Ковчег

Утро в доме на левом берегу Темзы начиналось всегда одинаково. Первой просыпалась всегда кухарка миссис Бейкер, не только потому что она была уже пожилая, но и потому что не любила оставлять кухню надолго. Одна из старших кухонных девочек — Полли — всё шутила, что, будь воля миссис Бейкер, она бы на кухне жила, но, к сожалению или к счастью, лорд Робинавич запрещал спать где-то ещё, кроме постели, из соображений здоровья. Не секретом, однако же, было и то, что сам Робби с завидной частотой пренебрегал собственными рекомендациями и часто оставался спать там же, где принимал пациентов, — в Питте, на неудобной синей кушетке. Миссис Бейкер вставала за час до восхода, сама разжигала печь (она была не настолько злой, чтобы будить помощниц раньше положенного) и принималась за заготовку продуктов к работе на сегодня. С вечера она настаивала закваску для манчета и пекла его только к утру, чтобы к завтраку хлеб был свежий и тёплый. Лорд Робинавич не любил есть с утра плотно, пил только воду, иногда отвар из трав, хлеб ел с маслом, говорил, что немного масла с утра — полезно, иногда просил сварить яйца к завтраку. Мог съесть кусочек груши или взять к себе в Питт. Готовить для него было легко, он не был привередливым, не сильнее, чем другие лорды. Примерно в одно время с миссис Бейкер вставал Джон Шен, всегда свежий, будто не засыпал вовсе. Он вставал сильно раньше, поскольку сам Майкл вставал рано — перед завтраком Робинавич заглядывал в Питт, аргументируя тем, что не может спокойно есть, пока не проверит состояние пациентов. Меню для пациентов, которое тоже готовила Бейкер, было составлено самим Майклом и было довольно постным — сплошные бульоны да сухари. Далее просыпалась остальная прислуга, вставали сонные Полли и Мэгги, помощницы на кухне. Слушая ворчания и причитания старшей, они принимались за готовку еды для прислуги (прислуга всегда ела раньше господ, на кухне). Обычно это была просто овсянка и ржаной хлеб. Лара, вечно недовольная горничная, всё время ворчала, что на завтрак всегда одно и то же. Но ей тут же делали выговор, напоминая о её месте, кто-то из начальников прислуги. Обычно это был либо дворецкий Джесси Ван Хорн, заведующий мужской частью прислуги, или, что более вероятно, миссис Кэсси МакКей — женщина лет тридцати пяти, очень бойкая и справедливая, но заботливая. Она работала экономкой, заправляла женской частью прислуги. МакКей тоже вставала рано, обходила дом, проверяла запасы, меняла свечи, будила горничных. Робинавич-Холл был большой, хотя из господ там был только Майкл. Гостей он принимал не очень часто. Раз в сезон приезжал лорд Эббот или леди Эванс, так что только тогда дом наполнялся хоть чем-то, кроме тишины. В обязанности прислуги входило не только забота о доме, но и работа в Питте. И хотя ни горничные, ни лакеи не заходили в важные комнаты — аптеку, операционную или смотровую, — они помогали поддерживать чистоту, меняли постели для больных, ухаживали за сильно истощёнными. Лара, конечно, всё шипела, что она не нанималась в богадельню, но стоило миссис МакКей напомнить ей размер её оклада (а Майкл платил довольно щедро, особенно за дополнительную помощь в Питте), горничная замолкала. Наконец, ближе к завтраку заходили ещё двое мужчин: конюх Луи — добрый и весёлый человек с тёмной кожей, хоть и немного пьяница, но дело своё знал хорошо, и когда готовил лошадь для хозяина или карету — всегда выполнял всё безукоризненно, — и высокий, крепкий темнокожий мужчина — Ахмад. Он был охранником, носил тяжёлые вещи и в целом помогал там, где был полезен. После всех насущных утренних дел слуги садились завтракать, выслушав сначала указания от Джесси, конечно. Но сегодня нечто в привычном распорядке дня изменилось. Сегодня за завтраком к лорду Робби присоединится новое лицо: — Леди Самира, как вы помните, — начал Джесси, привлекая внимание остальных, — прибыла только вчера, она ещё только осваивается. Будьте с ней обходительны, она гостья и подопечная лорда Робинавича. Ким, ты будешь помогать ей одеваться, следить за порядком комнаты. Горничная Ким серьёзно кивнула, готовая к новым обязанностям. — Если я услышу, что кто-то из вас, — строго сказала Кэсси, обводя взглядом присутствующих, — хоть кто-то скажет что-то лишнее леди Самире или будет глазеть на неё, останетесь без жалованья на неделю. На эту фразу Лара фыркнула, за что поймала на себе холодный взгляд экономки. — Спасибо за внимание, — спокойно сказал Джесси и, прежде чем приняться за завтрак, обратился к миссис Бейкер. — Лорд попросил, чтобы для леди Самиры приготовили овсяную кашу на молоке и добавили туда мёда, орехов или каких-то фруктов. Кухарка вдруг улыбнулась, а глаза Кэсси радостно блеснули. Овсянка на молоке с чем-то сладким была стандартным блюдом к завтраку для господских детей. — Уж не думал, что доживу до того момента, как в этом доме будут готовить детский завтрак, — весело хохотнул Луи, салютуя кружкой со своим очень разбавленным элем. В такой обстановке и прошёл завтрак для прислуги. После его окончания все разбрелись по своим обязанностям, МакКей отправилась проверять столовую, а Ким, по указаниям Джесси, отправилась на второй этаж, к комнатам, где жили господа.

