Благословение небес

Они шли сквозь мертвые улиц, пока едкий, режущий горло смог не начал постепенно редеть. Токсичная желтизна сменилась более привычной для Бездны серой, пыльной дымкой. Серафим шагал следом за широкой спиной Уборщика, чувствуя, как с каждым пройденным километром адреналин окончательно покидает его тело, оставляя взамен лишь усталость и ноющую боль в сбитых ногах. Вскоре впереди, сквозь клубы тумана, начал проступать колоссальный силуэт. Это было поселение. Но выглядело оно не как город в привычном понимании, а как гигантская, ощетинившаяся металлом крепость. Весь городок был накрыт исполинским, кустарно сваренным куполом. Это было монументальное и одновременно уродливое сооружение, сплетенное из тысяч железных заборов и наспех приваренных листов обшивки. Купол выглядел как гигантская ржавая клетка, защищающая своих обитателей от набегов мусорных зверей. Однако сооружение не было полностью глухим. На самой вершине купола зияло широкое круглое отверстие, сквозь который внутрь пробивался ровный столб тусклого, серого света Бездны. Этот свет падал в самый центр поселения, рассеивая вечный мрак и даря людям иллюзию настоящего дня. Когда они миновали тяжелые, скрипучие ворота, Серафим сразу почувствовал разницу. Воздух здесь всё еще пах металлом, пылью и старым машинным маслом, но он больше не обжигал легкие. Эндзин остановился посреди относительно пустой улочки, ведущей вглубь города, и с наслаждением потянулся, разминая затекшие плечи. — Ну вот мы и на месте. Добро пожаловать в одну из безопасных зон, — произнес он. Раздался громкий щелчок пластиковых фиксаторов. Эндзин отстегнул ремни на затылке и с видимым облегчением стянул с лица громоздкий респиратор вместе с маской. Он шумно, полной грудью вдохнул местный воздух, расправив свои светлые волосы. Лицо Уборщика оказалось слегка грубоватым с выраженными формами лица, и довольно привлекательным. — Воздух здесь, конечно, не идеален, но в зонах, приближенных к безопасным, он достаточно нормален. — Эндзин повесил маску на пояс и утер пот со лба тыльной стороной ладони. — Так что дышать можно спокойно. Можешь снять свою маску, пацан, а то сваришься. Эндзин выжидательно посмотрел на фигуру в белом плаще. И вдруг хлопнул себя по лбу, словно вспомнив нечто очевидное. — Ах да, я же самое главное забыл спросить... — Уборщик усмехнулся, опираясь на свой зонт. — Я тут распинаюсь, экскурсии провожу, а мы даже не познакомились по-человечески. Меня ты знаешь. А тебя-то как звать, чудо в перьях? Серафим замер. Пальцы в кожаных перчатках медленно, почти нерешительно легли на холодные края безликой белой маски. Сердце под ребрами забилось быстрее, отдаваясь гулким стуком в ушах. Он ненавидел свое лицо. В прошлой жизни его божественная красота привлекала лишь алчность, похоть и зависть. Здесь, в Бездне, она могла стать еще большей мишенью. Маска и глубокий капюшон были его щитом, его единственной надеждой оставаться незаметным. Но Эндзин… Эндзин не отвернулся от него. Он предложил ему еду, кров и не стал задавать лишних вопросов о его силе. Оставить маску сейчас лишь значило проявить недоверие. «А стоит ли этого вообще..?», — пронеслось в голове Серафима. Но он должен был сделать этот шаг. Мальчик судорожно выдохнул. Его пальцы потянули маску наверх. С тихим шорохом белый композит отделился от лица. Следом за маской Серафим медленно откинул назад плотный капюшон плаща. В тусклом свете, пробивающемся сквозь вершину ржавого купола, водопадом рассыпались белоснежные волосы. Они обрамили лицо невозможной, сверхъестественной красоты. Тонкие, безупречные черты, словно выточенные из тончайшего фарфора гениальным скульптором. Бледная кожа, резко контрастирующая с грязью Бездны. И огромные, бездонные голубые глаза, обрамленные длинными белыми ресницами, в которых плескалась такая глубина печали, что в ней можно было утонуть. В грязном, пропахшем ржавчиной городе Серафим выглядел так, словно само солнце по ошибке спустилось в преисподнюю. Улыбка на лице Эндзина медленно растаяла. Уборщик, человек, чьи нервы были выкованы из стали, просто остолбенел. Его глаза расширились, а рот слегка приоткрылся. Он смотрел на Серафима так, словно перед ним только что материализовался призрак. Мозг сурового бойца отчаянно пытался сопоставить картину: гигантские сияющие крылья, Священное копье, разорвавшее мусорного титана, и это… это абсолютно хрупкое, неземное создание. Тишина затянулась до неприличия. Серафим, чувствуя этот прожигающий взгляд, инстинктивно опустил голову, пытаясь спрятать лицо за прядями волос. Его щеки предательски вспыхнули. Наконец, Эндзин шумно сглотнул, прокашлялся и неловко потер затылок, отводя взгляд в сторону ближайшего забора. — Ну ты даешь… — голос Уборщика прозвучал непривычно хрипло и немного растерянно. Он нервно усмехнулся. — Мог бы сразу сказать, что ты девчонка. Я бы хоть слова фильтровал, а то общаюсь с тобой, как с