Ковчег

— Ещё раз вам говорю, Уильям, — устало, но всё так же отчаянно повторил Робби уже который раз за час. — Это не чума и не чёрная оспа. Это красная оспа. — Я никогда не слышал о красной оспе, — насмешливо ответил Сэтлтон, хотя было видно, что тот уже теряет терпение по напряжённым складкам около глаз. «А я никогда не слышал, как бог со мной говорит», — зло подумал Робби. — «Значит ли это, что Его нет?». Но, конечно, в ответ он сказал совершенно другое: — Varicella описал в Италии наш с вами коллега, ничего удивительного, что вы о ней не слышали, письма из-за моря идут долго, — скучающе и немного злорадствующе усмехнулся Робби, намекая, что Сэтлтон настолько закостенел в своём знании, что даже не интересуется, какие там знания приобретены за пределами не то что Англии, Лондона. Робби увидел, как побагровел лоб Сэтлтона. — Но я имею лицензию, точно такую же, как и вы. И я со стороны своего богатого опыта, а это без малого почти двадцать лет, могу сказать, что это всего лишь красная оспа, абсолютно безопасная, хоть и до жути неприятная, разновидность того заболевания, которого вы так боитесь. — И всё-таки, вы, милорд, лиценциат, — парировал Сэтлтон, его голос был глух из-за маски. — А я феллоу, и не вам решать, что делать. — Я первый прибыл в этот приют лечить, — попытался возразить Робби едва не сквозь зубы. Он не думал, что Сэтлтон опустится так низко, чтобы упоминать и защищаться неполным членством самого Робби в Коллегии. — Доктор Харрис пришёл за мной. Вопрос о нахождении доктора Харриса мгновенно отпал. Робби теперь мог понять, почему дети его не любили. Самое глупое было то, что когда Харрис сбежал в Коллегию, ни у одного из детей не проявилась сыпь. — Что-то вы не очень торопились, — пробормотал Робби, потирая уставшие глаза и сжимая переносицу. Его задача была не пустить Сэтлтона поджигать приют сразу, как только тот выйдет. Но была проблема. Робби действительно не был полноправным членом Коллегии, а назывался лиценциатом, поскольку не получил образование в Англии. До тех пор, пока два врача из Коллегии не придут к единому решению, или если не будет большого перевеса голосов, исполнение приговора откладывалось. Но это работало только в том случае, если у докторов были равные звания. Робби был лордом по праву рождения, был выше Сэтлтона в социальном плане (хотя тот никогда не проявлял должного уважения), но как врач он всё ещё был на порядок ниже проклятого Уильяма Сэтлтона. Миссис Уиллоу стоически наблюдала разворачивающийся вот уже час диалог. Она больше не пыталась воззвать к их благоразумию. Да и не могла она ничего сказать, она была просто управляющей. — Хватит с нас этого разговора, милорд, — фыркнул Сэтлтон, наклоняясь в кресле. — Вы не имеете права голоса в данном случае. Моё слово тяжелее вашего. Мы просто теряем время. — Да снимите вы проклятую маску, — в сердцах сказал Робби и даже не почувствовал стыда. — Ни черта не слышно, что вы там говорите. Сэтлтон вздохнул от возмущения, но маски так и не снял. На секунду повисла гнетущая тишина, но Робби её не заметил, лихорадочно соображая, что бы он мог противопоставить этому невозможному человеку. Затем он увидел, как Сэтлтон стал вставать с кресла, и единственное, что успел придумать Робби, это резко сказать: — А если вы ошибаетесь? — Что простите? — медленно повернувшись, спросил Сэтлтон. — Я сказал: — Робби тоже поднялся на ноги, собираясь по крайней мере физически перекрыть вход, а миссис Уиллоу подобралась, видимо, готовая разнимать докторов в случае чего. — А если вы ошибаетесь? Хоть на секунду, на мгновение представьте, что это не чёрная оспа, а вы ошибаетесь. И тогда вы заколотите досками здание с тремя десятками безгрешных душ, обрекая их на смерть не от болезни, но от голода. Вы сможете ответить перед Коллегией? Перед её Величеством? А перед Богом? — Не говорите мне про Бога, Робинавич, — прошипел Сэтлтон, выделяя звучание его фамилии, и теперь его было слышно отчётливо даже из-под слоёв ткани. — Не берите грех на душу, Уильям, — настойчиво пробормотал Робби. — Не позволяйте чужому суждению и собственному страху решать судьбу других. Взгляните сами. Три дня — этого хватит, чтобы даже самые поздние признаки появились, а красная сыпь начала чернеть. Мы закроем приют на эти дни, нам хватит еды. Посмотрите сами. — И если вы ошиблись? — с сомнением спросил Уильям. — Тогда я лично помогу вам, — с тяжестью на сердце ответил Робби. Сэтлтон долго молчал, но потом зло посмотрел на Робби и выплюнул: — Три дня, Робинавич, это всё, что у вас есть. — Мы, врачи, работаем с тем, что есть.

