Благословение небес

Ангельская сущность продолжала молча рассматривать её. Этот взгляд, лишенный физических глаз, но обладающий всепроникающей ясностью, ощущался почти как физическое давление. Семиу казалось, что этот свет пронизывает её насквозь, разбирая её душу по волокнам, читая каждый страх, каждое сомнение и каждую скрытую мысль. В этом безупречно белом пространстве невозможно было спрятаться, здесь не существовало лжи или недомолвок. Женщина застыла, не смея даже пошевелиться, чувствуя себя крошечной песчинкой перед ликом первозданной вечности. Спустя несколько бесконечно долгих мгновений, от которых время в этом месте, казалось, потеряло всякий смысл, гигантская фигура тяжело, протяжно вздохнула. Этот вздох не был звуком дыхания — он пронесся по бескрайней пустоте, словно порыв теплого, древнего ветра, заставив световые перья на исполинских крыльях мягко всколыхнуться. Давящее, парализующее напряжение, сковавшее Семиу, немного спало, уступив место густой, ожидающей тишине. — Как ты сюда попала? — голос сущности раздался прямо в её разуме. В нём больше не было того пугающего, космического холода, лишь спокойная, бездонная мудрость и легкий, едва уловимый оттенок удивления. — Барьеры его разума сломаны, но найти путь в самую сердцевину его естества... Для смертной это должно быть невозможным. Семиу судорожно сглотнула, пытаясь взять под контроль свою дрожащую фантомную оболочку. Вся её профессиональность испарилась без следа. Она заставила себя поднять голову и посмотреть прямо в пульсирующий центр этого божественного света. — Я... я использую свой дзинки, чтобы анализировать людей, — её голос поначалу дрожал, но с каждым словом обретал всё большую уверенность. Оказавшись перед лицом абсолютной чистоты, она поняла, что единственное её оружие сейчас — это искренность. — Я заглянула в него. Но я не враг! Я клянусь, я не желаю причинить ему вреда... Или вам. Я лишь пыталась понять, что он такое, чтобы помочь ему. Её слова повисли в белом безмолвии. Ангел замер. Сущности высшего порядка не нуждались в доказательствах. Ангелы видели саму ткань мироздания и безошибочно отделяли свет от тьмы. Он смотрел сквозь её оправдания прямо в ядро её намерений и видел там лишь чистый, неподдельный порыв. В её душе не было ни корысти, ни алчности, ни желания использовать силу Серафима в своих целях. Свечение вокруг колоссальной фигуры едва заметно изменило тональность, став более теплым и мягким. — Твои намерения чисты. Я вижу это, — эхом отозвался голос, и в нём прозвучало умиротворение. — Я принимаю твою правду, дитя Поверхности. Твое присутствие здесь не несет угрозы. Услышав это, Семиу почувствовала, как невидимые тиски, сжимавшие её астральное сердце, окончательно разжались. Осмелев от того, что её не стерли из существования за вторжение, она сделала робкий, неуверенный шаг вперед. Любопытство, граничащее с благоговением, взяло верх над страхом. — Кто... кто вы такой? — тихо спросила она, завороженно глядя на исполинские световые крылья. — И почему вы находитесь внутри этого мальчика? Вы его дзинки? Или... что-то совершенно иное? Гигантская фигура слегка склонила голову, и свет, из которого она была соткана, неуловимо изменился, пульсируя в такт её непроизнесенным мыслям. В этом движении было что-то невероятно древнее и успокаивающее. — Тебе, дитя Поверхности, будет проще считать меня его дзинки, — произнес голос в голове Семиу. В нём зазвучали странные, почти человеческие нотки снисхождения, лишенные всякой угрозы. — Особенным дзинки, если тебе так будет понятнее. Сосредоточием той силы, что дремлет в его крови. Для такой, как ты, чья работа — смотреть в самую суть вещей и препарировать чужие ауры, в этом нет ничего пугающего или противоестественного. Я — лишь часть его естества, скрытая до поры до времени. Световые крылья за спиной сущности медленно сложились, и идеальное белое пространство вокруг начало едва заметно вибрировать, словно натянутая струна. — Но знай одно, — продолжил Ангел, и его голос стал глуше, словно отдаляясь и растворяясь в белом свете. — Чтобы он сам смог прийти сюда, как это сделала сейчас ты... чтобы мы наконец встретились лицом к лицу в чертогах его собственного разума, ему придется довести свою силу до абсолютного пика. Он должен шагнуть за пределы своих нынешних возможностей. А теперь... возвращайся. Твой смертный разум не выдержит долгого пребывания в этом свете. Белое небо внезапно пошло рябью, а затем с оглушительным, беззвучным звоном треснуло, как тончайшее стекло.