дворовым оборванцем. Извини, я не… — Я парень, — тихо, но отчетливо перебил его Серафим. Слова повисли в воздухе. Эндзин медленно, очень медленно повернул голову обратно. Он моргнул. Один раз. Другой. Его взгляд скользнул по лицу Серафима, по его тонкой шее, по худым плечам, скрытым под тканью. Шестеренки в голове Уборщика со скрипом провернулись, пытаясь осознать услышанное. — Парень? — переспросил Эндзин, и в его голосе прозвучало такое искреннее, детское недоумение, что ситуация вмиг потеряла свою напряженность, став почти комичной. — Серьезно? Серафим еще сильнее опустил голову, чувствуя, как горят кончики ушей. — Да. Меня зовут Серафим. И я… парень, — неловко повторил он, сжимая в руках снятую маску. Эндзин закрыл лицо ладонью и тяжело, протяжно выдохнул. — Твою ж мать… — тихо пробормотал Уборщик себе под нос. — Ладно. Серафим, буду знать. Остаток пути по улицам безопасной зоны прошел в глухом, почти звенящем молчании. Эндзин шел чуть впереди, всё еще переваривая тот факт, что смертоносный «Ангел» оказался не просто ребенком, а мальчишкой с внешностью божества. Серафим же старался идти так, чтобы его волосы скрывали профиль. Он с любопытством и легкой опаской разглядывал город. Архитектура здесь была сугубо утилитарной и грубой. Большинство жилищ представляли собой тесные, глухие коробки, сваренные из железных заборов, автомобильных кузовов и листов гофрированного металла. Они лепились друг к другу, образуя узкие, кривые переулки. Изредка попадались строения покрупнее, приспособленные под нужды общины. Из приоткрытых дверей тянуло запахом жареного мяса неизвестного происхождения, дешевого табака и влажной земли. Местные жители, кутающиеся в потрепанную одежду, бросали на проходящего мимо Эндзина уважительные взгляды, но стоило их глазам наткнуться на Серафима, как они замирали. Люди останавливались, прерывали разговоры и провожали его долгими, ошарашенными взглядами, словно не веря своим глазам. Серафим инстинктивно кутался в свой белый плащ, мечтая стать невидимым. Это молчаливое внимание давило на него свинцовым грузом, но идущий впереди Эндзин, чья широкая спина служила своеобразным щитом, внушал ему робкую, давно забытую надежду на то, что, возможно, в этот раз всё будет иначе. Тяжёлый, пропитанный сыростью и запахом ржавого металла воздух с каждым шагом казался всё гуще. Эндзин шёл впереди, а Серафим безмолвной тенью следовал за ним, кутаясь в свой длинный, потрепанный белый плащ. Они свернули с относительно широкой улицы и углубились в один из глухих, узких переулков. Здесь царил полумрак, лишь в самом конце этого мрачного туннеля, мерцала, издавая тихое электрическое гудение, неоновая вывеска. Её кислотно-розовый свет выхватывал из темноты неровные буквы: «Больница Алисы». Свет отражался в лужах на полу и придавал ржавым стенам болезненный, пульсирующий оттенок. Толкнув тяжелую, скрипнувшую петлями дверь, они переступили порог, и звуки неприветливой улицы мгновенно отрезало. Внутри помещение разительно отличалось от окружающего хаоса: здесь пахло резкой, почти агрессивной стерильностью, медикаментами и спиртом, что резко контрастировало с привычной гнилью Бездны. Тусклые лампы под потолком бросали холодный свет на металлические шкафчики и кушетки. За небольшим столом, заваленным медикаментами и какими-то бумагами, сидела женщина. Её облик был столь же резким и нестандартным, как и само это место. Абсолютно лысая голова блестела в свете ламп, подчеркивая хищные, угловатые черты лица, а в ноздре тускло поблескивало металлическое кольцо пирсинга, придавая ей агрессивный, бунтарский вид. Она что-то сосредоточенно и быстро строчила в потрепанную тетрадь, не обращая внимания на вошедших, но звук шагов заставил её прерваться. Алиса медленно подняла голову. Её цепкий, холодный взгляд скользнул сначала по массивной фигуре Уборщика, а затем переместился на того, кто прятался за его спиной. Когда её глаза наткнулись на Серафима, ручка в её руке на мгновение замерла. Женщина слегка прищурилась, её взгляд, привыкший к уродству и грязи этого мира, невольно задержался на лице подростка. Даже скрытая под белоснежными прядями волос, эта невозможная, неземная, хрупкая красота была слишком ослепительной, чтобы её можно было игнорировать. Черты лица, вылепленные с пугающей божественной точностью, казались здесь, в этой ржавой дыре, чем-то совершенно инородным. Алиса с трудом оторвала взгляд от этого лица, моргнула, сбрасывая наваждение, и криво, насмешливо усмехнулась. Её голос прозвучал с необычной, протяжной интонацией, в которой сквозил откровенный сарказм: — НУ НАДО ЖЕ, ЭНДЗИН!... — протянула она, откидываясь на спинку жесткого стула и скрещивая руки на груди. — ПРИТАЩИЛ КО МНЕ НЕВЕРОЯТНО КРАСИВУЮ ДЕВЧОНКУ. ЗНАЕШЬ, Я НАЧИНАЮ ДУМАТЬ, ЧТО ТЫ СЛИШКОМ ПАДОК НА ТО, ЧТОБЫ ИГРАТЬ В РЫЦАРЯ И ПОМОГАТЬ ВСЯКИМ СМАЗЛИВЫМ КРАСОТКАМ! Она ожидала чего угодно, грубости, раздражения или привычного