Благословение небес

Густой, ядовито-серый смог Запретной Зоны клубился между горами мусора. Здесь, на самом дне Бездны, даже тишина казалась тяжелой, давящей на барабанные перепонки. Воздух был пропитан едким запахом кислоты и вечной гнили, разъедающей легкие при каждом глубоком вдохе. Эндзин лениво перешагнул через остатки мелкого мусорного зверя, попутно поправляя свой неизменный зонт на плече. Он остановился у края ржавого обрыва и прислушался. Вдалеке что-то глухо громыхало. Но в это же время, высоко над горами мусора, рассекая отравленный туман, летел Серафим. Его легкие горели, а мышцы спины сводило от невыносимой, тянущей усталости, но он даже не думал сбавлять скорость. Световые перья вспыхивали ярче с каждым мощным взмахом огромных крыльев. Белый плащ с силой трепетал на ледяном ветру, а тяжелая безликая маска надежно скрывала бледное, искаженное напряжением лицо тринадцатилетнего подростка. Серафим смотрел только вперед. Его взгляд, прикованный к невидимой точке на горизонте, скользил поверх бескрайних гор мусора. Там, внизу, в токсичной дымке копошились тени, но сейчас его сердце не откликалось на них. Он слишком спешил, слишком боялся не успеть туда, где чей-то безмолвный крик о помощи разрывал его душу на части. Из-за этой отчаянной спешки он даже не опустил голову. Он пронесся мимо, так и не заметив одинокую фигуру человека с зонтом, стоящую прямо под траекторией его полета. А вот Эндзин заметил всё. Сначала резко изменился ветер. Воздух, до этого стоячий и затхлый, вдруг пришел в движение, закручиваясь в спирали. Затем сквозь плотную серую мглу пробился чистый и теплый свет. Эндзин инстинктивно напрягся, перехватив рукоять своего Дзинки двумя руками, ожидая нападения невиданной доселе химеры. Но вместо скрежета металла и животного рева он услышал звук, похожий на отдаленный раскат грома и шелест тысяч шелковых лент одновременно. Он вскинул голову. Прямо над ним, разрывая токсичные облака на лоскуты, пронеслась фигура. Огромные, сотканные из ослепительного света крылья с чудовищной силой ударили по воздуху, обдав Эндзина плотным порывом ветра. В этом ветре странным образом не было ни грамма привычной гнили, только запах озона, плавящегося воздуха и чего-то неестественно, пугающе чистого. Золотое сияние на секунду осветило суровое лицо Уборщика, отразившись в его расширившихся глазах. Эндзин прищурился, не отрывая взгляда от белого плаща, который стремительно исчезал в темноте каньона. Золотой след всё еще таял в воздухе над его головой, словно хвост кометы, по ошибке залетевшей в этот мертвый мир. — А это уже интересно... — тихо протянул Эндзин, провожая взглядом тающий во мраке свет. — И что же ты такое, пернатый? - Сказал он и его тело моментально ринулось в преследование.