***

Самира распахнула глаза, услышав, как за окном поют птицы. Она спала плохо, ей было холодно, особенно к утру, и хотя эти одеяла были гораздо мягче и теплее, чем те, под которыми она спала в Белл-Хаусе, они всё равно не спасали от прохладного промозглого английского утра. Ей казалось, что она никогда к нему не привыкнет. Ночью ей снились странные образы. Её мать наверняка сказала бы, что это какое-то предвестие, и Самира, быть может, и смогла бы его истолковать, если бы помнила хоть что-то. Она оглядела свою комнату. Вчера она приехала к вечеру, толком ничего не разглядела. Ей еле хватило сил переодеться в халат и упасть в постель. Комната была большая, явно больше, чем та, в которой она жила у Беллмонтов. Окна были большие, в пол, их можно было открыть и выйти на небольшой балкон, что выходил на задний двор, где располагался сад и большой раскидистый дуб, на вид ему было много лет. В комнате стояла довольно большая кровать с балдахином, на котором висели занавески. Она очень удивилась, что они не такие тяжёлые, как могли бы быть. На полу лежал обычный коричневый ковёр с каким-то трудно улавливаемым узором. Справа от кровати располагался сундук, но Самире нечего было в него положить. Также ближе к окну стояло кресло, обшитое какой-то приятной тканью. У левой стены стоял шкаф, в котором должны были висеть вещи, которых у неё, опять же, почти не было. Напротив кровати в стене был камин, он очень быстро потух вчера. Больше в комнате ничего не было. Она выглядела так, будто в ней давно никто не жил. Скорее всего, так и было, хотя Самира была удивлена, что никто из семьи лорда Робинавича не прибыл на неё взглянуть. Может, им было всё равно, а может, они вовсе не хотели с ней знаться. У её покойного жениха были младшие сестры, но они почти не разговаривали с Самирой. Девушка вздохнула, потянулась и встала босыми ногами на пол. Даже с ковром по ступням потянуло холодом, и Самира преодолела детское желание забраться обратно в постель. Она взяла свои вещи, что носила вчера, — простое шерстяное платье серого цвета. Она было начала натягивать такие же шерстяные носки, как в комнату постучали. Самира вздрогнула и с опаской взглянула на дверь. Никто не вошёл. Может, эта леди Робинавич пришла взглянуть на диковинку, что муж привёз? Или дочки решили утолить любопытство? Или сын? Стук раздался вновь. Почему они не заходили? Прокашлявшись, Самира сказала: — Во... войди. Дверь мягко отворилась. Это была не леди и не дочки, судя по одежде, это была горничная. Одетая в серое платье с фартуком, с забранными в высокий хвост волосами, она несла подмышкой металлический тазик, а в другой руке крепко держала за ручку кувшин. Самира удивилась её силе, поскольку она легко держала этот кувшин, который был полон — если присмотреться, над горлышком поднимался пар. Горничная улыбнулась, склонила голову и, довольно изящно для своего нынешнего положения тела, присела в поклоне: — Доброе утро, леди Самира, меня зовут Ким. Я назначена вашей личной горничной. — Самира с задержкой кивнула. У Беллмонтов у неё не было личной горничной. Ким тем временем продолжала: — Я принесла горячей воды, чтобы вы могли умыться после сна. Позволите? Самира снова кивнула. Ким как-то проницательно на неё посмотрела, чуть приподняла губы в улыбке, поставила таз на стул, который Самира не заметила, и вылила воду из кувшина в него. Затем Ким протянула Самире тряпку. С каким-то странным ощущением девочка взяла ткань, окунула её в воду, чувствуя приятное покалывание от горячей воды в этой холодной английской комнате, и начала методично стирать с себя сон и грязь, что накопилась за это время. Горничная же со знанием дела начала разводить камин, и совсем скоро комната заполнилась приятным золотистым блеском огня и запахло дровами. Ким пояснила: — Чтобы, когда вы вернётесь, миледи, комната была тёплой. — Говоря это, она подошла к Самире и начала поправлять платье. Самира стояла не дыша. Ким постояла пару секунд, а потом спросила в недоумении: — Миледи, почему вы надели верхнее платье сразу? А как же корсет? — Она посмотрела на снова упавшие к лодыжкам чулки. — И чулки не подвязали? Да вы сами и не сможете. — Корсет? — повторила Самира, не уверенная, о чём горничная говорит. — Подвязки для чулок? Тут Самира начала догадываться кое о чём. О том, почему горничные смотрели на неё с жалостью, о том, из-за чего смеялись дочки Беллмонтов, и она почувствовала себя унизительно. Видимо, английская одежда была сложнее, чем она думала. Ей ничего не объяснили, как только она прибыла в Англию. Ей выдали пару новых платьев, и там правда было несколько элементов, назначение которых она не понимала. С покрасневшими от унижения щеками Самира указала на шкаф, в который она сложила всё, что привезла с собой. Ким, к её чести, лишь кивнула и заглянула