***

Три дня. Всего ничего. Робби знал, что он прав, знал, Сэтлтон тоже догадывается, что он прав. Сэтлтон не был глупцом, как иногда Робби того хотелось. Наоборот, Сэтлтон был хорошим врачом, мог выжать из тех скудных знаний, что преподавали в Англии, что-то полезное. Скорее Робби злил тот факт, что при всех своих способностях Сэтлтон не хотел раздвигать границы своих знаний, до жути был привязан к своим бумажкам и галленовским свиткам. А потому, как бы Робби ни уважал его ум, они навсегда останутся... Ну, он не назвал бы их врагами, но, скажем, неприятелями точно. Сейчас шёл первый день. Как и было договорено, двери приюта закрыли, они могли питаться только тем, что оставалось в запасах. Также запрещалось передавать письма и вообще хоть что-то из приюта во внешний мир, а потому Робби даже не мог отправить записку домой и узнать, как там дела. Он вместе с миссис Уиллоу еле уговорили Сэтлтона не прибивать к двери красный крест. Здание погрузилось в томительное ожидание. Хотя дети, похоже, не сильно заметили разницы, за тем лишь исключением, что их не пускали гулять и заставили чаще молиться. Старшие, конечно, беспокоились больше, но вопросов пока не задавали. Пожалуй, Робби был ещё кое-чем обеспокоен. Он знал, что от самой красной оспы умереть невозможно, но вот от жара, например, вполне. По какой-то причине, чем старше был ребёнок, тем тяжелее было течение. Малыши, которых Робби осматривал и у кого появились первые симптомы, уже все покрылись корочками на местах пятен и радостно бегали по своим комнатам. Но подростки мучительно лихорадили, не желали есть, не вставали с постелей, а некоторые расчёсывали кожу, что очень сильно беспокоило Робби. — Взгляните, доктор, — фыркнул Сэтлтон, всё также говоря через маску, а глаза его с опаской бегали по мальчику, которого они оба сейчас осматривали. — Это ли не прямое доказательство, что вы неправы. Робби смолчал, не позволяя себя отвлекать. Он сейчас осматривал внутреннюю поверхность щёк и языка очень угрюмого на вид подростка. Хотя, наверное, Робби бы тоже был угрюм, если бы во рту образовались пузырьки, на вид довольно болезненные. — Вы слушаете меня, доктор Робинавич? — переспросил Сэтлтон недовольным тоном, но Робби сидел к нему спиной, а потому не обращал на него внимания, просто что-то утвердительно промычал. Потом он порылся в своей сумке и вынул оттуда тканевый мешочек. Интуиция заставила его взять с собой в Лондон, и он был ей благодарен. Он высыпал содержимое себе на руку. Сушёные анисовые звёзды, обычно используются как приправа к вину, но также, если пожевать их, вызывают странное ощущение во рту. Он размочил их в холодной воде, а потом дал своему пациенту и сказал: — Жуй, но не глотай. — Мальчик с подозрением на него посмотрел и замотал головой. Робби не поменялся в лице. — Знаю, неприятно, жуй. Сэтлтон что-то снова проворчал, но, к его чести, не мешал. Мальчик недовольно покривил губы, но потом взял-таки звёзды и начал их методично пережёвывать. Он делал это всего минуту, а потом Робби велел выплюнуть их в чашку. Потом все, кто находился в лазарете, а это были Сэтлтон, миссис Уиллоу и Амелия, с ужасом наблюдали, как Робби протирает свои перчатки белым вином для причастия, а затем совершенно спокойно начинает прямо пальцами сдирать пузырьки со щёк, языка и нёба под недовольное шипение подростка. — Что это за ужас вы делаете, милорд? — промямлила испуганная Амелия. — Пузырьки от