***

Ветер со свистом разбивался о гладкую поверхность белой маски, пока Серафим прорезал густые, ядовитые слои смога. Его золотые крылья работали на пределе, каждый взмах отдавался тупой болью в непривыкших мышцах спины, но он не смел замедляться. Жар в груди, раскаленный и пульсирующий, тянул его вниз, в самый эпицентр очередного кошмара. Он чувствовал чужой животный ужас так же ясно, как собственное сбивчивое дыхание. Там, внизу, среди исполинских гор ржавого металлолома и гниющих остовов старых машин, разворачивалась трагедия. Серафим заложил крутой вираж и устремился в пике. Сквозь мутную пелену Бездны его усиленный ангельской силой взгляд выхватил картину, от которой кровь застыла в жилах. Это был мусорный зверь немыслимых размеров. Настоящий титан, чье туловище было собрано из корпусов мертвых поездов, переплетенных толстыми стальными тросами, словно сухожилиями. Монстр возвышался над землей на нескольких суставчатых лапах из искореженных строительных кранов. А прямо перед этой громадой, вжавшись в тупик из бетонных плит, стоял человек. Обычный скиталец ничьих земель, бродяга в изорванном пыльнике, чье лицо было искажено гримасой абсолютного, парализующего отчаяния. У него даже не было оружия, лишь жалкий кусок арматуры, который дрожал в его побелевших руках. Монстр издал оглушительный, скрежещущий рев, от которого задрожала земля, и занес свою массивную переднюю лапу, готовясь размазать бродягу в кровавое пятно. «Нет... Не позволю!» — мысль Серафима вспыхнула ярче сверхновой. Он не стал тормозить. Сложив световые крылья за спиной, он превратился в ослепительный золотой снаряд. За секунду до того, как лапа чудовища должна была обрушиться на человека, Серафим ударил по воздуху крыльями, гася инерцию, и материализовался прямо между бродягой и монстром. Свет в его груди взорвался праведным гневом. Правая рука в перчатке метнулась в сторону, и из спрессованных лучей мгновенно соткалось священное копье. Серафим не стал ждать удара. С рыком, в котором смешались боль и божественная ярость, он оттолкнулся от земли и метнулся прямо навстречу падающей металлической конечности. Копье, излучающее температуру плавящегося солнца, легко, словно нож сквозь масло, вошло в спрессованную сталь. Раздался оглушительный взрыв. Свет хлынул внутрь мусорного титана, выжигая ту скверну, что давала ему жизнь. Монстр застыл на мгновение, его железные внутренности засветились вишнево-красным, а затем чудовищная масса с оглушительным треском начала рассыпаться. Тонны смертоносного металла на глазах превращались в безобидный серый пепел, оседая вокруг Серафима мягким снегопадом. Фигура в белом плаще плавно опустилась на землю. Священное копье растворилось, рассыпавшись стайкой золотых искр. Серафим тяжело дышал, его плечи под плащом вздымались. Он сделал это, он снова успел. Мальчик медленно повернулся к бродяге. Скиталец сидел на земле, широко распахнув глаза, и его трясло крупной дрожью. Серафим заметил глубокую рваную рану на ноге мужчины — видимо, он пытался бежать и напоролся на стекло или металл. Движимый своим вечным инстинктом, Серафим сделал мягкий шаг вперед и протянул руку. Из-под его пальцев уже начал сочиться теплый, исцеляющий свет. — Я не причиню вреда... — попытался сказать Серафим, но его голос прозвучал глухо из-за маски. Но для бродяги этот свет не был спасением. В глазах жителя Бездны, привыкшего к грязи, предательству и смерти, существо с гигантскими светящимися крыльями и безликим белым лицом выглядело страшнее любого мусорного зверя. Это было нечто чужеродное, пугающее своей неестественной чистотой. — Не подходи! Тварь! НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! — истошно завизжал мужчина. В порыве животной паники бродяга сжал свой кусок арматуры и, вскочив