в шкаф. Там лежал корсет и подвязки для чулок. Самира, вероятно, могла догадаться, для чего они, но тогда она просто не обратила на них внимания. — Позволите помочь? — мягко спросила Ким. — Скоро время завтрака, мы можем не успеть. — Помоги, — пробормотала Самира. Ким улыбнулась, должно быть, позабавленная её косноязычностью. Горничная сняла с неё верхнее платье, потом надела на исподнее этот корсет и ловко его зашнуровала, довольно туго, как показалось Самире. Затем она натянула чулки и закрепила их подвязками. Девочка с удивлением осознала, что так намного удобнее, они больше не скатываются обратно к щиколоткам. Затем так же быстро Ким натянула сверху платье и подколола его булавками. Это было странное ощущение: теперь Самира ощущала, что платье не висит на ней, как мешок, а плотно обхватывает в талии, её силуэт теперь угадывался. Хотя, даже если теперь оно сидело по фигуре, платье было всё такого же тусклого скучного, как и вся Англия, цвета. Самира влезла в туфли, пока горничная взяла щётку для волос и начала аккуратно проходиться по густым чёрным прядям Самиры. — У вас красивые волосы, миледи, — сказала женщина, решив не делать тяжёлую причёску, а просто собирая волосы в низкий хвост и подвязывая белой лентой, что была у неё в кармане. Новая леди была просто чудо как красива, но этот ужасный цвет совсем её не красил. Ким была возмущена: кто же рядит леди в серое, цвет прислуги? Да не какой-нибудь особенный серый, светлый-светлый или даже серебристый, а вот такой простой. Но Ким была здесь не для того, чтобы выказывать возмущение, а чтобы выполнять работу. Наконец с одеванием было покончено. Горничная поклонилась и сказала: — Завтрак вот-вот начнётся, следуйте за мной, я проведу вас в столовую. Самира без возражений последовала за ней. Они спустились по большой лестнице на первый этаж, сделали пару поворотов и оказались в большой комнате. В середине стоял большой длинный стол со стульями. Самира насчитала четырнадцать мест. Во главе стояла белая тарелка с золотым ободком с приборами, рядом стоял пустой бокал. На два места дальше стояла белая чашка без ободка, ложка и чайная чашка. И всё. Больше накрытых мест на столе не было. Самира не могла уловить, что происходит. Её мысли прервали уверенные шаги сзади, она резко обернулась. Это был лорд Робинавич. Одет он был в белую рубаху, закатанную до локтей, серый камзол. На ногах были брюки, высокие носки и обычные ботинки. Он не выглядел как лорд, он точно не одевался как отец её жениха. Но Самира жила в Индии, она знает, что такое красивая и качественная ткань, и ткань одежды лорда Робинавича была качественная. Ким поклонилась, сказала «милорд» и вышла из столовой. За спиной Майкла маячил дворецкий. — Доброе утро, леди Самира, — поздоровался Робинавич. Он выглядел бодрым, наверное, проснулся раньше неё. Приветствие было каким-то неловким. — Как спалось? — Доброе утро, милорд, — Самира наклонила голову и присела в реверансе. — Всё в порядке, благодарю вас. Она научилась говорить эту фразу без запинок. Майкл что-то хмыкнул и сказал: — Давайте позавтракаем. Присаживайтесь. Сказав это, он уверенно прошёл вглубь столовой и сел во главе стола. Самира с недоумением за ним понаблюдала, а затем умостилась за вторым накрытым местом. Майкл кивнул, в зал тут же вошли лакей и Джесси. Лакей принёс подставку с варёными яйцами и тарелку с грушами в сахаре. Джесси поставил корзинку с хлебом, который восхитительно пах, отчего желудок Самиры начал издавать тихие звуки. Второй лакей принёс маслёнку, а потом, к удивлению Самиры, Джесси вдруг наполнил её тарелку тёплой овсянкой, от которой поднимался пар. Затем в её чашку налили сливки из сливочника, а потом наполнили отваром, ярко пахнущим ромашкой. Завтрак выглядел просто, но в то же время восхитительно. У Беллмонтов на завтраке было много всего, но ничего структурированного. У них она ела овсянку, но та была или на воде, или на довольно пресном молоке. Этот завтрак был красивый: белые тёплые яйца, овсянка на хорошем жирном молоке с, как с восхищением заметила Самира, кусочками груши и золотистым переливом мёда, жёлтое плотное масло, мягкий белый хлеб, рядом стояло блюдце с сыром. Ромашковый отвар в её чашке был красивого нежного цвета молока, а Джесси уверенно налил лорду в бокал обычной чистой воды. Майкл спокойно принялся чистить яйцо, спрашивая у Джесси о делах на день, но прервал доклад, когда заметил, что Самира не ест. — Что-то не так, миледи? — обеспокоенно спросил он, переглядываясь с Джесси. — Разве... — начала она, растерянно смотря на лорда. — Разве мы не ждать... не ждём леди Робинавич? Если бы Майкл в этот момент что-то ел или пил, то его жизнь могла бы закончиться очень печально и глупо, но, к счастью, этого не произошло. Что, в общем-то, не помешало ему подавиться воздухом и собственной слюной. Самира испуганно смотрела на Робби, пока тот приходил в себя. — Какую леди Робинавич? — отдышавшись, спросил он. — Ва... Вашу жену? — Майкл очень серьёзно на неё посмотрел и, вздохнув, сказал: — Прошу прощения, леди Самира, что не объяснил вам должным образом и поставил в неловкое положение. Это моя вина. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Нет никакой леди Робинавич, я не женат. Здесь только мы. За завтраком, обедом и ужином будем только мы. Вас это беспокоит? «Да», — хотела ответить Самира, но лишь покачала головой. Это было так странно. Лорд живёт в таком большом доме, у него есть достаточное количество прислуги, он уже взрослый, ему точно есть тридцать. Почему у него ни жены, ни детей нет? Лорд Робинавич был странным, он её немного пугал. Там, у Беллмонтов, она видела его только за работой. Он был спокоен, доброжелателен и... менее формален, если бы она осмелилась так выразиться. А здесь он был очередным английским лордом с его манерами и поведением. Она никогда бы не подумала, что вдруг заскучает по тёмной душной комнате своего покойного жениха, где она, Самира, помогала лорду Робинавичу в его нелёгком, но таком благородном труде. — Ешьте, миледи, всё в порядке, — сказал Майкл, отводя от неё взгляд пытливых карих глаз. Самира поднесла ложку ко рту и съела овсянку. Сладкая, с молочным привкусом и терпкостью груши. Самая вкусная овсянка в её жизни.

***

Несколько дней спустя после того завтрака Робби сидел в своём кабинете в Питте. Он должен был заполнять бумаги, пока выдалась минутка, но никак не мог сосредоточиться. Тот завтрак всё никак не выходил у него из головы. Он давно не ел за одним столом с кем-то. Конечно, иногда в доме гостили Дана и Джек, но Дана приезжала столь редко, что это было скорее исключение, нежели правило. Джек задерживался ненадолго, хоть и приезжал чаще, но и на завтрак, как правило, не выходил и предпочитал завтракать в постели — его нога утром обычно его беспокоила. В этот раз было по-другому. И хотя Самира всё время молчала, Майклу этот завтрак пришёлся по душе. К тому же, видя восторженное выражение лица девочки при виде сладкой овсянки, он чувствовал некоторое ощущение удовлетворения или даже гордости за самого себя. Но кое-что его всё-таки беспокоило. Самира была очень тихая, за приёмами пищи не говорила. По словам слуг, всё время сидела в своей комнате, не ходила ни в библиотеку, ни в сад, ни даже просто дом не осматривала. Он спрашивал о ней у горничной Ким, которую приставили к Самире. Горничная лишь высказала предположение о том, что, должно быть, у Самиры не было личной горничной, поскольку она очень неловко принимает помощь и в то первое утро не знала, для чего нужны чулочные подвязки и корсет. От осознания этой информации Робби тогда поджал губы, скрывая гнев и досаду. Беллмонты даже не удосужились выделить невесте их единственного наследника личную горничную. Его в основном удивлял и одновременно злил тот факт, что они не хотели возиться с Самирой даже ради самих себя. Их невестка ходила одетая довольно неряшливо, как будто она была не дочерью индийского купца, а обычной дурнушкой с кухни (хотя Майкл тогда этого не заметил, потому что, опять же, Самира выглядела красивой в любой одежде). Ким также сказала, что Самира сама заправляет постель и убирается в комнате. Майкл и сам, в общем-то, поддерживал порядок в комнате самостоятельно, как его учила бабушка. Она всегда говорила, что слуги должны облегчать работу лорда, а не делать её за него, и он это признавал. Но вещи, требующие определённой сноровки, он всегда оставлял знающим людям. Он не умеет взбивать подушки, разглаживать простыни или заправлять одеяла. Тут он руководствовался изречением «кесарево кесарю, а Божие Богу» и в данном случае сравнивал себя отнюдь не с Богом. Вялый и совершенно бесполезный поток его мыслей прервал стук в дверь. Пригласив стучащего войти, Робби со вздохом помассировал виски. — Всё трудитесь, милорд? — в комнату заглянул Шен, в руках он нёс чайник, от носика которого исходил пар. Робби с сомнением посмотрел на свой пустой журнал с парой клякс от чернил и неопределённо что-то промычал. Шен добродушно улыбнулся и поставил на стол чашку, а после изящно налил приятно пахнущий отвар в сосуд. Шен заваривал этот отвар, когда Робби долго работал за столом с бумагами. Сам камердинер говорил, что это отвар из корня женьшеня (за что, конечно, был иногда осмеян служанками, поскольку его имя очень уж хорошо рифмовалось с названием травы) и каких-то ягод, которые китаец называл «ягодами пяти вкусов». Они приятно пахли лимоном, хотя цветом были красные. Самому Робби этот отвар очень нравился не только за свой вкус, но и за удивительную особенность бодрить. Он всё думал, как же раздобыть ещё подобных трав для своей аптеки, но Шен всё