красной оспы во рту отличаются от пузырьков от чёрной. Чёрные оспины вызывают язвы и жуткие раны во рту. Красные очень быстро лопаются обычными движениями, — объяснял Робби, не смотря на собеседников. — И в целом не вызывают ничего, кроме боли и вынужденного голода. Вероятно, многие старшие дети не хотят есть именно из-за этого. — Он посмотрел на мальчика. — Больно? Тот удивлённо помотал головой. — Значит, анисовые звёзды работают, — удовлетворённо кивнул Робби, вытирая перчатки тряпкой и снова протирая их вином. Он посмотрел на Уиллоу и Амелию. — Выявите всех детей с пузырями во рту, будете после каждого приёма пищи давать полоскать рот тёплой водой с солью. Кормить тёплыми бульонами, жидкими кашами, ничего твёрдого. Можно давать холодную воду и молоко. Холод немного облегчит боль. — А что насчёт этих ваших звёзд из аниса, почему не продолжать давать их жевать детям с болью? — сварливо заметил Сэтлтон. — Анисовые звёзды притупят боль, а потом вызовут рвоту или апоплексию, — он позволил им переварить сказанное, а после добавил как-то невесело улыбнувшись: — Ну, и у меня их мало.

***

Столь радикальный метод немного помог, и дети, которым Робби вручную убрал пузырьки, смогли есть слизистые супы и каши. И даже Сэтлтон не мог не признать, что это было достаточно эффективно. Робби таскал его с собой к каждому ребёнку, которого проверял, и абсолютно не обращал внимания на ворчание коллеги и его возмущение. Согласился на три дня? Будь добр три дня отработать. Робби пока ничего не предпринимал в отношении температуры, надеясь, что дети переборят её сами, но надежды его угасали с каждым часом. Шёл второй день, они вновь собирались обходить детские комнаты. Если быть откровенным, Робби почти не покидал детской части приюта, разве что обедал, как выдавалось время. Он никак не мог усидеть на месте, настойчивое желание поскорее вернуться домой зудело под кожей, а отсутствие новостей оттуда ещё больше его нервировало. Жители приюта могли выходить подышать воздухом разве что только во внутренний двор. Робби пытался разглядеть Луи, который наверняка дежурил под закрытыми воротами приюта с утра до ночи, но забор был высокий. — Вы в порядке, милорд? — обеспокоенно спросила Амелия, вырвав его из размышлений. Она поставила перед ним кипячёную воду с мёдом и взглядом извинилась за столь скудное питьё, но вместе с тем говорила, что от эля и вина, мол, сам отказался. — Да-да, — пробормотал он, сонно потирая лицо. — Почему спрашиваешь? — Вы выглядите немного... — она поводила глазами по столовой, в которой они сейчас находились, в поисках человека в плотной чёрной одежде. — ...Нездоровым. — Нет, — поспешно сказал Робби, чем напугал служанку. — Извините. Нет-нет, я в порядке, просто... Просто устал. Прошу меня простить. Он залпом выпил воду с мёдом и отправился в свои комнаты. Он надеялся, что это ничего, что он просто устал. К его величайшему недовольству, в главном коридоре он столкнулся с Сэтлтоном. Тот, конечно, не преминул завести разговор: — Куда это вы так несётесь, милорд? Пожар где? — насмешливо спросил он. — Доброе утро, доктор Сэтлтон, — буркнул Робби, стараясь быстро придумать способ просочиться своим телом в шесть футов мимо другого. — Извините, я кое-что забыл в своей комнате. — Вы как-то странно выглядите, — странно пробормотал Сэтлтон, наклоняясь ближе и прищурив глаза. — С вами всё в порядке? — Да, благодарю, прошу прощения, мне надо в