Благословение небес

Я шёл по знакомым переулкам трущоб, петляя между ржавых стен, не задумываясь о маршруте. Обогнув ещё пару поворотов, я вышел к знакомой железной коробке, которую за два года привык называть домом. Не своим конечно же, а домом Регто и Рудо, но единственным местом, где меня ждали. Я поднялся по ступенькам, толкнул дверь и заглянул внутрь. На удивление было пусто. Продавленный диван, стол с разбросанными книгами, коробки Рудо в углу. Всё было на месте, кроме людей. «Надеюсь, Рудо не пошёл снова собирать мусор…» — подумал я, убирая локон белоснежных волос с лица. Недавно мне исполнилось тринадцать лет. За прошедшее время я немного вырос, вытянулся, но черты лица остались прежними — та же хрупкая, болезненная красота, от которой люди отводили взгляд не потому, что она отталкивала, а потому, что притягивала слишком сильно. Я старался поддерживать волосы на уровне подбородка, чтобы не усиливать сходство с девушкой, которое и без того преследовало меня на каждом шагу. Но кое-что всё же изменилось. Что-то внутри меня, чему я не мог подобрать названия, сместилось в моей груди, заняло новое место и отказывалось уходить. Я стал замечать за собой вещи, которых раньше не было. Меня неудержимо тянуло к Рудо. Не так, как раньше.. не как к другу, а просто.. иначе. В его присутствии сердце начинало биться намного быстрее, и я не мог нормально смотреть ему в глаза, потому что каждый раз, когда наши взгляды встречались, что-то горячее вспыхивало в груди и поднималось к щекам. Я не понимал, что это. Просто не хотел понимать. Я чувствовал, и старался не думать об этом слишком долго. Я вышел из дома и отправился на поиски, вглядываясь в прохожих, выискивая среди них знакомую фигуру с белой копной волос. Трущобы жили своей привычной жизнью. Я проходил мимо них, мимо куч мусора, мимо покосившихся стен. И вдруг сердце дёрнулось. Это было довольно резко и больно, словно кто-то сжал его в кулаке. Мою голову заполнила знакомая тяжесть, это тянущее ощущение, которое я научился распознавать за эти годы. Оно приходило каждый раз, когда кто-то поблизости был в беде. Это было чистое, внутреннее чувство, которому я давно перестал сопротивляться. «Кто-то в опасности… Где-то поблизости.» Я схватился за голову, переждал секундный приступ и двинулся туда, куда вело сердце. Ведь оно не ошибалось. Я резко свернул налево и вошёл в узкий переулок. Переулок был узким, таким узким, что мои плечи почти касались стен с обеих сторон. Ржавые листы металла нависали надо мной, смыкаясь где-то наверху рваными краями, и свет едва проникал сюда, ложась на землю тонкими, умирающими проблесками. Воздух был спёртый и тяжёлый, пропитанный сыростью и чем-то ещё. Чем-то, отчего сжималось горло. Чем глубже я заходил, тем сильнее тянуло в груди. Это было похоже на невидимую нить, протянутую от моего сердца куда-то вперёд, в темноту, и кто-то на том конце тянул её с отчаянной, молчаливой силой. Я ускорил шаг, потом побежал, не разбирая дороги, еле перепрыгивая через обломки и какие-то тряпки, скомканные на земле. И тогда я услышал. Тихий, сдавленный всхлип. Такой тихий, что любой другой человек не обратил бы на него внимания, списал бы на скрип металла или на ветер, гуляющий в щелях между стенами, но я слышал его так отчётливо, словно кто-то плакал прямо у меня над ухом. Я свернул за угол и остановился. На земле, привалившись спиной к стене, сидела старуха. Она была маленькая, иссохшая, похожая на скомканный лист, который забыли выбросить. Её одежда, бывшая когда-то, может быть, платьем, теперь представляла собой лоскуты ткани, сшитые