молчал и загадочно улыбался, не называя имя своего поставщика. Но Майкл пока не сдавался: — Так где, говоришь, ты берёшь эти твои коренья и ягоды? — небрежно спросил лорд, отпивая немного из чашки, чувствуя приятное тепло, как и всегда, когда кто-то из слуг был к нему добр. — Где надо, милорд, — спокойно ответил Джон, больше ничего не поясняя. — Всё равно ведь однажды выясню, — с некоторой угрозой Робби взглянул на камердинера, надеясь напугать расправой. — Я желаю вам удачи в этом, милорд, — продолжал Шен, словно не видя тяжёлого взгляда хозяина. — Ну же, Джон, — взмолился Майкл, сменяя гнев на милость и стараясь воззвать к совести камердинера. — Это ведь хорошие травы, негоже хорошим вещам оставаться негласными. — Вы сегодня удивительно рано перешли к мольбам, — удивлённо прокомментировал Джон, собирая немного неряшливо расставленные на полках бумаги и свитки. — Даже не пригрозили урезать жалованье, понизить до ловца крыс, запретить есть рис всю неделю. И даже поркой не напугали. Что-то у вас другое на уме? Майкл неловко улыбнулся и почесал затылок. В отчаянии он мог быть довольно изобретательным на угрозы. Как-то он правда запретил Джону есть рис, так тот с таким невозмутимым видом всю неделю ел овсянку, приправленную чесноком и жареными овощами, что Робби больше не пытался провернуть что-то такое, как запрет на какую-либо еду в этом доме. Кроме, конечно, свинины, но этот запрет распространялся только на самого Майкла. — Это по поводу леди Самиры? — с пониманием спросил камердинер, смотря на лорда своими проницательными раскосыми глазами. Робби иногда терпеть не мог эту его способность читать его поведение, но в данном случае отнекиваться не имело смысла. Да и хуже ему станет, что ли, если он поделится своими опасениями с Шеном. — Да, — сухо буркнул Робби, окончательно бросив попытки что-то написать. Сейчас он просто лениво выводил непонятные символы и слова на латыни, тратя свои хорошие чернила, но ему было пока всё равно. Потом он вздохнул, снова отпил отвара и продолжил: — Она тихая, я вижу её только за завтраком, ужином или обедом. Меня это беспокоит. Она ничего не говорит, не исследует, не задаёт вопросы. Ни слугам, ни уж тем более мне. — Она хорошая гостья, — осторожно сказал Джон, подливая отвар в хозяйскую чашку. — Вот именно, — Робби прикрыл глаза, словно страдал от головной боли. — Она идеальная гостья, и это неправильно. В детстве сюда приезжали гостить Джек и Дана, и слуги за голову хватались от нашей троицы, такие мы были неугомонные, особенно Джек. Я понимаю, что она другая, но... Она ведь девочка, ей всего пятнадцать. Когда тебе пятнадцать, будь ты хоть принцессой, ты не сидишь в комнате безвылазно, терпения просто не хватит. Майкл горько вздохнул и уставился в стол. Джон осторожно убрал из руки Робби перо и принялся его затачивать, говоря спокойно и как-то тягуче: — Я когда-нибудь рассказывал вам о своём детстве, милорд? — вдруг спросил он, словно они только что не вели разговор об индийской леди, что теперь живёт с ними. — Не припомню такого, — с подозрением ответил Майкл, а потом ощутил странное чувство стыда — он никогда особо не интересовался, чем жила его прислуга до появления в его доме. Говорит ли это о нём как о плохом хозяине? Джон прервал его размышления, продолжая свой странный рассказ: — Я не родился в Китае, как вы, наверное, могли догадаться по моему имени и полному отсутствию акцента. — Он говорил это с гордостью, на что Майкл тихо усмехнулся: — Хотя слоги растягиваешь не по-английски. — Шен в ответ лишь улыбнулся. — Да, пожалуй, это как раз то, о чём я хотел поведать. Видите ли, мой отец был родом из Китая, поэтому говорил на китайском и вечно растягивал слова. Многих это раздражало, но для меня это было забавно. Таким образом, у меня и моих сестёр появилась глупая привычка говорить, растягивая слова, а иногда даже шепелявить. Я так и не смог отучиться. — Джон беззаботно пожал плечами. — Спасибо, что поделился, Джон, но к чему это? — недоумевал Майкл. — Мне просто показалось, что мой детский опыт может быть вам полезен. — Камердинер самоуничижительно улыбнулся. — Сам я с детьми не особо хорошо лажу, так что здесь, милорд, я вам не помощник. Но, возможно, кто-то другой может что-нибудь посоветовать? В кабинете повисла тишина. Майкл отсутствующим взглядом смотрел в свои записи с каракулями. Шен закончил точить перо, положил его на стол, затем в тишине забрал из рук Майкла журнал врачебных записок, заменил его чистым пергаментом и, поклонившись, спросил: — Могу я идти, милорд? Робби немного заторможенно кивнул, упёршись взглядом в чистую бумагу. Джон снова поклонился и тихо скрылся, не позволяя себе больше мешать своему хозяину. Майкл не обратил внимания на уход Шена. Он ещё немного посидел в тишине, а потом неуверенно потянулся за пером.