свою комнату. Робби не позволил более себя задерживать и довольно грубо протиснулся в узком коридоре мимо Сэтлтона, оставив того подозрительно смотреть ему в след. Забежав стремглав в комнату, Робби сразу подошёл к маленькому и чуть грязному зеркалу, что висело на стене. Спасибо, что хоть было, они довольно редки в небогатых домах. У самого Робби их было всего несколько: у него, одно у слуг и ещё одно он додумался заказать в комнату Самиры. Он посмотрел на своё отражение. Да, ничего удивительного, что даже Амелия заметила, что что-то не так. Глаза были красные, немного воспалённые. Кожа лица была бледная, потная. Борода взъерошена, волосы уложены наспех. Шен бы его увидел — удавил бы, чтобы не позорился. Робби медленно прикоснулся тыльной стороной ладони к щеке, а потом приложил ко лбу. Тёплый, но совсем чуть-чуть. Ничего критичного. Пока. Робби снял свою рубаху и рабочий дублет и стал методично осматривать свою голую кожу, всячески рассматривая себя в зеркало. Слава Богу, на животе, груди и шее не было ни пузырей, ни пятен. И если Всевышний хоть сколько-нибудь благосклонен к рабу своему — их не появится. В немного подавленном состоянии Робби вернулся в детскую часть приюта. До обеда они осматривали детей с Сэтлтоном, несколько раз ещё раз повздорили. Но долго заниматься праздными вещами вроде споров им не пришлось. Один из подростков, который всё никак не мог перестать чесаться, судя по всему, занёс в разодранные язвочки на плече какую-то дрянь, и та загноилась. Робби хотел надеяться, что гнойник пройдёт сам, но через пару часов понял, что нет, поскольку жидкое содержимое пузыря не сочилось, а зрело внутри. Итак, Робби принял решение. Вскрывать. Миссис Уиллоу не была довольна этой идеей, но здесь даже Сэтлтон был на стороне Робби. Без вскрытия гной пойдёт глубже, и тогда не поможет уже ничто. — И кто же будет вскрывать? — напряжённо спросила Уиллоу. — Приют закрыт, мы не можем вызвать хирурга. Сэтлтон хмыкнул, как бы соглашаясь. Он сам гнойники не вскрывал, поскольку хирургом не являлся и делать это попросту опасался. — Я буду, — как всегда спокойно ответил Робби. — Вы не хирург, Робинавич, — фыркнул Сэтлтон, на что Робби приподнял бровь и развёл руками: — У нас есть варианты? — Сэтлтон не ответил, а Робби повернулся к миссис Уиллоу и протянул ей свои перчатки. — Возьмите уксус, смешайте с самым креплёным вином, которое найдёте, и окуните туда мои перчатки. Уиллоу покорно взяла перчатки, смотря на них очень странно. Должно быть, её напрягал тот факт, что Робби прямо в них убирал пузыри. — Чем резать-то будете? — насмешливо фыркнул Сэтлтон. — Столовым ножом? — Да хоть бы и ножом, — фыркнул Робби, но полез в свою сумку. — Но у меня есть кое-что получше. Он вынул чёрный футляр из кожи, а из него — не очень длинный, но острый на вид нож, лезвие которого почти не отражало свет из окон. Сэтлтон с плохо скрываемым удивлением раскрыл глаза. Робби протянул нож той же Уиллоу. — Как и перчатки, но в другую чашку. — Потом он повернулся к Амелии, что до этого молча ждала распоряжений. — Амелия, будь добра, перестели постель, разшторь окна, зажги свечи в лазарете, выведи других оттуда. Томаса напои крепким элем, резать будет больно, надо снизить чувствительность. — Хорошо, милорд, — испуганно пробормотала она и, поклонившись, убежала. — Плохо это закончится, — буркнул Сэтлтон с каким-то странным выражением в глазах, смотря на нож в руках миссис