-----

Семиу с резким, хриплым вздохом распахнула глаза. Воздух со свистом вырвался из её легких, словно она только что вынырнула из-под многометровой толщи воды. Она судорожно, до побелевших костяшек вцепилась в край массивной деревянной стойки ресепшена. Её очки-кругляшки, потеряв сцепление, соскользнули с носа и со звоном упали на столешницу. Плотный желтый свет в их стеклах мигнул в последний раз и бесследно погас. Грудь женщины тяжело и прерывисто вздымалась, на смуглом лбу выступила холодная испарина, а пепельные волосы растрепались. Сердце колотилось о ребра так неистово, словно она только что в одиночку убегала от стаи мусорных гончих. Эндзин мгновенно напрягся. Его тяжелая рука инстинктивно, размытым движением легла на рукоять зонта-дзинки, готовая к любому нападению, а Серафим испуганно отшатнулся на шаг назад, не понимая, что происходит с этой странной женщиной. — Семиу?! — рявкнул Уборщик, нахмурив густые брови. Его голос гулом отдался в пустом холле. — Какого черта сейчас было? Что ты там увидела? Секретарша моргнула раз, другой, пытаясь сфокусировать мутный взгляд на привычных стенах Главного Штаба, на тусклом свете винтажной лампы и на лицах стоящих перед ней людей. Она открыла рот, чтобы рассказать о бескрайнем белом небе, о колоссальной фигуре из чистого света и голосе, от которого дрожит душа... но слова застряли в горле. Воспоминания таяли. Они утекали сквозь пальцы её разума. Весь этот грандиозный, божественный опыт стремительно сжимался, превращаясь в смутный, далекий сон, от которого оставалось лишь пульсирующее чувство невыносимой, слепящей мощи и легкая головная боль. Система её восприятия, защищая рассудок хозяйки от перегрузки, заботливо стирала детали, которые не могла обработать. Она судорожно сглотнула пересохшим горлом, вытерла дрожащей рукой лоб и медленно выпрямилась в кресле. Подобрав свои очки, Семиу постаралась нацепить на лицо привычную маску профессиональной, холодной отстраненности, хотя её руки всё ещё слегка дрожали. Она перевела взгляд на Серафима. В её глазах больше не было ни капли того плотоядного, оценивающего интереса, с которым она смотрела на него вначале. Теперь там плескалось лишь глубокое, почти суеверное уважение и скрытый трепет. — У него... — Семиу сделала глубокий, стабилизирующий вдох, глядя прямо в глаза нахмуренному Эндзину. — У него невероятно сильный дзинки. Просто чудовищно сильный. Настолько, что при сканировании... ты сам видел. Она откинулась на спинку кресла, слабо усмехнувшись. — Ты не ошибся, Эндзин. Этот парень... он действительно нечто.