холодного молчания, но Эндзин лишь тихо, раскатисто усмехнулся. В этой усмешке было что-то тяжелое и многозначительное. — Ошибаешься, Алиса, — его низкий голос заполнил пространство клиники. — Это парниша. Наступила тишина. Звенящая пауза, во время которой казалось, что даже гудение неоновой вывески за окном стихло. Усмешка медленно сползла с лица женщины. Алиса застыла, ее глаза снова метнулись к Серафиму, расширившись от абсолютного, неподдельного шока. Она всматривалась в это лицо, пытаясь совместить услышанное с тем, что видели ее собственные глаза, но мозг отказывался принимать этот факт. Мальчик? С такой невозможной, хрупкой красотой, от которой перехватывало дыхание? Повисло долгое молчание, Алиса, наконец, взяла себя в руки. Профессиональные инстинкты взяли верх над потрясением. Она резко захлопнула тетрадь, отложила ручку и, уже без всяких насмешек, деловым и строгим тоном скомандовала: — Ложись на койку. И снимай свой плащ. Серафим послушно, без единого слова, прошел к металлической кушетке, застеленной чистой, но застиранной простыней. Тонкие, бледные пальцы потянулись к застежкам. Тяжелая белая ткань, покрытая копотью и грязью недавних сражений, скользнула с его плеч и с тихим шорохом упала вниз. Оставшись без своего укрытия, мальчик предстал перед ними в простой, потертой майке и темных штанах с покоившимся на его груди ожерельем неизвестного шестикрылого существа. Без громоздкого плаща стала очевидна вся его болезненная, пугающая худоба. Его тело казалось настолько хрупким, словно могло сломаться от неосторожного прикосновения. На его бледной, как первый снег, коже отчетливо выделялись следы жестокого мира, мелкие ссадины, свежие царапины, багровеющие синяки и кровоподтеки. Свидетельства тех битв, в которые он бросался ради спасения других. Эти раны смотрелись на его совершенном теле как варварское осквернение шедевра. Алиса подошла ближе, ее взгляд стал сосредоточенным и профессионально-отстраненным. Она включила яркую лампу над кушеткой, заливая тело мальчика холодным светом, и без лишних слов принялась за работу. Достав из шкафчика антисептик, мази и чистые мотки бинтов, она начала обрабатывать его раны. Ее руки, грубые от постоянной работы, двигались удивительно ловко и осторожно, стараясь не причинять лишней боли. Она методично промывала ссадины, наносила жгучую мазь и туго, но бережно заматывала поврежденные участки белоснежным бинтом, слой за слоем скрывая следы чужой жестокости на теле этого неземного существа. В клинике стояла абсолютная тишина, нарушаемая лишь тихим шуршанием ткани и ровным дыханием присутствующих.

***

Последний виток белоснежного бинта лег на хрупкое, покрытое мелкими ссадинами плечо Серафима. Алиса ловко, с профессиональной привычкой закрепила край ткани небольшим медицинским зажимом и, тяжело выдохнув, отступила на шаг. Её взгляд, всё ещё скрывающий остатки недавнего потрясения, в последний раз скользнул по идеальным чертам лица мальчика, прежде чем она резко отвернулась к своему заваленному медикаментами столу. — Готово, — бросила она сухим, деловым тоном, вытирая руки о грубое полотенце. — Раны неглубокие, но грязи он собрал предостаточно. Мазь снимет воспаление к утру. Она повернулась к Уборщику, скрестив руки на груди, и её пирсинг тускло блеснул в свете неоновых ламп. — С тебя сорок Галлов, Эндзин. И это я ещё делаю скидку за то, что ты притащил ко мне ходячее произведение искусства, а не чайника. Эндзин лишь глухо усмехнулся. Он сунул руку в глубокий карман своей изношенной куртки, выудив оттуда горсть потертых металлических монет, служащих на Поверхности главной валютой. С тихим звоном он отсчитал нужную сумму и положил на край металлического стола. — Бывай, Алиса. И постарайся держать язык за зубами насчет внешности моего нового спутника, — спокойно, но с едва уловимой сталью в голосе произнес он. Женщина лишь фыркнула, сгребая монеты. — БОЛЬНО НАДО! У меня своих проблем хватает. Серафим осторожно спрыгнул с кушетки. Тело, туго стянутое бинтами, отзывалось легким дискомфортом, но жгучая боль от царапин действительно начала отступать, сменяясь приятным, охлаждающим покалыванием лечебной мази. Он молча натянул свою потрепанную майку, скрывая белоснежные бинты, и вновь набросил на плечи длинный белый плащ. Когда они покинули клинику, тяжелая металлическая дверь с лязгом захлопнулась за их спинами, отрезая запах спирта и медикаментов. Они вновь оказались в полумраке узкого переулка, освещаемого лишь мерцанием кислотно-розовой вывески. Воздух безопасной зоны, хоть и очищенный от ядовитого смога, всё равно казался густым. Серафим шел чуть позади Эндзина. Мальчик смотрел на широкую спину Уборщика, и в его груди, измученной вечным ожиданием предательства и боли, разливалось странное, давно забытое чувство. Этот огромный, суровый человек спас его от истощения, привел в безопасное место, заплатил за его лечение и даже не попытался выведать