Уиллоу. Потом он вдруг сказал: — Не знал, что у вас есть инструмент. — Вы многого не знаете, — ответил ему Робби и вышел из кабинета настоятельницы, в котором и вёлся разговор. Чтобы перчатки и нож должным образом продезинфицировались, нужно было минимум полчаса, а пока Томас хоть чуть-чуть успокоится и эль подействует, пройдёт и того больше времени. Робби не хотел давать мальчику опий, поскольку спутать дозировку было очень легко. Может, для взрослых подобрать дозу было не так уж и сложно и Робби хорошо её запомнил, но дети всегда отличались от взрослых, а потому он предпочитал не рисковать и выбрал алкоголь. Обезболивание хуже, но последствий меньше. Ещё вызывали опасения условия, в которых будет проходить вскрытие гнойника. Он бы хотел быть в знакомом Питте, где есть хороший высокий стол, свет и чистота. Рассеянно думая о том, как будет проходить операция, он не заметил, как дошёл до самого конца детского крыла и оказался прямо перед дверью девочек Кинг. Почему ноги привели его сюда? Неловко потоптавшись, он всё-таки принял решение и аккуратно постучал кончиками пальцев. Сначала было тихо, потом раздались тихие настороженные шаги и послышался нервный голос Мелиссы: — Кто там? — Это... это доктор Робби, — немного смущённо сказал он. Он уже начал придумывать оправдание, по какому мог постучаться в их комнату, но дверь открылась, чем очень его удивила: — Привет, доктор Робби, — Мелисса выглянула из-за двери и улыбнулась. — Заходите. Улыбнувшись в ответ, он зашёл в комнату и аккуратно притворил за собой дверь. Неловко оглядевшись, он присел на единственный стул, что стоял в комнате, а потом начал осматривать помещение. В нём, разумеется, ничего не изменилось. Он взглянул в сторону постели Бэкки. В этот раз она сидела, завернутая в одеяло, но теперь лицом к комнате. Она смотрела вперёд, и не было известно, видит ли она что-нибудь перед собой. Она что-то тихо напевала себе под нос. Робби надеялся, что не слишком сильно вмешивается в её пространство. — Извините, доктор, кажется, у нас нет ничего, чтобы предложить вам выпить, — извиняющимся тоном пробормотала Мелисса, присаживаясь на кровать к сестре. — Не беспокойся об этом, Мелисса, — примирительно сказал Робби, помотав головой. — Я просто зашёл узнать, как ваши дела. — О, просто Мэл, пожалуйста, — снова попросила она, а потом начала с удивительной точностью описывать их положение дел. — Всё в порядке, на Бэкке не появилось пятен и пузырей и даже жара не было, так что я полагаю, что всё в порядке. — Как она питается? — Ей не нравятся каши странной текстуры, но она понимает, что это для её здоровья. О, ей нравится молоко, хоть мы и не очень часто его получаем. — Почему нет? — нахмурился он. — Ну, я приношу еду сюда, потому что в большом зале очень шумно, и я обычно не успеваю к тому моменту, когда молоко заканчивается. — Разве не няньки должны носить вам еду, если вы больны? — Нет, — просто ответила Мэл и на секунду прищурила глаза, словно пыталась что-то разглядеть на лице Робби, но, кажется, не смогла. Робби вздохнул и решил подумать об этом позже. — А ты как, Мэл? Как себя чувствуешь? Пятна, жар? — Пятна почти все высохли и начали отваливаться. Ну, осыпаться. Жара нет, всё в порядке, — отчиталась она и наклонила голову, смотря на него. — А вы как себя чувствуете, доктор? — Я? — он удивлённо приподнял брови. Неужели он так плохо выглядел, что даже Мэл заметила, что с ним что-то не