-----

— Странная реакция, Семиу. Очень странная, — проворчал мужчина, недоверчиво сощурив глаза. Он перевел взгляд с побледневшей женщины на совершенно спокойного Серафима, который с легким недоумением рассматривал деревянную стойку. — Ладно, мы пойдем. Он махнул рукой мальчику, призывая следовать за собой, и они оставили зону ресепшена, углубившись в недра колоссального здания. Их шаги эхом отскакивали от металлических поверхностей. Серафим шел молча, его белый плащ слегка развевался при ходьбе, а взгляд цепко подмечал каждую деталь этого нового, укрепленного мира. — Мы сейчас в Главном Штабе Уборщиков, пацан, — нарушил тишину Эндзин, его глубокий голос эхом разнесся по коридору. Он шел расслабленно, закинув свой зонт-дзинки на плечо. Мужчина указал рукой куда-то сквозь толщу бетонных стен. — На самом деле, это не единственная наша база. У нас есть еще одно крупное отделение далеко на юге. Они прикрывают другой фланг Бездны, там свои порядки. Они подошли к лестнице и начали спешно подниматься по ней — Нам нужно к Боссу, — произнес Уборщик, Серафим еле поспевал за ним. Пройдя ещё пару лестничных пролётов и оказавшись на последнем этаже они пошли дальше вдоль по коридору. Серафим поднял на него вопросительный взгляд, и Эндзин, словно прочитав его мысли, задумчиво потер подбородок. — Босс... он человек крайне загадочный. Я здесь давно, но даже я знаю о нем ничтожно мало. Никто толком не знает, каково его прошлое, или как он сюда попал. И, что самое интересное... никто никогда не видел его дзинки. Вообще.. по крайней мере насколько точно я знаю. — Но знаешь, что самое удивительное? — продолжил он, пока кабина с легкой вибрацией поползла вверх. — Несмотря на все эти тайны, ему доверяют. Безоговорочно. Каждый Гивер, каждый Помощник в этом здании готов пойти за ним в самое пекло Бездны. И если ты собираешься остаться здесь, он должен знать о твоем существовании. Они остановились перед дверьми в кабинет босса. Эндзин уверенным шагом подошел к дверям, коротко постучалм кулаком и, не дожидаясь ответа, толкнул их. Но за дверями их встретила лишь абсолютная тишина и густые тени. Кабинет главы Уборщиков был обширен. В центре комнаты стоял стол, заваленный бумагами и стопками отчетов, но кресло за ним пустовало. — А где... — глухо проворчал Эндзин, осматривая пустую комнату. В этот самый момент в коридоре послышался торопливый стук обуви. Они обернулись и увидели запыхавшуюся Семиу. Секретарша бежала к ним, держась одной рукой за бок и пытаясь отдышаться. — Эндзин! — крикнула она, останавливаясь в нескольких шагах от них и тяжело дыша. — Я... я из-за того инцидента на ресепшене... совсем из головы вылетело! Забыла тебе сказать! — Что забыла? — нахмурился ветеран, скрестив руки на груди. — Босса нет. Он отлучился по срочным делам еще утром, — выпалила Семиу, опираясь рукой о стену. — И надолго он? — раздраженно спросил Эндзин, понимая, что официальное представление откладывается. Семиу лишь беспомощно развела руками. — Без понятия. Уборщик тяжело вздохнул, потирая переносицу. Ситуация складывалась не по плану, но выбора не было. Он кивнул секретарше и повернулся к Серафиму, который всё это время тихо стоял у дверей кабинета. — Ладно. — Эндзин посмотрел на подростка. — Ты как, пацан? Жрать не хочешь? Серафим вспомнил вкус недавнего бургера, огромной, сочной порции мяса, которая до сих пор приятной тяжестью лежала в желудке. Он покачал головой. — Нет, спасибо. Я... я совсем не голоден. — Отлично. Тогда идем, покажу тебе твою новую комнату. Они пошли к лестнице но на этот раз спустились на два этажа ниже кабинета босса. Коридоры здесь были такими же как и в холле. Воздух пах здесь металлом и фильтрами. По обе стороны тянулись ряды одинаковых дверей. Они прошли мимо нескольких закрытых дверей, из-за которых не доносилось ни звука. — Сейчас в штабе пустовато, — заметив взгляд мальчика, добавил Эндзин. — Почти все ребята на заданиях или заняты. Но не переживай, позже ты с ними обязательно встретишься. Народ у нас в основном дружелюбный. Наконец, они остановились в самом конце коридора, перед ничем не примечательной серой дверью. Эндзин протянул руку и вложил в узкую, бледную ладонь Серафима прохладный металлический ключ. Мальчик машинально сжал пальцы, чувствуя тяжесть этого маленького предмета. — Держи, это твой, — спокойно сказал Эндзин, опустив свою массивную руку на плечо подростка. — Если что-то случится, или если Босс вернется и мне