секреты его силы или продать его кому-нибудь. На Поверхности такая бескорыстность казалась чем-то невозможным. — Эндзин... — голос Серафима прозвучал тихо, но отчетливо, заставив Уборщика замедлить шаг и обернуться. Мальчик поднял свои бездонные голубые глаза, в которых сейчас была только чистая искренность. — Спасибо тебе за то, что помог мне... Эндзин на мгновение замер, встретившись с этим взглядом. В жестоком мире Поверхности Уборщики привыкли к сухим кивкам или напуганному бормотанию, но такая обнаженная, открытая благодарность выбивала из колеи. Мужчина неловко потер затылок и, отводя взгляд, махнул свободной рукой. — Да брось, пацан, не стоит, — проворчал он с напускной грубостью, хотя в его голосе явно слышалась теплота. — Я же сказал, мы вроде как коллеги по несчастью. Его взгляд, скользнув по фигуре мальчика, внезапно зацепился за тусклый блеск металла на его груди. Из-под ворота майки, сдвинувшейся во время ходьбы, выбилась тонкая серебряная цепочка. На ней висел удивительно тонкой работы кулон. Это было шестикрылое существо с единственным, немигающим оком посередине. В этом мире такая изящная вещь выглядела почти как артефакт. Прагматичный ум Уборщика мгновенно выстроил логическую цепочку. Эндзин вспомнил невероятную силу Серафима, его гигантские световые крылья и копье. — Слушай, — Эндзин указал узловатым пальцем на серебряный кулон. — Я всё спросить хотел. Эта штука на твоей шее... Это и есть твой дзинки? Ты через него свою силу пропускаешь? Выглядит как древняя реликвия. Серафим вздрогнул. Его рука инстинктивно метнулась к груди, тонкие бледные пальцы судорожно, почти защитным жестом накрыли прохладный металл шестикрылого существа. В ту же секунду голубые глаза мальчика потемнели. — Нет... — голос Серафима надломился, превратившись в едва слышный шепот. Он опустил голову, глядя на свои босые ноги. — Это не дзинки. И в нем нет никакой силы. Мальчик сглотнул подступивший к горлу ком. — Это... это последнее, что осталось мне от моей матери, — произнес Серафим Тишина, рухнувшая на переулок после этих слов, оказалась тяжелее любой бетонной плиты. Он крепко сжал челюсти, кивнул самому себе и молча отвернулся. Они двинулись дальше по кривым улицам безопасной зоны. Эндзин шел ровным, размеренным шагом, позволяя Серафиму идти в своем темпе и оставаться наедине со своими мыслями. Вокруг них постепенно сгущались звуки обжитого поселения: слышались приглушенные голоса людей, звон металла. Запахи тоже менялись сырость поверхности постепенно вытеснялась густыми, тяжелыми ароматами жарящегося на открытом огне мяса, специй и дешевого масла. Их молчаливый путь продолжался до тех пор, пока Эндзин не остановился перед приземистым, широким зданием, из приоткрытых дверей которого вырывались клубы теплого пара и оглушительный гул десятков голосов. Над входом криво висела потертая вывеска. Запах оттуда доносился такой, что у Серафима мгновенно потемнело в глазах от голода. Густой, насыщенный аромат жареного мяса, горячего хлеба и каких-то терпких специй, совершенно немыслимый для такого обитателя трущоб, каким он раньше был. Возле самой стены здания, прямо под мигающей вывеской, сиротливо ютился небольшой столик и две скрипучие табуретки. Уличная грязь въелась в их ножки, но столешница была относительно чистой. — Сядь сюда и жди. Никуда не уходи, ни с кем не говори. Я сейчас, — бросил Эндзин и толкнул тяжелую дверь забегаловки, скрывшись в облаке пара и шума, оставив мальчика снаружи. Серафим послушно опустился на холодную табуретку. Он плотнее запахнул свой изодранный белый плащ, стараясь слиться с тенями. Мимо изредка проходили суровые, вооруженные люди в плотной красной одежде, но в этот темный закуток мало кто заглядывал. Каждая минута ожидания казалась вечностью; желудок сводило мучительными спазмами, а перед глазами плыли цветные круги от истощения. Спустя несколько минут дверь с лязгом отворилась, выпустив наружу очередную порцию пара и шума. Эндзин вышел на улицу, держа в одной руке большой запотевший стеклянный стакан с чистой водой, а в другой был увесистый сверток из плотной, промасленной бумаги. Он подошел к столику и молча поставил всё это перед Серафимом, после чего тяжело опустился на табуретку напротив, прислонив свой зонт-дзинки к стене. — Ешь, — коротко скомандовал мужчина, скрестив руки на широкой груди. Серафим дрожащими, тонкими пальцами потянулся к свертку. Когда бумага развернулась, оттуда вырвался горячий, одуряющий пар. Это был бургер. Настоящий, огромный бургер с толстой, сочной мясной котлетой, расплавленным сыром, зеленью и мягкой, поджаристой булкой. Для мальчика, чьим рационом долгие годы были заплесневелые корки, объедки и мутная вода, эта еда выглядела как нечто совершенно нереальное, как мираж. Он робко, словно боясь, что еда исчезнет, поднес бургер к губам и сделал первый, неуверенный укус. В ту же секунду его глаза расширились до невероятных