на здоровую ногу, наотмашь ударил Серафима. Тяжелый ржавый прут со звоном врезался в белую маску, чиркнув по плечу. Удар был неожиданным. Серафима отшатнуло назад, он споткнулся и упал на одно колено, рефлекторно схватившись за ушибленное плечо. Пока мальчик пытался осознать произошедшее, бродяга, хромая и спотыкаясь, с диким криком бросился прочь, скрываясь в густом тумане. Серафим остался один посреди гор серого пепла. Он опустил голову. Под маской по его щеке скатилась одинокая, горькая слеза. Плечо нещадно ныло, но физическая боль была ничем по сравнению с той тупой, давящей тяжестью, что снова навалилась на его сердце. «Проклятье...» — мысленно проругался Серафим, сжимая пальцы в кулаки так, что побелели костяшки. «Почему всё всегда именно так? Я ведь просто хотел... просто хотел зашить его рану. Неужели этот свет настолько их пугает? Неужели я навсегда останусь чудовищем в их глазах?» Он устало выдохнул, позволяя золотым крыльям за спиной медленно втянуться обратно в тело. Ему нужно было лететь дальше. Нужно было спрятаться, перевести дух, пока его не заметили другие... Хруст. Серафим замер. Его ангельские чувства, обостренные после боя, мгновенно взвились, как натянутая струна. Это не был случайный звук осыпающегося мусора. Это был тяжелый, уверенный шаг подошвы, раздавившей кусок стекла. Кто-то был здесь. Совсем рядом. Адреналин снова ударил в кровь. Боль в плече мгновенно отошла на второй план. Серафим резко поднялся на ноги и обернулся, рефлекторно отступая на шаг назад. Густой туман Бездны начал медленно расступаться. Из серой мглы неспешно выплыла высокая мужская фигура. Человек шел расслабленно, его походка излучала абсолютную, подавляющую уверенность хищника, который точно знает, что загнал свою добычу в угол. На его плече покоился странный зонт, а на лице была необычная маска. Но самым пугающим было не оружие и не внешний вид. Серафим чувствовал ауру этого человека, плотную, тяжелую и невероятно сильную. Это был не напуганный бродяга и не безмозглый зверь. Это был кто-то, кто охотился в Бездне и чувствовал себя здесь как дома. Незнакомец остановился в десятке метров, лениво оглядывая горы пепла, оставшиеся от титана, а затем перевел пронзительный, цепкий взгляд прямо на безликую маску Серафима. Воздух между ними, казалось, затрещал от напряжения. Серафим напрягся, готовый в любую секунду вновь выпустить световые крылья. Некий человек с зонтом нашел его. Густой смог Бездны неохотно расступался перед фигурой незнакомца. Теперь, когда человек подошел ближе, Серафим смог разглядеть его во всех пугающих деталях. Это был высокий, широкоплечий мужчина, чей силуэт казался еще массивнее из-за плотной, изношенной куртки и странного оружия, отдаленно напоминающего зонт, который он небрежно, но крепко сжимал в руке. Но больше всего внимания привлекало его лицо. Точнее, его полное отсутствие. Лицо незнакомца было полностью скрыто глухой маской, поверх которой был закреплен громоздкий, сложноустроенный респиратор. В этом месте, в самом сердце Запретной Зоны, где воздух был настолько токсичен, что мог сжечь легкие обычного человека за пару минут, такая экипировка была жизненно необходимой. Шшш-ш-ш… Ха-а… Ритмичный, механический звук дыхания через фильтры респиратора разносился в абсолютной тишине, нарушаемой лишь шорохом оседающего золотисто-серого пепла. Серафим инстинктивно отступил на шаг. Его тело, измотанное недавним выбросом ангельской энергии и саднящей болью в ушибленном арматурой плече, напряглось до предела. Под его безликой белой маской расширились голубые глаза, а в груди вновь начал зарождаться тот самый обжигающий жар. Кончики его пальцев, обтянутые кожей перчаток, слабо засветились — он был готов в любую секунду снова материализовать Священное копье или