взгляды и мягко улыбался ему. Каждый раз, встречаясь со мной глазами, он едва заметно краснел и поспешно отводил взгляд в сторону, делая вид, что его заинтересовало что-то на стене. Я не стал обращать на это внимания. Не стал смущать его ещё больше. Просто продолжал тихо улыбаться. Ещё пара щелчков, ещё несколько невесомых прикосновений лезвий к вискам и затылку, и Регто отступил на шаг, осматривая результат. Собрал с пола обрезанные белоснежные пряди, убрал их в сторону и, довольно ухмыльнувшись, протянул мне небольшое зеркальце с треснувшим углом. — Та-да! Как тебе? — сказал он, явно гордясь проделанной работой. Я взял зеркальце и поднёс к лицу. На меня смотрел мальчик с недлинными белоснежными волосами, доходившими до подбородка. Я провёл по ним пальцами, слегка взъерошил и встряхнул головой, образуя на макушке лёгкий, живой беспорядок. Ощущение было непривычным. Голова казалась невесомой, а шея, впервые за долгие месяцы открытая воздуху, чуть мёрзла. — Гораздо легче, чем раньше… Спасибо, — сказал я благодарным тоном и вернул ему зеркальце. Регто улыбнулся и по-отечески хлопнул меня по плечу. Затем его лицо приобрело чуть более серьёзное, но всё ещё тёплое выражение, и он негромко произнёс: — Серафим, послушай. Можешь приходить к нам в любое время. И ночевать у нас столько, сколько захочешь. Этот дом… он и твой тоже, понял? — он повернулся к Рудо и, натянув преувеличенно широкую улыбку, добавил: — Рудо, ты же поделишься с ним диваном, правда? Рудо, до этого момента тихо сидевший в своём углу и старательно делавший вид, что не прислушивается, резко отвернулся от нас. Кончики его ушей вспыхнули алым. Он еле слышно пробормотал: — Да… конечно… Регто подмигнул мне, и в этом коротком жесте было что-то мне непонятное, что у меня на мгновение защемило в груди.

-----

Наступила ночь. Тьма заполнила жестяные стены, лишь тонкая полоска лунного света, пробивавшаяся через прореху в крыше, лежала на полу бледной серебристой дорожкой. Диван был небольшим, продавленным посередине, с выпирающими в нескольких местах пружинами, которые приходилось обходить телом, находя между ними безопасные ложбинки. Но мы оба поместились. Худые, тощие, занимающие так мало пространства, что между нами ещё оставалась узкая полоса пространства, которую ни один из нас не решался пересечь. Я повернулся, приняв более удобную позу, подтянув колени чуть выше и подложив ладонь под щёку. И обнаружил, что лицо Рудо оказалось прямо передо мной. Так близко, что я чувствовал его дыхание на своей коже, тёплое, ровное, чуть щекочущее. Его глаза были закрыты, ресницы мелко подрагивали, а губы были слегка приоткрыты. Он уже спал, или делал вид, что спит, я не мог разобрать наверняка. Я смотрел на его лицо, такое близкое, такое непривычно спокойное, лишённое той настороженности, которая не покидала его днём. Во сне он выглядел более мягким и милым. И мне подумалось, что, может быть, именно таким он был всегда, просто мир не давал ему возможности это показать. Я тихо выдохнул, закрыл глаза и позволил сну забрать меня. Впервые за очень долгое время мне было тепло.