размеров. Теплый мясной сок, смешанный с пикантным соусом и тающим сыром, взорвался на языке тысячами оттенков вкуса. Это было настолько вкусно, настолько сытно и горячо, что Серафим буквально растаял. На мгновение он забыл обо всём. Застарелые инстинкты голодающего зверя взяли верх. Мальчик впился зубами в еду с отчаянной, первобытной жадностью. Он глотал почти не жуя, пачкая щеки и подбородок соусом, давясь, запивая огромные куски большими глотками прохладной воды, и снова вгрызаясь в мясо. Эндзин наблюдал за этим зрелищем без тени насмешки или отвращения. Мужчина даже не думал одергивать подростка, вместо этого он откинулся на спинку табуретки и, чтобы дать мальчику спокойно поесть, начал размеренно говорить, погружая его в реалии нового мира. Эндзин, достал из кармана серебряную монету и задумчиво перекатывая её между костяшками пальцев. Монета тускло блеснула в свете вывески. — Видишь это? Это Галл. Серебряная монета, основа нашей экономики. На Поверхности "почти" всё вертится вокруг Галлов. Серафим лишь кивнул с набитым ртом, не в силах оторваться от бургера, но внимательно ловя каждое слово своего спасителя. — И раз уж ты теперь здесь, тебе нужно понимать, как устроены Уборщики, — продолжил он, глядя на шумную улицу. — Организация Уборщиков — это не просто толпа гиверов. Мы делимся на два основных подразделения. Первые это гиверы. Такие, как я. Те, кто пробудил свой дзинки и способен выходить один на один с мусорными титанами, расщепляя их скверну. Это ударная сила. Эндзин сделал паузу, провожая взглядом проходящий мимо патруль Адской Гвардии. — Вторые — это Помощники. Это парни и девчонки, у которых нет дзинки. Они обычные люди, без сверхъестественных сил, но без них мы бы загнулись в первый же месяц. Они занимаются разведкой, логистикой, эвакуацией раненых, сбором информации, а также ведением отчётов. И гиверы разбиты по командам. Работать в одиночку в Запретной Зоне — это неминуемая смерть. Серафим наконец проглотил последний кусок, запил его остатками воды и, тяжело, прерывисто дыша от сытости, вытер перепачканный рот тыльной стороной ладони. Еда тяжелым, приятным камнем легла в желудок, отчего по всему телу разлилось сонливое тепло. Он поднял свои ясные голубые глаза на мужчину. — А ты... в какой ты команде, Эндзин? — тихо спросил мальчик, в голосе которого зазвучало неподдельное любопытство. На губах Уборщика промелькнула гордая, чуть хищная ухмылка. — Я создал свою собственную, — ровным, уверенным тоном ответил он. — Она называется «Акута».. и пока только я в ней. Эндзин подался немного вперед, опершись локтями о металлический стол, и посмотрел Серафиму прямо в глаза. — И раз уж ты теперь здесь, один, с силой, которая может как спасти сотни жизней, так и привлечь к тебе худших ублюдков этого мира... Скорее всего, ты побудешь под моим крылом. В моей команде. Побудешь в «Акуте» некоторое время, пока я не научу тебя тому, как работают Уборщики, как выживать на Поверхности и как не стать легкой добычей. Считай это... что-то вроде стажировки. Слова Эндзина прозвучали так просто и обыденно, но для Серафима они стали подобны грому среди ясного неба. Впервые за долгое, невыносимо долгое время кто-то предлагал ему место. Предлагал защиту, обучение и.. дом. В горле мальчика снова встал ком, он лишь судорожно кивнул. — Отлично. С этим разобрались, — кивнул Эндзин, вновь откидываясь назад. Его взгляд стал более цепким, изучающим. — А теперь давай начистоту. Крылья из чистого света — это мощно. Копье, испепеляющее мусорных зверей — тоже, Что ты еще умеешь, помимо того, чтобы крошить мусор на атомы? Серафим замялся. Он опустил глаза, машинально потирая свежую повязку на плече, которую недавно наложила Алиса. — Я... я могу исцелять, — наконец выдавил из себя он. — Любые раны. Если они не смертельные и человек еще жив, я могу пропустить свой свет через его тело, и плоть срастется. Глаза Эндзина расширились от неподдельного изумления. Он подался вперед так резко, что металлическая табуретка жалобно скрипнула под его весом. — Лечить?! — хрипло переспросил он, почти не веря своим ушам. — Пацан, ты хоть понимаешь, что это значит? Целителей с дзинки на Поверхности можно пересчитать по пальцам одной руки- Но Серафим прервал его восторженный порыв, грустно и тяжело покачав головой. — У этого... у всего этого есть цена, Эндзин, — мальчик поднял на него взгляд, полный застарелой, взрослой боли. — Моя сила... этот свет, который я использую, чтобы создавать крылья, копье или зашивать раны, это не просто энергия. Это нечто, что сжигает скверну. Но человеческое тело не приспособлено пропускать через себя такое. Серафим посмотрел на свои ладони, обтянутые кожей перчаток. — Всякий раз, когда я прибегаю к сильным манипуляциям светом... свет обжигает меня самого. Он плавит мои нервы изнутри, вытягивая мою жизненную силу. Я исцеляю других, но разрушаю себя. Это побочный эффект, от которого я не могу