выпустить световые крылья, чтобы взмыть в небо и скрыться. Он больше никому не верил. Опыт научил его, что любое приближение на поверхности заканчивается либо предательством, либо ударом в спину. Заметив это слабое, но угрожающее свечение и напряженную позу подростка, мужчина остановился. Он не стал приближаться вплотную, сохраняя дистанцию, достаточную для того, чтобы не казаться агрессором, но и не упускать Серафима из виду. — Воу-воу, придержи коней, светлячок, — раздался приглушенный маской, но на удивление спокойный и глубокий голос. В нем не было ни капли той животной паники или слепой ярости, к которым Серафим так привык. Напротив, голос звучал почти расслабленно. Мужчина медленно, демонстративно плавно поднял свободную левую руку раскрытой ладонью вперед, показывая, что не собирается нападать. Рукоять своего зонта он чуть опустил к земле, уводя из боевой позиции. — Можешь потушить свои ладони, я не собираюсь на тебя бросаться, — продолжил незнакомец, и в его тоне скользнула легкая, хрипловатая усмешка. — Я видел, что сейчас произошло. Видел, как ты спас того придурка, и видел, как он отплатил тебе куском ржавой трубы. Так что расслабься. Я не из тех, кто бьет спасателей по голове от испуга. Серафим замер, не опуская светящихся рук. Его дыхание под маской было частым и прерывистым. Слова незнакомца звучали правильно, логично, но сердце, испещренное шрамами предательств, отказывалось так легко сдаваться. «Он видел? Видел, как я уничтожил того мусорного зверя? И он не боится?» — мысли лихорадочно носились в голове мальчика. Мужчина, словно прочитав его сомнения, слегка склонил голову набок, разглядывая странную фигуру в белом плаще. — Понимаю. На поверхности доверие это роскошь, за которую обычно платят жизнью, — его голос через респиратор звучал чуть механически, но интонации оставались живыми и внимательными. — Давай начнем с простого. Меня зовут Эндзин, и я обычный Уборщик. Слово «Уборщик» ничего не сказало Серафиму, и он не сдвинулся с места. Эндзин тяжело вздохнул, его плечи чуть опустились, и он решил пояснить, кивнув в сторону дымящихся барханов пепла, оставшихся от гигантской мусорной твари. — Уборщики — это те, кто чистит эту помойку, — спокойно, без лишнего пафоса произнес Эндзин, обводя свободным жестом пространство вокруг. — Мы защищаем поверхность и людей от того мусора, что обретает форму. От таких вот тварей, как та, которую ты только что расщепил на атомы. Мы делаем так, чтобы Поверхность окончательно не повязла в этих тварях. Эндзин сделал короткую паузу, позволяя информации усвоиться. Он смотрел прямо на гладкую белую поверхность маски Серафима, пытаясь разглядеть за ней человека. — Так что, если подумать, мы с тобой коллеги, — Эндзин слегка пожал плечами, и его голос потеплел, приобретя нотки искреннего, почти братского участия. — Ты пришел сюда, уничтожил огромную занозу в заднице Бездны и попытался спасти идиота, который этого даже не понял. Мы занимаемся тем же самым изо дня в день. Тебе незачем меня бояться, пернатый. Я здесь не для того, чтобы охотиться на тебя. Серафим слушал, и с каждым словом Эндзина золотое свечение на кончиках его пальцев становилось всё тусклее, пока не погасло совсем. Мальчик не опускал рук, но его поза потеряла ту жесткую натянутость струны. Его ангельское восприятие, способное читать отголоски человеческих душ, не чувствовало в Эндзине ни капли злобы. Не было в нем ни той алчности, что Серафим видел в людях раньше, ни того липкого страха, что источал бродяга с арматурой. Внутри этого массивного человека в респираторе ощущалась лишь твердая, непоколебимая уверенность и странное, почти успокаивающее чувство долга. — Почему… — голос Серафима, искаженный его собственной маской, прозвучал впервые. Он был