между собой грубыми, неровными стежками. Голова её была склонена набок, глаза полуприкрыты, а из уголка рта стекала тонкая ниточка слюны. Её рука прижималась к боку, и между её скрюченными пальцами проступало тёмное, влажное пятно, которое медленно расползалось по ткани. — Помо… — она попыталась произнести что-то, но из горла вырвался лишь сиплый хрип. Я был рядом с ней в два шага. Опустился на колени, не думая о грязи, которая тут же пропитала ткань на моих коленях, и осторожно, стараясь не причинить лишней боли, отвёл её руку от бока. У нее была глубокая и рваная рана, с неровными краями, словно кто-то ударил чем-то тупым и зазубренным. Темная кровь текла медленно. Это было плохо, Регто дал знать мне достаточно о ранах, чтобы я мог понять: она лежала здесь давно. Может быть, час. Может быть, дольше, но.. никто не остановился. Никто не услышал. Или услышали, но прошли мимо, потому что в трущобах помогать кому-то - это роскошь, на которую нельзя отвлекаться. — Я здесь, — проговорил я, и мой голос, к моему собственному удивлению, звучал ровно, хоть все мое тело дрожало, но голос нет. — Я помогу вам. Сейчас. Старуха подняла на меня мутные глаза, и на мгновение в них промелькнуло что-то, не благодарность, а скорее недоверие. Словно до этого её обманывали и не раз. Я потянулся к шее. Пальцы нащупали знакомую серебряную цепочку, они скользнули по ней вниз, до кулона. Шестикрылое существо с оком посередине легло в мою ладонь. Я сомкнул обе руки вокруг него и поднёс их к ране, закрыв глаза. — Огондо ёще тилецси енм йад, тевс ябет иволсогалб — едва слышимо произнёс я Телпо-желтый свет просочился из-под моих ладоней, и мягко коснулся рваных краёв раны, я почувствовал, как головная боль начала растекалась по нервам, поднимаясь к вискам тупой и давящей тяжестью. Кожа под моими руками срасталась, ткань восстанавливалась, кровь переставала течь. Спустя несколько секунд я убрал ладони. На том месте, где была рана, теперь была лишь чистая, гладкая кожа, покрытая сетью старых морщин, но целая. Старуха медленно опустила взгляд на свой бок. Потрогала его дрожащими пальцами. Несколько раз нажимая всё сильнее, словно пытаясь найти подвох и нащупать спрятанную боль. Но боли не было. Она подняла на меня глаза, и на этот раз в них было нечто иное. Не благодарность, нет, даже не это. Это был чистый страх, страх перед тем, что не поддавалось объяснению. — Ты… что ты вообще такое? — прошептала она, отшатнувшись от меня и вжавшись спиной в стену. Это уже было обыденной реакцией для меня, я уже привык к тому, что люди, которых я исцелял, смотрели на меня именно так. Не с благодарностью, а с инстинктивным, звериным ужасом, с каким люди смотрят на то, что не вписывается в привычный порядок вещей. Я уже давно перестал ждать от них чего-то другого...но не перестал чувствовать их боль из издалека — Просто человек, — тихо ответил я и поднялся на ноги. — Вам лучше не оставаться здесь. Можете идти? Она кивнула, всё ещё глядя на меня расширенными глазами. Я протянул ей руку и помог подняться. Она была лёгкой, словно внутри неё давно не осталось ничего, кроме кожи да костей. Встав на ноги, она тут же отдёрнула руку, и, не сказав больше ни слова, поспешила прочь, шаркая по земле и оглядываясь через плечо. Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом. Потом прикрыл глаза и глубоко вдохнул. Тупая боль в висках пульсировала, но я знал, что через несколько минут она утихнет. Тяжесть в груди ослабла, а нить, тянувшая меня сюда, уже растворилась. Я повернулся и пошёл назад, в лабиринт переулков, продолжая искать Рудо.