так. Хотя, если она такая же, как Пауль, то ему, вероятно, не стоило удивляться. Такие, как Пауль и Мэл, очень наблюдательные по своей природе. Мэл кивнула на его вопрос. — Я просто немного устал и всё. Плохо сплю. — Мы тоже, — призналась со смущением девочка. — Я подкладываю тряпки в оконные щели, и это помогает, но шум всё равно слышно, особенно... Она не договорила, поскольку комнату сотряс громкий звон колокола. Снова время обеда. Бэкка вдруг всхлипнула и с хныканьем закрыла уши руками, но не похоже, что это возымело сильный эффект. Робби мог её понять, от этого звона даже у него время от времени болела голова. Мэл с грустным выражением лица прижимала к себе сестру, стараясь её успокоить, но не давя. Робби видел, что старшая сама хотела, чтобы этот проклятый звон прекратился. Наконец, спустя, кажется, вечность, это произошло, и комната погрузилась в блаженную тишину, но Бэкка всё ещё беспокойно мотала головой и хныкала. Сейчас даже самый тихий звук мог принести ей страдания. Недолго думая, Робби встал со стула и под недоумевающий взгляд Мэл взял со стола свечу, потом вышел в коридор, быстро зажёг свечку от большой свечи в коридоре и вернулся обратно. Потом он вытащил свой чистый льняной платок из кармана и с тихим треском разорвал его на две части. Звук не понравился Бэкке, и она снова захныкала. Робби свернул две части платка в турунды и начал капать на них воском со свечи. Когда они слегка затвердели и приняли постоянную форму, он взял их в обе руки и подошёл ближе к девочкам. Робби присел на корточки перед Бэккой и начал тихо объяснять: — У меня был друг в молодости, он тоже не любил колокольный звон, он научил меня способу, которым можно приглушить звуки. — Он поймал страдающий взгляд Бэкки, посмотрел на Мэл и показал обеим турунды с воском. — Ткань, пропитанная воском, закупоривает уши и приглушает самые жуткие звуки, в них очень хорошо спать. Он подождал, пока Мэл посмотрит на Бэкку, потом сожмёт её плечо и медленно кивнёт. Он улыбнулся и, аккуратно убрав волосы Бэкки, вставил комочки ткани в каждое ухо, предупреждая каждое своё действие словом. Кажется, способ помог: Бэкка успокоилась, а Мэл выдохнула и поблагодарила его. — Ну вот и всё, спасибо за компанию, но мне пора. Мне нужно... заняться кое-каким делом, — он сказал это и повернулся, чтобы уйти. Мэл его окликнула: — Вы вернётесь? — Я увижусь с вами позже, чтобы ещё раз проверить, — он кивнул, убедился, что сёстры его поняли, и, махнув рукой, открыл дверь. В двери он столкнулся с женщиной, которую до этого не видел. Он во все глаза на неё уставился. Она была ниже его, с чёрной кожей и тёмными, очень коротко стриженными волосами. Одета она была в бордовое платье няньки. Она смотрела на него с подозрением и даже какой-то угрозой. — Добрый день, мисс, — поздоровался Робби. — Добрый, милорд, — женщина присела в реверансе, так и не спустив с него взгляда. — Мисс Коллинз! — радостно поздоровалась Мелисса. Женщина, Коллинз, немного улыбнулась, потом ещё раз с подозрением взглянула на Робби и вошла в комнату, довольно грубо захлопнув дверь перед его лицом. Робби ещё немного с удивлением смотрел на закрывшуюся дверь, не зная, как ему реагировать. Увидеть женщину с таким цветом кожи в Лондоне было делом довольно особенным. Не то чтобы он думал, что все тёмные люди живут в его доме, но всё же. Поняв, что он уже долго смотрит на дверь, Робби встряхнулся и ушёл. Было время оперировать.