тихим, надломленным, и, несмотря на искажение, в нем явно слышалась юность и глубоко запрятанная боль. — Почему ты не убегаешь? Почему не кричишь, что я чудовище или чародей? Эндзин замер на секунду. Этот тихий, полный застарелой обиды детский голос ударил его сильнее, чем он ожидал, но сами слова вызвали у него искреннее недоумение. Уборщик медленно покачал головой, а затем чуть сдвинул брови под своей маской. — Чудовище? Чародей? — Эндзин хмыкнул, и в его приглушенном респиратором голосе прозвучала легкая, почти снисходительная усмешка, смешанная с явным непониманием. — Пацан, о чем ты вообще говоришь? Кто в здравом уме будет разбрасываться такими нелепыми словечками в наше время? Эндзин переступил с ноги на ногу, уверенно опираясь на свой зонт, и продолжил, махнув свободной рукой в сторону того места, где только что растаяло Священное копье, оставив после себя лишь кучи серого пепла. — Ясное дело, что твои фокусы со светом и эти гигантские крылья — штука абсолютно не рядовая. Выглядит впечатляюще, тут спорить не буду, — размеренно произнес он, внимательно наблюдая за реакцией подростка. — Но называть гивера «чудовищем» только за то, что у него слишком мощный или необычный дзинки? Люди на Поверхности, конечно, те еще параноики и дикари, но даже они не настолько жесткие. Максимум назовут выпендрежником или покрутят пальцем у виска. Так что завязывай с этой драмой про «чародеев». Никто на тебя с вилами из-за твоих способностей кидаться не станет. Под безликой белой маской глаза Серафима расширились. Он внимательно слушал уверенную, спокойную речь мужчины, но половина произнесенных им слов просто пролетала мимо сознания, не находя в разуме ни единого отклика или зацепки. «Гивер? Дзинки?» — эти чужеродные, колючие термины гулким эхом отозвались в его голове. Он никогда не слышал их там, наверху. В том идеальном, но чудовищно жестоком и лицемерном мире, откуда его сбросили, не было никаких «гиверов». Там были только правильные люди, нищеброды и… преступники. — Я… я не понимаю, — голос Серафима дрогнул, окончательно потеряв часть своей колючей настороженности. Ей на смену пришла глубокая, искренняя растерянность. Золотое свечение на кончиках его пальцев, обтянутых перчатками, дрогнуло и окончательно угасло, когда он слабо опустил руки вдоль тела. — Что такое «гивер»? И что значит… «дзинки»? Теперь настала очередь Эндзина впасть в абсолютный ступор. Уборщик застыл, словно наткнувшись на невидимую стену. Рука, расслабленно лежавшая на рукояти зонта, чуть напряглась, пальцы машинально впились в металл. Он пристально, почти изучающе посмотрел на стоящего перед ним хрупкого подростка в белом плаще. Любой человек, проживший на Поверхности хотя бы неделю, не говоря уже о тех, кто родился в этой грязи, знал, что такое дзинки. Это была основа основ, фундамент их суровой реальности, оружие и инструмент, дающий крошечный шанс на выживание среди мусорных зверей. Но этот мальчик с небесными крыльями говорил абсолютно искренне. В его надломленном голосе не было ни капли фальши. Он действительно не понимал самых базовых законов этого мира. — Ты сейчас серьезно? — голос Эндзина стал заметно тише и подозрительнее. Он подался немного вперед, всматриваясь в гладкую белую поверхность маски Серафима, пытаясь прочитать хоть какие-то эмоции. — Ты хочешь сказать, что носишься по Запретным Зонам Поверхности, крошишь мусорных титанов в пыль какой-то невероятной силой, и при этом даже не знаешь, как называются люди, способные вливать свою душу в вещи и пробуждать их истинную мощь? Серафим медленно, отрицательно покачал головой. Его рука рефлекторно потянулась к груди, туда, где под слоями грязной одежды и плотной ткани плаща билось раскаленное ядро — сфера Высшего Ангела, чужое благословение, ставшее его проклятием