-----

Я нашёл его на свалке. Разумеется, на свалке, где же ещё. Он сидел на перевёрнутом ведре посреди очередной горы хлама, согнувшись над чем-то, он что-то держал в руках, и был настолько поглощён своим занятием, что не заметил моего приближения. Его пальцы в перчатках мелко двигались, совершая какие-то точные, выверенные движения, а губы были плотно сжаты в тонкую полоску сосредоточенности. На земле рядом с ним лежали разложенные в аккуратный ряд инструменты: тонкие щипцы, шило, моток проволоки и маленький молоточек, добытые бог знает откуда. — Рудо, — позвал я. Он вздрогнул и резко обернулся, чуть не уронив то, что держал, и уставился на меня своими красными глазами, в которых испуг мгновенно сменился узнаванием, затем он выдохнул с облегчением. — Серафим… Ты меня напугал, — буркнул он, отводя взгляд и возвращаясь к своему занятию, но я заметил, как кончики его ушей порозовели. И в этот момент то самое, горящее чувство живущее у меня в груди, вдруг поднялось волной, стремительно и неконтролируемо. Оно хлынуло вверх, прямо к горлу, к щекам, к кончикам пальцев, ко всему. Я почувствовал, как всё моё тело напряглось, как будто каждая мышца решила одновременно сжаться и расслабиться. Его лицо, склонённое над сломанной вещью, освещённое блёклым светом.. его пальцы.. двигавшиеся так ловко и так бережно, его нахмуренные брови и прикушенная нижняя губа — всё это вдруг стало невыносимо ярким, невыносимо близким и просто невыносимо для меня. Я не мог на это смотреть. Просто физически не мог. Я отвёл глаза, мой взгляд метнулся в сторону, и зацепился за кучу ржавых обломков слева. Я уставился на них с таким усердием, словно обнаружил там ответы на все вопросы мироздания. — Ты… давно тут? — спросил я, и мой собственный голос показался мне чужим, слишком натянутым, как струна. — С утра, — коротко ответил он, не отрываясь от работы. Потом, помолчав мгновение, он добавил: — А ты где был? — Ходил… по делам, — я сглотнул, чувствуя, как сухость скребёт горло. Он был совсем рядом, я мог бы протянуть руку и коснуться его плеча, но от одной этой мысли кровь ударила в лицо так, что кожа загорелась. — А, ладно. Тишина... Его скрежет щипцов по металлу. Обычные, ничего не значащие звуки, которые раньше никогда не доставляли мне неудобства, а сейчас почему-то казались оглушительными, потому что в промежутках между ними была тишина, а в тишине были мы, и между нами было это нечто, чему я не мог дать названия.. — Я… пойду, — выдавил я. Рудо поднял голову. В его красных глазах мелькнуло удивление — Уже? Ты же только пришёл. — Да. Мне нужно… нужно ещё кое-что сделать, — я не смотрел на него, а смотрел куда угодно, только не на него. Потому что если я посмотрю, если наши глаза встретятся, то я просто не выдержу.. и тогда придётся как-то справляться с этим жаром в груди, который становился всё сильнее с каждой секундой, проведённой рядом с ним, а я не знал как. Не знал, и это незнание пугало меня больше, чем сама смерть. — Ладно, — сказал Рудо. Его голос был ровным. Может быть, чуть тише, чем обычно. Может быть, нет. Я не мог разобрать, потому что собственное сердцебиение заглушало всё остальное. — До вечера, — бросил я и быстро развернулся зашагав прочь, всё ускоряя и ускоряя шаг. Я чувствовал его взгляд на своей спине, чувствовал, как он провожает меня глазами, и от этого ощущения внутри всё сжималось и горело ещё сильнее. Лишь завернув за угол, скрывшись из его поля зрения, я остановился. Прислонился спиной к ржавой стене, запрокинул голову и закрыл глаза. Стена была холодной и шершавой, и этот холод немного остудил затылок, но не грудь. В груди по-прежнему