***

Как Робби и просил, Амелия прибрала лазарет, сменила простыни, зажгла свечи, и теперь в помещении было ярко, что было на руку Робби. Томас со страхом смотрел на докторов и притаившихся позади нянек. Робби понимал, что подросток боится, он бы тоже боялся, если бы ему собирались вскрыть гноящийся пузырь на плече. Взгляд Томаса был немного расфокусированным, должно быть, эль уже затуманил рассудок. Робби поставил чашу со своими перчатками и ножом рядом на стул, потом велел принести ему самые чистые отрезы ткани, которые есть. Судьба была благосклонна, и у них имелись чистые простыни, ещё не использованные. Под возмущения нянек и миссис Уиллоу он расстриг простыни на мелкие отрезы ткани, всего в полдюйма шириной и длиной дюймов в шесть. Приготовив всё выше перечисленное, он также сказал принести ему мёда и подогреть его. Потом он повернулся к застывшему сзади Сэтлтону и серьёзно на него посмотрел: — Вы будете мне мешать? — он спросил это чётко, без обиняков. Тут он не мог позволить Сэтлтону вмешаться, когда тот вздумает. Сэтлтон долго на него смотрел, а потом презрительно фыркнул: — Если что-то случится, не я буду нести ответственность, так что нет, я не буду вмешиваться. Робби лишь ещё раз внимательно посмотрел в глаза Сэтлтона, а потом молча развернулся к ребёнку. Он мягко на него посмотрел, а потом протянул ему отрез крепкой кожи. — Зажми в зубах. — Когда ребёнок непонятливо на него посмотрел, Робби пояснил, ничего не скрывая: — Мне нужно будет прорезать пузырь с плохой кровью на твоём плече, Томас. Будет больно, не буду врать. Очень. Но если мы это не сделаем — грязная кровь загрязнит всё твое тело, и ты умрёшь. Сэтлтон с миссис Уиллоу возмущённо что-то кудахтнули, видимо недовольные, что он расписал пациенту столь жестокие перспективы, но Робби предпочитал не врать пациентам. К тому же под страхом смерти Томас вполне согласится на операцию. Подтверждая его слова, Томас закивал и зажал в зубах отрез кожи. — Амелия, — подозвал Робби, и та быстро подошла. — Держите голову Томаса отвёрнутой, мне нужен большой угол. — Потом наклонился к уху служанки и прошептал только ей: — И так Томас не будет смотреть, будет легче. Амелия стоически кивнула. Робби, к всеобщему удивлению, вытащил из своей сумки кожаный потёртый фартук, нацепил его. Закатав рукава, он вытащил из кармана фартука белую льняную маску с тканевыми завязками, что завязывались на затылке, плотно закрепил на лице, прикрыв нос и рот, затем повторил то же со своими очками, предварительно их протерев. Он слышал, как Сэтлтон фыркнул, пробормотав что-то про лицемерие, на что Робби не смолчал и довольно холодно ответил: — Я ношу маску не потому, что боюсь заразы, а потому что не хочу дышать гнилой кровью. И не хочу, чтобы, если гной брызнет, а он брызнет, он попал мне на лицо. Робби плеснул белого вина на плечо мальчика, который вздрогнул от прохлады. Потом Робби сунул руки в чашку с перчатками и прямо в чашке, в жидкости, их надел. Перчатки прилегли плотно, и, хотя пахли уксусом и старым вином, были готовы к работе. Затем Робби взял маленькие белые кусочки ткани, промазал мёдом и свернул в такие же турунды, как у сестёр Кинг накануне. Потом, глубоко вздохнув, он вытащил из другой чашки свой нож. Не