и спасением одновременно. Рядом с ним холодным серебром покоился кулон матери. — Моя сила… — Серафим сглотнул подступающий к горлу ком, и воспоминания о помосте, перерезанных тросах и ревущей толпе снова резанули по разуму. — Это не то, о чем ты говоришь. За нее меня приговорили к смерти. Меня назвали чародеем и сбросили сюда, на самое дно… просто за то, что я пытался лечить чужие раны. Я не знаю никаких гиверов. Я просто… хотел помочь. Тишина, повисшая между ними, казалась невероятно тяжелой. Слова Серафима, произнесенные тихо, но с пугающей искренностью, эхом пронеслись в голове Эндзина. «Сбросили сюда, на самое дно…» Внезапно Уборщика пробила мелкая, но отчетливая дрожь. Это было леденящее осознание. Глаза Эндзина под маской округлились, а взгляд непроизвольно метнулся вверх, туда, где за плотной, непроницаемой пеленой вечных серых туч скрывался другой, недосягаемый мир. — Погоди-ка… — хрипло выдохнул Эндзин. Его обычная расслабленность дала трещину. Он сделал полшага вперед, всматриваясь в белоснежный плащ подростка так, словно видел его впервые. — Ты хочешь сказать, что ты… оттуда? С Небес? Тебя сбросили из-за "этого"? Серафим медленно кивнул. Одно простое движение, но для Эндзина оно прозвучало как удар грома. Люди падали с небес, это была жестокая реальность, но обычно они прилетали сюда уже мертвыми, переломанными куклами, не пережившими столкновения с землей или разорванными мусорными зверями в первые же минуты. А этот мальчишка не просто выжил. Он принес с собой свет, способный уничтожать этих тварей. — С ума сойти… — пробормотал Эндзин, откидывая голову назад и потирая затылок свободной рукой. Справившись с первым шоком, он вновь перевел взгляд на Серафима. Прагматичный ум Уборщика тут же зацепился за одну вопиющую нестыковку. — Слушай, пацан. Если ты упал сверху… и у тебя есть эти гигантские сияющие крылья, способные разрезать ураган, то почему ты просто не полетел обратно? Разве ты не мог расправить их и вернуться домой? Под белой безликой маской Серафим болезненно зажмурился. Вопрос резанул по старым ранам. Он помнил эти отчаянные попытки. Помнил, как рвался вверх, проклиная несправедливость мира. — Я пытался… — голос Серафима дрогнул, став еще тише, словно он признавался в собственном бессилии. — Сразу же, как только понял, как ими управлять. Но у этого света есть свой предел. Чем выше я поднимаюсь, чем ближе подлетаю к «скрывающим облакам» или что-то вроде этого, тем слабее становятся крылья. Они начинают таять. Перья из света просто растворяются в воздухе, словно она отторгает меня, выжигая мою силу, похоже... небо закрыто для меня навсегда. Эндзин уловил в его голосе столько невыносимой, свинцовой тоски, что решил больше не давить на больную мозоль. Хватит с мальчишки допросов. Уборщик сменил позу, тяжело опершись на свой зонт, и его интонации вновь стали ровными, успокаивающими. — Ладно. Забыли. Возвращаться туда, где тебя хотели убить, в любом случае дерьмовая затея, — философски заметил Эндзин. Он обвел рукой мрачные, тонущие в тумане руины. — Добро пожаловать на Поверхность, малыш. Да, знаю, выглядит как бескрайняя помойка, но для нас это дом. И здесь есть свои правила. Серафим чуть склонил голову набок, внимательно вслушиваясь. Это было первое существо за всё время его скитаний, которое не пыталось его убить, не кричало от ужаса и не молило о спасении, а просто… говорило с ним. — Поскольку ты здесь новенький и понятия не имеешь, как всё устроено, слушай внимательно, — Эндзин указал пальцем в сторону разрушенных небоскребов. — Поверхность не так беззащитна, как кажется. Здесь всем заправляют крупные организации. Есть Адская Гвардия — те еще отморозки, суровые ребята, с которыми лучше лишний раз не пересекаться. Они следят за своими территориями