что-то горело, словно лесной пожар. «Что со мной…» — подумал я и тут же оборвал мысль, не позволив ей пойти дальше. Я оттолкнулся от стены и пошёл дальше. Мне нужно было двигаться, нужно было чем-то занять ноги, пока голова отказывалась подчиняться. «Нужно найти Регто и.. рассказать ему об этом, он точно поймет, он же ведь больше всех знает Рудо.» — твёрдо решил я и направился в сторону переулка Трущобы тянулись бесконечным лабиринтом, захламлённые площадки, где люди сидели кучками у стен, жуя что-то и переговариваясь вполголоса. Я проходил мимо них, вжимая голову в плечи по привычке и пряча лицо за прядями белоснежных волос, которые и после стрижки ухитрялись занавешивать половину обзора. Мысли мои продолжали кружить вокруг Рудо, возвращаясь к нему снова и снова. Его руки в перчатках, бережно державшие сломанный механизм. Его порозовевшие уши. Его голос.. в котором было что-то такое, от чего хотелось вернуться. Я тряхнул головой, отгоняя образы, и прибавил шаг. Я не заметил, как вышел к главной дороге трущоб, к широкому, относительно ровному проходу, который тянулся от ворот до самой окраины, где за последними рядами жилищ начинался провал. Здесь было многолюднее, люди ходили туда-сюда, таскали мешки, толкали тележки, что-то выкрикивая. Я влился в поток, стараясь быть незаметным и раствориться среди тел и голосов, став ещё одной безликой фигурой в толпе. Я шёл, глядя себе под ноги, как всегда. Перешагивая через обломки, я шёл и не видел ничего, кроме собственных босых ступней, шлёпавших по утоптанной грязи. И потому не заметил. Моё тело врезалось во что-то твёрдое. Не в стену, а в спину. Широкую, прямую, обтянутую белой тканью, от которой пахло чистотой, почти стерильной чистотой, столь чужеродной в этом месте. Удар был несильным, но неожиданным, я отшатнулся назад и споткнулся о собственные ноги и едва удержал равновесие, выставив руку в сторону. Человек, в которого я врезался, медленно обернулся. У него был белый и длинный офицерский колпак. Прямая осанка, холодные, неподвижные глаза, смотревшие из-под низко надвинутого козырька с тем особым выражением, которое бывает только у людей, привыкших к безоговорочному повиновению... Это был Апостол. — Смотри, куда идёшь, — произнёс Апостол. Голос его был ровный, лишённый какой-либо интонации. Я открыл рот, чтобы извиниться, чтобы сказать хоть что-нибудь, но горло сжалось, и вместо слов вышел лишь сдавленный, хриплый звук, похожий на стон. Я попятился, инстинктивно вжимая голову в плечи, пряча лицо глубже за волосами. Уйти. Нужно просто уйти. Развернуться и уйти, пока они не обратили на меня внимания, пока я ещё был для них просто грязным мальчишкой из трущоб, столкнувшимся по неосторожности. Но их было трое. Я увидел это только сейчас. Трое Апостолов, стоявших полукругом посреди дороги, загораживая проход. Они были здесь не случайно. Они кого-то искали, или с кем-то разговаривали, или… Я не успел додумать. — Стой, — сказал второй Апостол, тот, что стоял слева. Его взгляд скользнул по мне сверху вниз, оценивающе. Грязная одежда, босые ноги, худоба и белые волосы, слишком белые, белоснежные. Его глаза чуть сузились. — Подожди. Я замер, и тело просто перестало слушаться, мои ноги, только что готовые нести меня прочь, вросли в землю, будто их залили свинцом. Я стоял перед ними, с опущенной головой и сердцем, которое колотилось так громко, что, казалось, его можно было услышать. — Белые волосы… — процедил второй Апостол, и в его голосе промелькнуло что-то, похожее на узнавание. Он переглянулся с двумя другими, и между ними произошёл короткий, безмолвный обмен взглядами, длившийся