***

— Галка, ухи... ухитрившись выбе... выбелить перья, проникла в голубиную стаю. Такой похожей сдела... лалась галка, что голуби приняли чужач... ку. Но Галка забыть... забыла о личине и выдала себя галочьим... криком. Изгнанная с по... по... с позором от голубей, она вернулась к родным галкам, но те, от-вра-щённые её белизной, не признали в ней души род... ной... Самира устало уставилась на иллюстрацию слева на развороте. Читать было сложно, но когда она проговаривала слова вслух, становилось легче. Эти маленькие рассказы были очень интересными и не настолько сложными, чтобы прерываться на каждом слове. Пожалуй, это было единственное, что она могла здесь почитать и, что самое главное, понять. К тому же рисунки были красивые и хорошо помогали в понимании смысла. Самира захлопнула книгу и, прижав её к груди, завалилась на постель спиной, благодарная, что здесь никто не увидит её глупого поведения. Она ревностно охраняла эту книгу, прятала в сундуке, но чаще всего под подушкой. Она лишь надеялась, что лорд Робинавич не вспомнит о баснях и не потребует вернуть их назад. По крайней мере, не так скоро. Лорд Робинавич. Самира не знала, что о нём думать. Они встречались только за приёмами пищи, да и то всё время молчали. Он даже не пытался с ней заговорить. Оно понятно, вряд ли лорд захочет с утра пораньше или поздно вечером пытаться разобраться в её косноязычной речи. Она очень хорошо слышала свой собственный акцент, и он сам её раздражал. Английский самого лорда и даже его слуг звучал очень певуче, немного с придыханием. Их это странное «р» звучало очень изящно, не то что её, которое звучало так, будто тигр рычит. Поэтому она не могла его винить за нежелание с ней разговаривать или даже видеть её лишний раз. Однако где-то в глубине души ей всё же хотелось с ним поговорить, может, снова о его работе. Или об этих самых баснях. Она представляла, как лорд Робинавич, быть может, спросит её, что она почерпнула из этих текстов, а она, на идеальном английском, ответит ему и даже зачитает наизусть несколько строк, а он посмотрит на неё так же, как тогда у Беллмонтов, и скажет: «Хороший ответ». Самира ещё раз горестно вздохнула и перекатилась на живот, уставившись на одеяла и рассматривая вышивку. Она знала, что такого точно не случится. Он точно не захочет с ней поговорить. Лорд Робинавич всё время куда-то уходил, иногда даже не возвращался на обед. Самире было интересно. Лорд Беллмонт-старший, отец её жениха (ей пора бы уже перестать называть Райана своим женихом, ведь он мёртв), всегда занимался чем-то праздным, у него постоянно были гости. Иногда он, конечно, работал в кабинете, но Самира довольно слабо представляла, какая у лордов работа. Часто лорд Беллмонт уезжал в гости и пару раз ездил, кажется, в главный город, на какой-то приём. Но лорд Робинавич не принимал гостей, в доме всегда было тихо, он никуда не выезжал, по крайней мере, она не видела. Так чем же занимался такой богатый (она видела груши в сахаре за завтраком, конечно, он богат) лорд весь день? Ответ просился сам собой. Он работал доктором. Вряд ли же он сделал исключение только лишь для Беллмонтов. Наверное, пока она бездельничает и пользуется его добротой, он лечит других лордов или важных людей. Или даже лечит саму королеву или её семью. Самира непроизвольно мечтательно вздохнула. Медицина. Такая интересная, полезная. Когда Самира была младше, она видела умирающую женщину в одном гареме. Тогда она молилась Богу, чтобы женщина выжила, но этого не произошло. Однако к этой женщине (она была одной из главных в гареме) пригласили врача. Кажется, его звали как-то на «Джа», но девочка не помнила. Она помнила только то, что он бормотал что-то о ветре или воде и что каким-то образом женщина ушла без боли. Тогда её это поразило, что она даже спрашивала у матушки, может ли Самира тоже стать как господин Джа, за что, конечно, получила по рукам. Больше она не спрашивала, но всё время прислушивалась к любым знаниям об аюрведе, и когда кто-то заболевал, всё ждала, что позовут господина Джа, но он не приходил. Второй и последний раз она видела его два года назад, когда тот пришёл к её отцу, но тогда ей было всё равно. И вот после встречи с лордом Робинавичем медицина снова начала иметь для неё значение. Но и сейчас она не может её изучать. Горестно вздохнув, Самира снова повернулась на спину и уставилась в потолок балдахина. А потом какая-то жужжащая мысль, преследовавшая её на протяжении нескольких дней, начала обретать идею. Она перевела взгляд на дверь. Дело в том, что Самире было скучно. До безобразия. И это было странно. У Беллмонтов ей тоже было скучно, но она в основном жила просто ожиданием даты свадьбы и всякими светскими мероприятиями, на которые