и решают проблемы радикально. А есть мы — Уборщики. Эндзин похлопал ладонью по массивной рукояти своего зонта. — Наша задача — защищать поселения от мусорных зверей. И в наших рядах работают исключительно гиверы. Те самые люди, о которых я говорил. Гивер — это человек, который бережет какую-то вещь так сильно, что вливает в нее часть своей души. Эта связь пробуждает в предмете силу — дзинки. Мой зонт — это и есть мой дзинки. Так что, если подумать, твои чудеса со светом для местных будут выглядеть просто как очень мощный, редкий артефакт. Серафим слушал, но сомнения всё еще терзали его разум. Он не был гивером. Его сила исходила от чужого благословения, от Высшего Ангела, пожертвовавшего собой. Сможет ли он притворяться? А главное — можно ли доверять этому высокому мужчине в респираторе? Мальчик переступил с ноги на ногу, готовый вежливо, но твердо отказаться и скрыться в тумане, как вдруг… Уррр-р-р… Оглушительное, протяжное урчание пустого желудка разорвало напряженную тишину переулка. Звук был настолько громким и неуместным, что Серафим рефлекторно схватился за живот обеими руками, а под белой маской его щеки вспыхнули ярким, густым румянцем стыда. Эндзин замер, а затем его плечи затряслись от беззвучного, хриплого смеха, прорывающегося сквозь фильтры маски. — Можешь строить из себя неприступного "чародея" сколько угодно, пацан, но твой организм с тобой не согласен, — усмехнулся Уборщик, качая головой. Его взгляд скользнул по фигуре Серафима, подмечая всё: изорванные края некогда идеальной одежды, покрытые кровоточащими царапинами босые ноги, грязь, въевшуюся в бледную кожу, и общую, болезненную худобу. Мальчишка едва держался на ногах от истощения. — Послушай меня, — голос Эндзина стал мягким, почти отеческим. — Ты сильный, спору нет. Но ты выгорел. Еще пара таких стычек, и Поверхность сожрет тебя, всемогущ ты или нет. Уборщики всегда рады таким самородкам. Пойдем со мной. Я гарантирую тебе крышу над головой, безопасную постель, горячий душ и столько еды, сколько сможет вместить твой урчащий живот. Серафим колебался. Внутри него боролись два противоречивых чувства: жгучий страх снова быть преданным и отчаянная, почти детская потребность в тепле и защите. Он смотрел на Эндзина, на его протянутую в приглашающем жесте руку. Мальчик вспомнил холодный бетон, на котором он спал, вспомнил кислый вкус грязной воды и непрекращающуюся боль в мышцах. Медленно, неуверенно, Серафим сделал первый шаг, затем второй. Он слабо кивнул, соглашаясь. — Отлично. Это правильный выбор, — с облегчением кивнул Эндзин, разворачиваясь, чтобы указать путь, но внезапно остановился и посмотрел на Серафима через плечо. Его взгляд стал предельно серьезным, даже жестким. — Но запомни одно железное правило, пацан. Тот факт, что ты свалился с Небес, останется строго между нами. Я сохраню твой секрет, но ты должен молчать об этом. Серафим удивленно поднял голову: — Но почему? Разве правда — это так плохо? — Для жителей Поверхности Небеса — это не рай. Это проклятие, — мрачно отрезал Эндзин. — Те, кто живет наверху, столетиями сбрасывают на нас свой токсичный мусор. Из-за них небо затянуто ядовитой дрянью, из-за них рождаются эти чудовища. Люди Поверхности ненавидят Небесников. Если они узнают, кто ты на самом деле… боюсь, даже твои крылья тебя не спасут от их гнева. Для всех остальных ты - сирота из трущоб, пробудивший уникальный и невероятно сильный дзинки. Понял? Серафим опустил взгляд на свои испачканные пеплом руки. Тяжесть нового обмана легла на его и без того израненную душу, но он понимал, что Эндзин прав. Мир не идеален, и правда в нем часто становится смертным приговором. — Я понял, — тихо ответил Серафим. — Вот и славно, — Эндзин хлопнул себя по бедру и закинул зонт на плечо. — А теперь пошли.