избавиться. Слова Серафима повисли в холодном ночном воздухе. Эндзин смотрел на этого невероятного подростка, и в его суровом сердце поднималась глухая, свинцовая тяжесть. Мальчик, спасающий всех ценой собственной жизни. Идеальное, саморазрушительное божество, оказавшееся в самом грязном месте на планете. Уборщик только открыл рот, чтобы что-то сказать, попытаться вразумить этого отчаянного спасителя, как вдруг... Ночную тишину улицы разорвал оглушительный, агрессивный рев форсированного двигателя. Свет ослепительно ярких, прожекторных фар ударил из-за угла, мгновенно заливая переулок слепящим белым сиянием. Тяжелый армейский джип, с визгом жженой резины вылетел на их улицу и, резко ударив по тормозам, остановился буквально в нескольких метрах от их столика, обдав Эндзина и Серафима облаком едкой пыли. Мощный порыв ветра, поднятый торможением этой махины, обдал Эндзина и Серафима густым облаком едкой, сухой пыли, заставив мальчика рефлекторно прикрыть лицо рукавом своего белого плаща. Тяжелый двигатель джипа утробно зарычал, сбавляя обороты до низкого, вибрирующего гула, от которого мелко задрожала столешница. С низким, механическим гудением толстое бронированное стекло водительской двери медленно поползло вниз, выпуская из салона запах машинного масла, озона и крепкого табака. Из полумрака кабины на них посмотрело лицо человека. Это был один из Помощников Уборщиков. Его облик был суровым и по-своему колоритным. Грубые, словно высеченные из обветренного камня черты лица выдавали человека, привыкшего к тяжелой работе на Поверхности. Светлые волосы небрежно спадали на лоб, а подбородок и щеки покрывала легкая, негустая, но жесткая светлая борода. Однако самой примечательной и пугающей деталью его внешности был глубокий, выразительный шрам. Он наискось пересекал правую половину лица, проходя прямо через глаз, но сам глаз остался абсолютно целым и невредимым. — Йо. Эндзин, — хрипловатым, но бодрым голосом поприветствовал его блондин, лениво опираясь локтем о край открытого окна. — Пытался как можно быстрее но было пару проблем по пути, я вижу ты тут не один- Голос водителя резко оборвался. Слова просто застряли у него в горле. Его цепкий, рабочий взгляд, скользнувший мимо массивной фигуры Эндзина, наткнулся на сидящего за столиком подростка. Свет уличной неоновой вывески и фар джипа выхватил из темноты лицо Серафима. Водитель замер, словно пораженный ударом тока. Его челюсть слегка отвисла, а глаза расширились до невозможных размеров. В этом грязном, пропахшем ржавчиной и жареным мясом переулке, среди облупленных стен и мусора, перед ним сидело существо настолько нереальной, божественной красоты, что мозг сурового Помощника просто отказался обрабатывать эту информацию. Тончайшие, фарфоровые черты лица, бездонные голубые глаза, обрамленные белыми ресницами, и белоснежные волосы, спадающие на плечи... Для бойца, привыкшего видеть лишь кровь, грязь и уродливых мусорных химер, это было сродни галлюцинации. Эндзин, уже прекрасно знакомый с этим симптомом "абсолютного ступора", лишь тяжело, обреченно вздохнул. Он потер переносицу двумя пальцами и, не дожидаясь, пока его подчиненный выдаст какую-нибудь нелепую или двусмысленную фразу, решил действовать на опережение. — Даже не начинай, Грисс, — ровным, почти усталым, но не терпящим возражений тоном произнес Уборщик, поднимаясь со своей скрипучей табуретки и подхватывая зонт-дзинки. — Закрой рот, пока туда муха не залетела. И прежде чем твой извращенный мозг сделает неправильные выводы: это парень. Водитель шумно втянул воздух сквозь зубы, моргнул несколько раз, словно пытаясь сбросить наваждение, и перевел совершенно ошарашенный взгляд на него — П-парень? — выдавил он из себя, всё ещё не в силах оторвать взгляд от Серафима. — Ты шутишь... Откуда ты вообще вытащил это... это чудо? — Долгая история. Расскажу как-нибудь потом, — отрезал Эндзин, подходя к тяжелой двери джипа и открывая её для мальчика. — Но самое главное — он едет с нами. Я собираюсь завербовать его. Так что привыкай к новому лицу в Уборщиках. Слова Эндзина подействовали на блондина как ушат ледяной воды. Откинув оцепенение, водитель наконец смог взять себя в руки. Он мотнул головой, прочистив горло, и, натянув на свое грубоватое лицо дружелюбную, хотя всё ещё слегка нервную улыбку, протянул руку в сторону Серафима. — Грисс. Грисс Лубион, — представился он, стараясь звучать как можно увереннее. — Помощник, водитель, механик и вообще мастер на все руки! Рад знакомству, новенький. Хотя, признаюсь честно, с такой внешностью тебе бы на обложках журналов красоваться, а не по Поверхности шастать. Серафим, всё это время молча и настороженно наблюдавший за происходящим, робко кивнул Гриссу. Он не стал пожимать руку. Мальчик поднялся из-за стола, в последний раз сглотнув вкус невероятного бургера, запихнул свой потрепанный белый плащ и, повинуясь жесту Эндзина, забрался на заднее сиденье