всего мгновение, но мне хватило этого мгновения, чтобы увидеть: они знали, что-то знали... или думали, что знали. — Мальчик, — заговорил первый Апостол, тот, в чью спину я врезался. Он повернулся ко мне полностью, и я увидел его лицо целиком. Оно было резкое и скуластое, с тонкими, плотно сжатыми губами и глазами. — Ты живёшь здесь? В трущобах? Я молчал. Слова стояли в горле комом, и я не знал, какие из них безопасно произнести, а какие станут приговором. Правда была проста: я не был племенным. Я не был потомком убийцы или нарушителя закона. Я жил в трущобах по стечению обстоятельств, потому что мне больше негде было жить, потому что мою мать… мою мать… — Я спросил тебя, — повторил он, и в его ровном голосе появился лёгкий нажим. — Ты проживаешь на территории трущоб? — Да, — еле слышно выдавил я. Этого было достаточно. — Вот он! ЭТО ОН! Визгливый, надтреснутый, булькающий от ярости и торжества голос взорвался откуда-то сбоку, из-за спин Апостолов. Я вздрогнул, словно меня ударили, и перевёл взгляд туда, откуда летел этот крик. Из-за широкой спины третьего Апостола выступила фигура. Та самая маленькая, иссохшая, согнутая пополам, в лохмотьях, сшитых грубыми стежками, это была та самая старуха. Она стояла перед Апостолами, тыча в мою сторону трясущимся скрюченным пальцем, и её лицо, измождённое, изрезанное морщинами, было искажено такой гримасой, что я не сразу распознал выражение. Это был страх, тот самый, который я видел в её глазах тогда, в переулке. — Это он! Чародей! Он колдовал надо мной! — визжала она, и её голос срывался на крик, слюна вылетела из её рта, и палец, указывающий на меня, дрожал так сильно, что казалось, вот-вот отломится. — Я была ранена, я лежала, умирала, а он подошёл и… и сделал что-то! Светом! Из своих рук! Рана исчезла! Просто исчезла! Это запретное чародейство! Каждое её слово было как гвоздь, вбиваемый в крышку гроба. Я стоял и слушал, и мир вокруг меня одновременно становился и оглушительно громким, и невыносимо тихим. Я слышал каждый звук, каждый слог, каждый всхлип и каждый удар собственного сердца, но всё это доносилось откуда-то издалека, словно я уже тонул, медленно погружаясь в холодную, чёрную воду, а голоса оставались наверху, на поверхности. «Я же... Я же помог ей! Почему она так поступает?!» Эта мысль билась в моей голове, тупая и бессмысленная, как муха о стекло. Я помог ей когда она умирала. Я спас её, а она привела Апостолов и донесла на меня.. Первый Апостол медленно повернул голову от старухи ко мне. Его глаза, пустые и ровные, как два стеклянных шара, остановились на моём лице. И в этот момент я увидел, как что-то в них сместилось. — Покажи шею, — приказал он. Я не пошевелился. Не потому что не хотел подчиниться, а потому что тело отказывалось повиноваться. Каждый мускул был словно заморожен, каждый сустав заклинило. Я стоял, как статуя из белого камня, и только мои глаза, широко раскрытые, голубые, бездонные, метались от одного Апостола к другому, ища капельку спасения из этой ситуацит. Второй Апостол шагнул ко мне. Его жёсткая и безразличная рука, в белой перчатке, как механизм, схватила меня за ворот и рванула вниз, обнажая шею. Серебряное ожерелье блеснуло в тусклом свете. Кулон с шестикрылым существом медленно качнулся на цепочке. Все трое Апостолов уставились на него.. — Что это? — спросил первый. Я молчал. Что я мог сказать? Что это ожерелье - единственное, что помогает мне помнить мать? Что оно было со мной всю жизнь? Что именно через него я исцелял людей, делал то единственное, что умел, то единственное, что придавало моему существованию хоть какой-то смысл? — Предмет