нужно будет тебе что-то рассказать, я сам зайду и позову тебя. А пока ни о чем не думай. Просто ложись и отдыхай. Ты сегодня через многое прошёл. Серафим тихо кивнул, прерывисто выдохнув: — Спасибо, Эндзин. — Да брось тебе. — он коротко улыбнулся, развернулся и зашагал обратно по коридору. Его тяжелые, размеренные шаги еще долго эхом отзывались от металлических стен, пока окончательно не затихли. Серафим остался один. Наступила глубокая, непривычная тишина, нарушаемая лишь едва уловимым, монотонным гулом вентиляции где-то под потолком. Мальчик повернулся к двери, вставил ключ в скважину и зашел внутрь, мягко притворив за собой тяжелую створку. Замок закрылся с негромким, надежным щелчком. Он оказался в небольшом, замкнутом пространстве, которое отныне принадлежало ему. Комната была обставлена очень просто, без каких-либо излишеств, но после сырых, полуразрушенных углов Бездны она казалась настоящим убежищем. Серафим медленно прошел вперед и остановился у кровати. Она была застелена чистым, аккуратным покрывалом. Мальчик нерешительно протянул руку и коснулся ладонью матраса. Тот мягко прогнулся под его пальцами. Серафим присел на край, а затем полностью опустился на постель. Ощущение было непередаваемым. Для человека, который привык спать на жестких обломках бетона, старых ящиках или холодной земле, завернувшись в собственный плащ, эта кровать казалась верхом комфорта. Она была мягкой, теплой и безопасной. На мгновение Серафиму показалось, что все его измученные мышцы, до этого натянутые как струны, начали медленно отпускать накопленную усталость. Но расслабляться окончательно было еще рано. Переборов сонливость, Серафим поднялся и подошел к металлическому шкафу, стоявшему у стены. Дверца поддалась с легким скрипом. Внутри было пусто, если не считать пары простых деревянных вешалок, сиротливо висящих на перекладине. Мальчик поднес руки к шее и аккуратно расстегнул застежку своего длинного белого плаща. Этот плащ, некогда ослепительно чистый, а теперь покрытый слоями копоти, пыли и темных пятен от прошедших сражений, бережно скользнул с его плеч. Серафим аккуратно расправил его и повесил на одну из вешалок. Без этого громоздкого укрытия он почувствовал себя странно беззащитным, словно лишился своей главной брони. Оставшись в одной лишь простой майке и штанах с висящим на шее кулоном шестикрылого существа, Серафим невольно опустил взгляд и осмотрел себя. Зрелище было болезненным. Под дневным светом его худоба проступала особенно отчетливо — ключицы остро выпирали, руки казались слишком тонкими. Белоснежные бинты, которыми Алиса бережно перевязала его раны, туго стягивали предплечья и плечо, местами на них проступали желтоватые следы лекарственной мази. Из-под краев ткани виднелись мелкие царапины и синяки. Это тело несло на себе тяжелые отпечатки жестокого мира, в котором ему приходилось выживать. Вдруг его взгляд зацепился за еще одну дверь в углу комнаты, полуприкрытую и незаметную на первый взгляд. Серафим робко подошел к ней и толкнул ладонью. За дверью оказалась крошечная, но функциональная душевая комната. На стене висело небольшое прямоугольное зеркало, под которым располагалась аккуратная раковина со стальным краном. Серафим посмотрел на кран с легким недоверием. Он протянул тонкие пальцы к вентилю и осторожно дернул его в сторону. С тихим шипением из крана ударила ровная, сильная струя прозрачной воды. Мальчик завороженно смотрел, как она с тихим шумом уходит в сливное отверстие. Он подставил ладони под поток. Вода оказалась прохладной, освежающей и удивительно чистой. Серафим набрал полные пригоршни и прижал их к лицу. Жгучая свежесть мгновенно смыла остатки пыли, липкий пот и усталость. Он повторил это несколько раз, чувствуя, как кожа начинает дышать. Смыв грязь с рук и лица, он посмотрел на свои длинные, густые белые волосы. Они свалялись, запутались, в них застряли мелкие крошки пепла и сухой крови после битв в Запретной Зоне. Недолго думая, Серафим наклонился пониже над раковиной, подставляя всю голову под прохладную струю. Вода мгновенно пропитала тяжелые пряди. Мальчик принялся мягко промывать волосы пальцами, распутывая узлы и вымывая въевшуюся грязь Бездны. Темные, сероватые струйки воды побежали по фаянсу раковины, унося с собой следы его былых кошмаров. Он мыл их долго и тщательно, пока стекающая вода не стала абсолютно прозрачной. Выпрямившись, Серафим слегка отжал мокрые волосы, которые теперь