внедорожника. Тяжелые двери захлопнулись с глухим, герметичным стуком, отсекая все звуки улицы. Эндзин сел на переднее пассажирское сиденье рядом с Гриссом, закинув свой зонт между ног — В Главный Штаб, — скомандовал Эндзин, пристегивая массивный ремень безопасности. Двигатель джипа взревел с новой силой. Огромная машина сорвалась с места, вдавливая Серафима в спинку жесткого кожаного сиденья. За тонированными бронестеклами замелькали размытые неоновые огни безопасной зоны, ржавые конструкции купола и силуэты прохожих. Они мчались сквозь пустоши поверхности оставляя за собой огромные клубы пыли. Вскоре широкие улицы сменились глухими стенами, и тяжелая машина въехала в длинный, мрачный туннель. Его бетонные своды освещались лишь парой тусклых, мигающих лампочек, расположенных по бокам, их желтоватый свет едва выхватывал потеки сырости на стенах. Спустя пару минут тягучей полутьмы впереди показался просвет, и джип с утробным ревом вырвался из туннеля наружу. Перед ними раскинулся пейзаж, разительно отличающийся от суеты трущоб. Среди потрескавшейся, безжизненной пустоши, под мутным желто-коричневым небом, затянутым токсичной дымкой, возвышалась мрачная громада здания Главного Штаба. Его вытянутый, подавляющий фасад, расчерченный строгими вертикальными полосами выцветшего красного кирпича и тусклого бетона, слепо таращился на мертвый мир рядами узких, наглухо зарешеченных окон. В самом центре этой суровой, холодной симметрии высилась причудливая, гротескная башня с красноватым куполом: из ее вершины, словно иглы в теле огромного зверя, торчали длинные металлические штыри, а саму постройку словно душила в своих стальных объятиях гигантская извивающаяся труба. Вход в здание, отмеченный темной эмблемой Уборщиков, терялся за нагромождением ржавых гофрированных листов. Джип тяжело затормозил у самого начала каменной дорожки. Грисс заглушил мотор, и Эндзин, толкнув тяжелую дверь, выбрался наружу. Серафим последовал за ним, зябко кутаясь в свой изодранный белый плащ. Ветер здесь был колючим и нес в себе привкус старой пыли. Уборщик остановился, дожидаясь, пока мальчик поравняется с ним, и посмотрел на него сверху вниз своим обычным, проницательным взглядом. — Слушай меня внимательно, пацан, — произнес Эндзин, кивнув в сторону массивных дверей штаба. — Сейчас мы войдем внутрь. Там, за дверями, на ресепшене сидит наша секретарша. Она "посмотрит" тебя с помощью своего дзинки. Серафим серьезно кивнул, плотнее сжав края плаща на груди, где под тканью холодил кожу серебряный кулон. Они зашагали по идеально ровной мощеной дорожке. Подойдя к входу, Эндзин толкнул тяжелые двустворчатые двери, и те с мягким, неожиданно тихим щелчком открылись, впуская их внутрь. Контраст с тем, что осталось снаружи, был ошеломляющим. Перед Серафимом предстало огромное, гулкое пустое пространство, служившее ресепшном. Вместо ожидаемых оружейных стоек или толп суровых наемников, стены здесь были выкрашены в приглушенные, спокойные тона. На них, висели настоящие картины, пейзажи давно исчезнувших зеленых лесов и голубых озер. Рядом с дальней стеной этой элегантной пустоты возвышалась массивная деревянная стойка. На гладкой поверхности стойки мерцал экран старого, но мощного компьютера, рядом покоился телефонный аппарат и светила теплой желтизной настольная лампа. В круге света от этой лампы, вальяжно откинувшись на спинку кресла, сидела женщина. Её облик был столь же экзотичным, как и сама эта комната. У неё была потрясающая, глубокая смуглая кожа, которая невероятно эффектно контрастировала с густыми мягкими короткими волосами редкого бело-серого оттенка. В этот самый момент, закинув ногу на ногу, она была абсолютно поглощена чтением глянцевого журнала весьма сомнительного, откровенного содержания, лениво перелистывая страницы ухоженными пальцами. — Здарова, Семиу, — раскатисто и буднично поприветствовал её Эндзин, нарушая звенящую тишину зала. Секретарша недовольно цокнула языком, нехотя отрываясь от своего чтива. Она опустила журнал, переведя ленивый и скучающий взгляд на вошедшего Эндзина — Привет.. Эндзин, ты кого-то привёл?-... — она не договорила. Её взгляд, лениво скользнув по массивной фигуре Эндзина, переместился на того, кто робко жался за его широкой спиной. Серафим чуть выглянул из-за плеча мужчины, и мягкий свет настольной лампы упал на его лицо — на эту невозможную, фарфоровую бледность, на бездонные, полные скрытой печали голубые глаза и ниспадающие белоснежные пряди волос. Журнал с тихим, жалким шлепком выпал из ослабевших пальцев Семиу и упал на деревянную стойку. Вся её скука, вся профессиональная надменность испарились в мгновение ока. Женщина медленно, словно под гипнозом, подалась вперед. Её глаза расширились до невероятных размеров, жадно скользя по каждой безупречной черточке лица подростка. Дыхание Семиу сбилось, и она, сама того не замечая, хищно и томно прикусила пухлую нижнюю губу. В её