чародейства, — произнёс третий Апостол, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Нет… — хрипло проговорил я, и слово вырвалось из горла, как выдох умирающего. — Нет, это не… это чаро- — Использование чародейства, — заговорил первый Апостол, и его голос изменился на жёсткий и холодный, словно он выносил приговор. — …Жителями трущоб является преступлением высшей категории. А за этим следовала высшая мера наказания. Я знал, я знал что это значит. Знал с того дня, когда стоял на краю и смотрел в эту бесконечную и непроглядную темноту, не издававшую ни звука. Бездна. — Нет, — слово вырвалось из меня, и я не узнал собственный голос. Он был тонким, надломленным, детским, таким детским, каким не был уже очень давно, потому что мир давно вытравил из него детство. — Нет, подождите, я не… я просто помог ей! Я только помог! Она умирала! Старуха за спинами Апостолов поджала губы и отвела глаза в сторону. На одно, ничтожно короткое мгновение, по её лицу скользнуло что-то, похожее на стыд. Но она исчезла так же быстро, как и появилась. — Пожалуйста, — я говорил, и слова лились из меня бессвязным потоком. — Пожалуйста, я не чародей, я просто… я хотел помочь, я всегда только помогаю, я никому не причинял зла, пожалуйста… Рука в белой перчатке жёстко сжала моё плечо. Пальцы впились в худую плоть, и острая боль прострелила вниз, до самого локтя. — Сброс в Бездну. Приговор приведётся в исполнение немедленно. Немедленно. Это слово упало в мою голову, как камень в колодец, и ударилось о дно с гулким, пустым звуком. Немедленно. Не завтра. Не через час. Сейчас. Они собирались отвести меня к краю пропасти и столкнуть вниз. Туда, откуда не возвращаются. Туда, куда сбрасывают мусор и тех, чьё существование мир решил прекратить самым простым и дешёвым способом. Туда, где уже лежала моя мать. Двое Апостолов подхватили меня под руки, приподняв над землёй, и моё худое, невесомое тело болталось между ними, как тряпичная кукла. Мои ноги скребли по земле, пытаясь найти опору и не находя её. Я дёргался, бился, извивался, но их хватка была железной, нечеловечески крепкой, такой, против которой моё истощённое тринадцатилетнее тело было столь же бессильно, как соломинка против бури. Люди вокруг расступались. Толпа, только что сновавшая по дороге, разошлась в стороны, образуя коридор, широкий и безмолвный. Они смотрели. Десятки серых, изнурённых и безразличных лиц, повернулись в мою сторону и смотрели, как меня тащили по главной дороге трущоб. Некоторые отворачивались сразу, быстро и решительно, но... Ни один из них не шевельнулся. — Помогите! — крикнул я, и мой голос, тонкий и звонкий, прорезал воздух. — Пожалуйста! Кто-нибудь! Я не виноват! Я просто помогал! Тяжёлая и давящая, абсолютная тишина. Мой крик ударился о ржавые стены и вернулся ко мне, издевательским эхом, словно трущобы сами смеялись над моей наивностью. Но никто не пришёл. Как всегда, никто никогда не приходил. Я кричал, пока голос не сломался, пока горло не превратилось в раскалённую, саднящую рану, через которую вместо слов стали вырываться лишь сиплые, животные хрипы. Я кричал, обращаясь к лицам, к десяткам лиц, смотревших на меня из-за невидимой черты, которую ни один из них не решился переступить. И в этом молчании, в этой оглушительной, всепоглощающей тишине, в которой потонул мой последний крик, я понял нечто простое и чудовищное одновременно: мир не ненавидел меня. Ненависть подразумевает усилие, внимание, хоть какое-то признание твоего существования. Нет. Миру было просто всё равно. Я был для него ничем, просто мусором, который сбрасывают в Бездну и забывают ещё до того, как он коснётся дна.