тяжелыми, сияющими прядями облепили его плечи и спину. Он взял небольшое полотенце, висевшее на крючке рядом, аккуратно промокнул лицо и поднял голову, чтобы посмотреть в зеркало. И в ту же секунду он застыл, словно прирос к полу. Из гладкой, отражающей поверхности на него смотрело существо, которое он едва мог узнать. Прошло много времени с тех пор, как он в последний раз видел свое отражение в нормальном, чистом зеркале, а не в мутных лужах или осколках витрин. На него смотрел подросток с невозможной, почти пугающей фарфоровой бледностью кожи и идеальными, тонкими чертами лица, которые казались чуждыми этому грубому, ржавому миру. Но дело было не в красоте. Серафим всматривался в собственные глаза — бездонные, пронзительно-голубые, в которых больше не осталось детской беззаботности. В них затаилась глубокая, взрослая печаль, пережитое горе и холодный опыт смертельных сражений. Вокруг зрачков едва заметно пульсировали крошечные, золотистые искорки, следствие тех самых манипуляций божественным светом, которые постепенно меняли его изнутри, сжигая его человеческую суть. Он изменился. Из напуганного ребенка, упавшего с Небес, он превращался в кого-то другого. Кого-то, кому суждено было нести на своих хрупких плечах разрушительный свет и сражаться среди грязи и чудовищ Поверхности. Серафим долго смотрел в свои глаза, пытаясь принять этого нового себя, пока одинокая, чистая капля воды медленно скатывалась по его бледной щеке. Серафим с трудом заставил себя отвернуться от раковины. Отражение в зеркале - чужое и пугающие своей взрослой холодностью, исчезло из виду, но осадок от увиденного остался где-то глубоко внутри. Он выключил тусклый свет в тесной ванной комнате и на негнущихся ногах, словно двигаясь сквозь толщу воды, медленно побрел обратно к кровати. Каждый шаг давался с невероятным трудом. Адреналин, который поддерживал его на ногах во время сражений в Бездне и знакомства с новым миром Уборщиков, окончательно выветрился. На его место пришла свинцовая, всепоглощающая усталость, ломящая кости и тянущая к земле. Подойдя к кровати, мальчик даже не стал расправлять аккуратно застеленное покрывало. У него просто не осталось на это сил. Он бессильно рухнул на постель, свернувшись калачиком. Мягкий матрас принял его измученное, перебинтованное тело, даря долгожданное ощущение безопасности и покоя. В комнате стояла абсолютная тишина, нарушаемая лишь тихим, мерным гудением вентиляции. Серафим закрыл глаза. Однако, стоило ему оказаться в темноте и тишине, как стены защитных барьеров его разума, выстроенные за день, рухнули. На него обрушилась волна воспоминаний. Тьма под закрытыми веками начала сгущаться, приобретая форму и цвет, пока перед его внутренним взором не возник до боли знакомый, родной силуэт. Рудо. В памяти вспыхнули детали, которые он так бережно хранил в своем сердце: его непослушные белые волосы, кончики которых были словно испачканы сажей, создавая резкий, дерзкий контраст. И, конечно же, его пронзительные, горящие глаза ярким рубиново-красным светом. В этом взгляде для Серафима всегда заключался весь мир. Там, где другие видели лишь опасность, он находил тепло и бесконечную любовь. Грудь мальчика судорожно сжалась от подступившей тоски. В жестоком мире Поверхности, среди чудовищ и суровых наемников, он так отчаянно скучал по этому теплу. «Как ты там, Рудо?..» — мысленно прошептал Серафим, и эта мысль отозвалась глухой, ноющей болью где-то под ребрами. — «Я надеюсь, тебя никто не обижает... Надеюсь, дядя Регто приглядывает за тобой... ммм...» Он представил лицо своего возлюбленного, попытался мысленно дотянуться до него, почувствовать фантомное прикосновение его рук, которые всегда умели успокоить и прогнать страх. Разлука казалась невыносимо тяжелой, но именно образ Рудо давал ему силы продолжать дышать и бороться в этой утопии. Одинокая, горячая слеза вырвалась из-под плотно сжатых светлых ресниц. Она медленно проложила влажную, обжигающую дорожку по его бледной, фарфоровой щеке и беззвучно впиталась в ткань покрывала. Дыхание Серафима начало постепенно выравниваться, становясь глубоким и размеренным. Измученный организм брал свое, утягивая сознание мальчика в спасительную, темную пучину сна, где не было ни боли, ни одиночества. «Я всё ещё люблю тебя...» Это была его последняя, самая искренняя и светлая мысль. Она растворилась в тишине комнаты, прежде чем реальность окончательно померкла, уступив место сновидениям.