взгляде читался не просто шок от увиденного божественного совершенства, а откровенный, жгучий, почти плотоядный интерес. Эндзин, мгновенно уловив перемену в воздухе и заметив этот взгляд, тяжело, обреченно вздохнул. Он решительно шагнул в сторону, закрывая Серафима своим телом, как каменной стеной. — Губу закатай, Семиу, — осадил её Уборщик насмешливым голосом, разрушая наваждение. — И прежде чем твой мозг начнет строить далеко идущие планы: это парень. Поняла? Парень. Семиу вздрогнула, моргнув, и краска легкого смущения проступила даже сквозь её смуглую кожу. Но Эндзин не дал ей времени на оправдания. — Его зовут Серафим, — продолжил он, сделав шаг в сторону, убрав своё массивное тело и открыв Серафима её взору. — Осмотри его. Семиу медленно, заинтригованно поправила свои очки-кругляшки. Тонкая металлическая оправа едва слышно щелкнула, и стекла мгновенно загорелись плотным, пульсирующим желтым светом. Она расслабила сознание, привычно фокусируясь, и устремила свой взгляд прямо в самую суть замершего перед ней подростка. Но то, что обрушилось на её разум в следующую долю секунды, не поддавалось никакому анализу. Это было похоже на то, как если бы человек, привыкший разглядывать искры от костра, внезапно посмотрел в самое сердце взрывающейся сверхновой звезды. Обычный барьер, разделяющий её и осматриваемого, был сметен мгновенно, превратившись в пыль. Семиу судорожно вдохнула, её пальцы впились в подлокотники кресла, но физический мир вокруг неё уже начал стремительно растворяться. На неё обрушился водопад немыслимых, нечеловеческих чувств. Сначала это была древняя, всепоглощающая, боль и разрывающая на куски тоска. Затем эта боль сменилась обжигающим, кристально чистым светом. Она почувствовала бесконечное, безусловное милосердие, жертвенную любовь и такую сокрушительную надежду, от которой хотелось упасть на колени. Это был океан чужой воли, пульсирующий теплом, от которого плавилась сама реальность. Её сознание не выдержало такого напора. Желтый свет её очков вспыхнул ослепительно ярко, и Семиу почувствовала резкий, пугающий рывок. Абсолютно непривычно для её способностей, ведь она никогда прежде не покидала своего тела во время осмотра, её вырвало из физической оболочки. Чувство падения сквозь бесконечность длилось целую вечность, пока, наконец, она не ощутила под ногами опору. Семиу распахнула глаза, тяжело и прерывисто дыша. Она больше не сидела в кресле на ресепшене Главного Штаба. Её астральная проекция стояла посреди абсолютного, звенящего ничто. Здесь не было ни горизонта, ни земли, ни стен. Только бесконечное, безупречно чистое белое небо, простирающееся во все стороны. Свет в этом месте не имел источника, он исходил отовсюду, пропитывая само пространство, мягкий, теплый, но подавляющий своей божественной тяжестью. В этом мирке царила такая абсолютная, первозданная тишина, что Семиу слышала биение собственного фантомного сердца. Она нервно оглянулась, чувствуя себя крошечной пылинкой, случайно занесенной в священный храм. И тогда она увидела ЭТО. Впереди, из белой пустоты, медленно вырисовывался силуэт. Семиу отшатнулась, не в силах сдержать дрожь первобытного благоговения. Перед ней возвышалась колоссальная, массивная фигура. Она была соткана из того же самого ослепительного света, но уплотненного до физического состояния. Исполинские крылья, каждое перо которых казалось больше самой Семиу, мягко пульсировали за спиной сущности, обдавая астральное пространство волнами чистой энергии. Лицо фигуры было скрыто за пеленой сияния, но даже так женщина чувствовала на себе тяжесть древнего, бессмертного взгляда. Эта сущность была источником той самой невыносимой силы, что спала внутри Серафима. Душа Высшего Ангела, добровольно заперший себя в клетке человеческого тела. Массивная фигура чуть шевельнулась, и пространство вокруг задрожало. Голос, раздавшийся в этом белом мире, не был звуком в привычном понимании, он звучал прямо в разуме Семиу, наполненный вековым ожиданием. — Наконец-то... — произнесло ангельское существо, и в этих словах слышалась бесконечная нежность и усталость. — Я так долго ждал. Ждал того момента, когда ты найдешь путь сюда, в чертоги собственной души, чтобы мы могли поговорить... Фигура медленно начала поворачиваться, огромные световые крылья пришли в движение, создавая фантомный ветер, который растрепал пепельные волосы проекции Семиу. Сущность опустила свой взор туда, где, как она думала, стоял её носитель. Но когда божественный взгляд сфокусировался на съежившейся от ужаса и восторга секретарше, свет в белом небе на мгновение мигнул, словно от короткого замыкания. Давящая, всепоглощающая нежность мгновенно испарилась, сменившись ледяным, космическим недоумением. Ангельская фигура замерла. Пространство вокруг стало невыносимо плотным. — Ты... — голос сущности резко изменился, прогремев над белой пустотой с пугающей, отторгающей силой. — Ты не Серафим.