-----

Я не помнил, как меня привели сюда. Память выхватывала лишь обрывки, чьи-то пальцы, грубо заламывающие мне руки за спину; холод металлических наручников, впивающихся в запястья; гул толпы, собравшийся напротив меня, как отдалённый рокот надвигающейся грозы. Когда сознание вернулось ко мне полностью, первое, что я ощутил была тупая боль в плечевых суставах, словно мои руки пытались покинуть тело. Я инстинктивно дёрнулся и тут же понял, что не могу пошевелиться. Мои запястья были привязаны тросами к двум столбам, стоявшим друг напротив друга, разведены в стороны и вытянуты вверх, так что моё распятое тело висело между ними. Ноги мои болтались в воздухе, не доставая ни до какой опоры, а подо мной, подо мной не было ничего, ведь подо мной была лишь Бездна. Она разверзалась прямо под моими ступнями, бесконечная и чёрная, как зрачок мёртвого бога. Я не видел дна, его попросту не существовало, или оно пряталось так глубоко, что свет, даже самый отчаянный луч, не доставал туда. Я висел над ней, между небом и ничем. Привязанный к двум столбам, как преступник, как тот, чьё существование мир признал ошибкой, подлежащей исправлению. Передо мной, на краю помоста, нависавшего над пропастью, стоял человек. Высокий, прямой и облачённый в длинное одеяние молочно-белого цвета, расшитое серебряной нитью, складки которого ниспадали до самой земли и чуть колыхались на ветру, дующем из Бездны. В одной руке он сжимал толстую книгу. Его лицо было узким и аскетичным. Он поднял руку, и гул толпы, собравшейся позади него, десятки, может быть, сотни людей, стоявших на площадке у края Бездны, стих. — Жители этой священной земли! — его гулкий и раскатистый голос ударил по воздуху. Он раскрыл книгу, провёл пальцем по странице, ища нужную строку. — Этот человек, — он ткнул пальцем в мою сторону, не глядя, словно указывал на предмет — совершил тягочайшее преступление на нашей священной земле! Он дурманил всех, кто был рядом с ним, с помощью своих нечестивых чар! — продолжал священник, и его голос набирал силу, поднимаясь, как волна, готовая обрушиться. — Он применял запретное чародейство на невинных людях, подчиняя их своей воле, затуманивая их разум, извращая саму ткань их восприятия! «Нет…» — слабая и абсолютно бесполезная мысль билась в моей голове. «Нет, я никого не дурманил, я никого не подчинял, я просто… я просто лечил их раны, я просто хотел, чтобы им не было больно…» — Поскольку этот человек является жителем трущоб — священник перевернул страницу с нарочитой медлительностью, — и поскольку применение чародейства лицами из трущоб является преступлением, равнозначным убийству… Убийству. Это слово вошло в меня, как нож. Убийство. Они приравняли моё исцеление к убийству. Они назвали мои руки, те самые руки, которые сращивали чужую плоть, которые закрывали чужие раны, которые возвращали чужую жизнь, руками убийцы. И мир вокруг не возразил. Ни один голос не поднялся. Ни один рот не раскрылся. Потому что так было проще и безопаснее. — …Ему, как совершившему преступление высшей категории, больше не позволено оставаться на этой священной земле ни единого мгновения! — голос священника достиг вершины, и слова его загрохотали, как камнепад. Он захлопнул книгу одним резким, окончательным движением. — И за содеянное он приговаривается к СМЕРТНОЙ КАЗНИ!! Пусть Бездна поглотит его и всю скверну, что он несёт в себе! Последние слова он прокричал, вскинув книгу над головой, и голос его сорвался на хрип. И тогда мир замолчал. Нет, не так. Мир и до этого молчал. Но то было молчание ожидания, молчание толпы, затаившей дыхание перед развязкой. А это… это было другое молчание... «Почему…» Мысль зародилась где-то в самой глубине меня.. «Почему, когда я пытаюсь кому-то помочь… хуже становится только мне?» Слёзы хлынули, они хлынули горячим и неудержимым потоком, как прорвавшая плотину река. Они заливали моё лицо, скатывались по щекам доходя до подбородка, и скатывались вниз, в Бездну. Моё тело содрогалось, трясалось в рыданиях, хотя руки, привязанные тросами к столбам и вытянутые вверх, не позволяли мне свернуться, не позволяли мне обхватить себя, не позволяли мне спрятаться. «Почему я не могу просто жить? Просто… нормально жить? Почему каждый раз, когда я протягиваю руку, мир