её выводили, как диковинную зверушку. Скука в Белл-Хаусе была безопасностью, гарантом того, что ты неинтересна и пока тебя не будут цепляться по поводу и без. Но здесь, в доме лорда Робинавича, скука была другой. Она была надоедливой, словно сама атмосфера поместья пыталась вытолкнуть индианку наружу и заставить чем-то заняться. Что-то узнать или выяснить. Не обязательно что-то полезное, но просто «что-то», только бы не прожигать драгоценное время зря. И вот наконец Самира почувствовала, что готова поддаться этому настойчивому зову. Медленно она сползла с кровати, поправила складки платья и подошла к двери. Она не знала, сколько она стояла. Но потом она открыла дверь и выглянула в тёмный коридор. Никого, только свечи отбрасывают тени на стены. До ужина было ещё пара часов, так что встретиться с лордом вероятность была маленькая, а на нижнем этаже была библиотека. Она видела её каждый раз, когда шла в столовую. Наверняка в библиотеке есть что-то о медицине, а может, даже сам экземпляр Аюрведы (откуда-то же лорд Робинавич знал об «огне», «воде» и «воздухе»). Девочка быстро выскочила в коридор и захлопнула дверь, словно боялась, что передумает. Окрылённая своей смелостью, она ускорила шаг и начала торопливо спускаться по лестнице, молясь, чтобы её глупые ноги не запнулись о юбки. Её план был идеален: она спустилась вниз, не встретила ни одной горничной или лакея, прошмыгнула почти незамеченной. Но была одна проблема, о которой она или забыла, или просто не подумала. Дом принадлежал лорду Робинавичу, он мог находиться в любом его месте в любое время, и то, что Самира сидела в своей комнате, абсолютно не значило, что лорд занимался тем же. Она почти пробежала последние несколько ярдов и очень неловко затормозила аккурат перед входом в библиотеку. Она должна была догадаться, что что-то не так: ведь библиотека была открыта. А значит, там кто-то был. И этим кем-то был, конечно: — Леди Самира?

***

— Леди Самира? — Робби медленно опустил книгу и взглянул на неожиданную вечернюю гостью. Он спустился в библиотеку всего около часа назад, просто чтобы немного выдохнуть. Он любил свой кабинет, правда, в конце концов, он сам его обустроил, но иногда стены и шкафы со склянками, бумагами и рецептами на него давили. Сегодня он взялся за труд Лоренца Фриза, который одновременно веселил его и заставлял тяжело вздыхать. Мало того что перевод на латинский и иврит был, мягко скажем, довольно посредственный, так его ещё и возмущал сам факт наличия иврита в этой книге. «Ну что понимают они в этом языке?» — мысленно ворчал он. Это была медицинская книга, и Джек бы наверняка неодобрительно на него посмотрел, если бы узнал, что на досуге Майкл после занятий медициной читает... медицину. Но Джека здесь не было, а был кое-кто другой. Самира смотрела на него, широко раскрыв глаза. Она была немного запыхавшаяся, словно бежала. Робби внимательно на неё посмотрел, а когда она не ответила, он забеспокоился и мягко спросил: — Всё в порядке? — Девочка на автомате закивала головой. Робби ещё раз оглядел. — Вышли прогуляться? Он искренне надеялся, что да. Его всё ещё волновало её затворничество, и он последние пару дней думал, как же с ней поговорить и не показаться навязчивым или странным. Больше, чем он уже есть. Возможно, вдруг подумал он, это и есть шанс с ней поговорить. Когда Самира начала водить глазами по комнате, словно ища пути отступления, он предложил: — Присядете? — Самира, не в силах ему отказать, на деревянных ногах подошла. Майкл хлопнул ладонью по креслу напротив него. Они замолчали, как и всегда, когда оставались наедине. Робби долго не мог придумать, как же ему разговорить девочку. Не придумав ничего лучше, он неловко спросил: — Как вы обустроились? — Самира резко кивнула, не смотря на него, и ответила: — Всё хорошо, милорд. — Вы ни в чём не нуждаетесь? — Нет, благодарю вас, милорд. Майкл тихо вздохнул и решил, что это всё, что он может. Он никогда не общался с детьми. Особенно с девочками. Они посидели ещё совсем немного, и Робби было уже собрался извиниться и уйти, как заметил нечто важное. Пока Робби сидел и предавался жалости к самому себе, Самира теперь сидела на кресле вполоборота и разглядывала страницу из книги Майкла, что была повёрнута по отношению к девочке вверх ногами. На столе у него лежал раскрытый Фриз, а чуть сбоку — такой же приоткрытый медицинский справочник, за правдоподобность которого Майкл не ручался. — Это Fasciculus Medicinae, — просто ответил он, чем заставил Самиру вздрогнуть от удивления, что её поймали за разглядыванием. — Чтиво довольно интересное, но не самое, скажем, правдивое. Хотите узнать, что написано? Самира снова деревянно кивнула, но Майкл принял это за хороший знак. — Довольно