бьёт по ней? Почему каждый раз, когда я пытаюсь сделать что-то хорошее, что-то правильное, мир переворачивает это с ног на голову, перекручивает, извращает и швыряет мне обратно в лицо?» Вся моя жизнь проносилась перед глазами, Я думал о всём, но впервую очередь я подумал о матери. О её руках, крепких и нежных одновременно, о её голосе, который говорил мне: «Оставайся добрым. Помогай им, несмотря ни на что.» Она ведь тоже помогала.. Она просто защищала своего ребёнка, и мир сбросил её сюда. А теперь мир сбрасывал и меня. Вслед за ней. «Я ведь… я ведь просто помогал им. Только это... Ничего больше, я никого не убивал. Я никого не дурманил. Я просто… просто не мог пройти мимо. Не мог закрыть глаза на их боль. Разве это преступление? Разве за это убивают?» За это убивают. В этом мире за это убивают. Однако толпа молчала. Если обычно, как я видел, при сбросах люди выкрикивали проклятия, плевали в сторону приговорённого и швыряли камни, то сейчас… сейчас стояла странная и ненормальная тишина, от которой становилось не по себе даже Апостолам. И тогда я поднял голову. Я поднял голову, потому что мне нечего было больше терять. Потому что прятаться больше не имело смысла. Всё равно через несколько секунд тросы будут перерезаны, и моё тело полетит вниз, в темноту, и уже будет совершенно неважно, кто видел моё лицо, а кто нет. Я поднял голову, и мокрые белоснежные пряди отлипли от лица, открывая его полностью. Заплаканные голубые глаза, распухшие от слёз и красные по краям. Бледное, измученное лицо, по которому ещё бежали дорожки слёз, блестевшие в тусклом свете, как расплавленное серебро. И я увидел его. Среди сотен лиц, серых и безразличных, среди десятков фигур, слившихся в единую, безликую массу, я увидел одно лицо. Одно единственное лицо, которое было другим, лицо которое было перекошено таким ужасом и отчаянием, до невозможности рвущим изнутри шоком, что оно казалось единственным живым лицом среди тысячи мёртвых масок. Это был Рудо. Он стоял в первом ряду. Как он оказался здесь, как он узнал, как он успел.. я не знал и уже никогда не узнаю. Он стоял и смотрел на меня. Его красные глаза, обычно настороженные и полуприкрытые, сейчас были распахнуты так широко, что, казалось, вот-вот лопнут. Его рот был приоткрыт, но из него не вырывалось ни звука. Его руки в перчатках висели по бокам, бессильные и неподвижные. Наши глаза встретились. И в этот момент, в этот единственный, последний, невозможно долгий момент. Всё остальное перестало существовать, были только его красные глаза, полные такой боли, которую я никогда прежде в них не видел. Он смотрел на меня, и в его взгляде я прочитал всё, что он никогда не говорил вслух, всё, что прятал за буканьем... Просто всё. Слёзы хлынули из моих глаз ещё сильнее. Горячие и нескончаемые, они заливали лицо. Я не мог их остановить, не хотел их останавливать, потому что это были последние слёзы, которые я когда-либо пролью, и пусть они будут о нём, только о нём. «Рудо…» Раздался сухой, металлический звук. Лезвие рассекло стальные тросы одним точным движением. Я услышал этот звук так отчётливо, словно время растянулось, давая мне прожить эту последнюю секунду целую вечность. Опора исчезла, и мои руки, только что распятые на тросах, упали. Тело, только что висевшее между столбами, освободилось и полетело вниз. Холодный ветер ударил снизу. Он подхватил мои белоснежные волосы и вздёрнул их вверх. Они взметнулись над моей головой, как белые крылья, раскрывшиеся слишком поздно. Мир надо мной стремительно уменьшался, превращаясь в маленький квадрат тусклого света. Я падал сквозь темноту. Падал, и ветер выл вокруг меня, и тьма смыкалась надо мной, пожирая последний клочок света. А в моей голове, в моём сердце, во всём моём существе, стремительно летящем навстречу небытию, звучала одна-единственная мысль. Последняя мысль, с которой я уходил из этого мира. «Прости меня, Рудо… Прости, что я так и не сказал тебе. Прости, что у меня не хватило смелости. Прости, что я прятал это, как ты прячешь свои руки под перчатками, я боялся, не зная, примут ли меня таким. Прости, что я уношу это с собой, в эту тьму, вместо того чтобы оставить тебе, как единственное по-настоящему ценное, что у меня когда-либо было…» «Я люблю тебя.»