спорная книга с точки зрения медицины, — поплотнее цепляя очки на нос, начал он, беря книгу в руки и отлистывая совсем немного назад. Он не замечает, как Самира меняет положение, словно готовая слушать. — Здесь описано, что каждая система нашего с вами тела — есть своё созвездие. Телец, например, управляет головой, так что, если завтра у меня будет болеть голова — бык, вероятно, недоволен. — Он усмехнулся и продолжил: — Близнецы — это шея. Абсурдно, не так ли? Или вот, скажем, здесь опираются на цвет мочи, говоря, что если она красная, то в человеке преобладает sanguis , если прозрачная — то преобладает flegma . Конечно, здесь используется theoria quattuor humorum , о которой мы говорили с вами при нашей первой встрече, и это имеет место быть, однако же количество данных субстанций никак не зависит от цвета мочи больного. В моём университете нам говорили: sanguis, pituita, cholera e melancholia. Quattro elementi, quattro qualità, quattro umori. Secchezza e umidità, caldo e freddo si mescolano in noi in quella proporzione divina che dà la vita . Если нарушить пропорцию — e otterrai dyscrasis, cioè la malattia . Он окончательно перешёл в свою стезю и совсем не заметил, что Самира смотрит на него всё с большей обидой, которая сменяется смирением. Он рассказывал одну из лекций, что читали им в университете, но никогда ещё с таким рвением он не пытался объяснить что-то кому-то другому, тому, кто может его понять. Он так долго не говорил на этом языке, что, когда вдруг заговорил о медицине, то сразу вспомнил своё ученичество и не смог понять свою главную ошибку за сегодня вовремя. — Но важно помнить, что la dottrina degli umori не есть вечная истина. È un linguaggio descrittivo. È un modo di parlare без вскрытия. Он кончил свой рассказ и пытливо посмотрел на Самиру. Та сидела и смотрела на свои колени. Робби заподозрил неладное. — Всё в порядке, леди? Я утомил вас своими разглагольствованиями? — Всё в порядке, милорд, — ответила Самира тихо, всё также не смотря на него. — Я чем-то... — Он на мгновение замолчал и прокрутил диалог в уме. Боже, конечно. Sanguis, Flegma. Italiano. Дьявол! Итальянский. Он говорил на итальянском, а она, вероятно, не поняла ни слова. Он расстроенно на неё взглянул, мысленно умоляя, чтобы она на него посмотрела. — Мне так жаль, миледи, что поставил вас в такое положение... Эти языки для меня... они... Он не договорил, поскольку Самира резко встала со своего кресла и, скрывая глаза в тени чёлки, выдавила: — Всё в порядке, милорд, извинить меня, что я помешала. Увидеться... Увидимся на ужине. — Она правильно и с усилием произнесла последнюю фразу. Робби и сказать ничего не успел, как она стремительно вышла из библиотеки.

***

Глупая. Глупая. Глупая! Как она могла надеяться, что такой человек, как лорд Робинавич, действительно может её понять. Она была не его круга девушка. Она была глупая, тёмная, она даже на английском не разговаривала, не говоря уже об итальянском и латыни. Она была глупая, он это знал, и он это доказал. Она невероятно быстро поднялась на второй этаж и также быстро забежала в комнату, захлопнула дверь, снова отгородившись от внешнего мира, и, прижавшись к ней спиной, сползла вниз. В горле стоял комок, а глаза жгло. — Я кричу по-галочьи... А перья белые... Сказав это, словно убеждая саму себя, она уткнулась носом в колени и издала тихий всхлип. На ужин она не вышла.

***

На следующее утро Робби сидел перед своей пустой тарелкой и невидящим взглядом её рассматривал. Второй комплект посуды так и стоял нетронутым. На душе было паршиво, так бывает только тогда, когда совершил ошибку и знаешь, что сам виноват. — Sciocco, — прошептал он себе под нос, уперевшись локтями в стол и закрыв ладонями глаза. Потом он усмехнулся. Действительно, дурак. Даже пристыдить себя по-английски не может. — Милорд, — Джесси говорил аккуратно, словно Майкл мог рассвирепеть. Он мог, он был, но не на Джесси. На самого себя. — Мне... сходить за леди? — Нет, — тотчас ответил Робби тихо, а в душе снова отозвалось слово. Трус. Даже не может признать своё высокомерие лицом к лицу. — Нет, пусть отдыхает. Принесите ей завтрак в комнату. — Слушаюсь, милорд. — Джесси ответил и тихо удалился из комнаты. В столовой осталась тишина, как та, что преследовала этот дом долгие пятнадцать лет. Когда Самира была в помещении, даже когда молчала, комната словно наполнялась теплотой, принадлежностью, пусть и очень слабой. Сейчас этого не было, и в этом был виноват только сам Майкл и никто другой. Он прерывисто выдохнул и стиснул зубы. В голове мелькнула мысль, которую он попытался отогнать. Но она всё мелькала и мелькала, стучала в висках, словно набат: «Быть может, леди Самире Мохан стоило вернуться в Индию».