позволяя себе медлить, он крепко взял мальчика чуть выше локтя, зафиксировал руку и одним ровным и чётким движением разрезал гноившийся пузырь. Он слышал, как миссис Уиллоу перекрестилась и отвернулась. Вместе с движением ножа воздух разрезал душераздирающий детский плач. Не тот, который издают совсем младенцы и маленькие дети, а тот, который звучит только из уст уже почти взрослых, всё понимающих, но ещё нуждающихся в защите подростков. Амелия прижимала к своей груди голову плачущего мальчика и пыталась его успокоить, хоть и сама, кажется, была на грани слез. Это ужасное чувство беспомощности, которое так ненавидел Робби, сейчас отражалось на её лице. То чувство, когда ты слышишь, как плачет ребёнок, но ничего не можешь сделать, чтобы это прекратить. Упрямо сжав зубы и мысленно умоляя мальчика потерпеть ещё немного, Робби схватил чашку, в которой ещё оставался раствор от его ножа, поднёс её ближе, надавил пальцами на край раны и стал выдавливать гной прямо в чашку. Запах был не из приятных, но маска довольно эффективно его скрадывала. Томас заплакал ещё громче. Мучительные тридцать секунд Робби не ослаблял давление пальцев, стараясь выдавить максимальное количество гноя. Когда содержимое раны стало становиться красным, Робби понял, что, кажется, всё чисто. Он бросил нож в чашку из-под перчаток, схватил большой кусок чистой ткани и с силой прижал её к ране, пытаясь прекратить кровотечение. Мальчик продолжал заливаться слезами. Робби тем временем ещё плотнее подержал ткань несколько секунд, радуясь, что не пришлось резать глубже и кровотечение поверхностное. Затем он отбросил ткань куда-то в сторону, снова сполоснул свои руки в перчатках вином, вытащил пинцет, что также был в кармане фартука, окунул его в вино, а потом подцепил им турунды с мёдом и стал запихивать их в рану прямо пинцетом. Томас залился новой порцией слёз. Затем Робби положил на рану сверху ещё несколько чистых салфеток, вновь с силой придавил и уже начал быстро и крепко заматывать их длинным белым отрезом. Закончив с повязкой, он сдёрнул с себя перчатки, кинул их к ножу, вытер руки тряпицей и начал поглаживать заикающегося и захлёбывающегося слезами Томаса по спине, приговаривая: — Ну вот и всё, всё закончилось, ты молодец, ты очень храбрый, молодец. — Он продолжал шептать какие-то заверения, теперь приглаживая волосы Томаса. — Прости меня, я знаю, больно, прости. Ты молодец. Они вместе с Амелией накрыли мальчика одеялом, дали ему снова сладкого эля, а затем уложили в кровать. Он делал это, не замечая удивлённых взглядов нянек и шокированного взора Сэтлтона. — Ну вот, поспи, храбрец, — пробормотал Робби, ещё раз погладив уже успокоившегося Томаса по волосам. Мальчик ещё пару раз всхлипнул и провалился в беспокойный сон. Робби тяжело выдохнул, смотря на беспорядок, который остался после операции. Обычно этим занимался Джесси или кто-то из горничных, но тут ему придётся сделать всё самому. — Это было... — начал Сэтлтон, но Робби его перебил, тем не менее говоря тихо, чтобы не разбудить Томаса. — Это было отвратительно, ужасно. — Он с горящим взглядом посмотрел на Сэтлтона. — Но это также было необходимо. Сэтлтон, видя взгляд Робби, не осмелился сказать что-то ещё, а Робби остервенело принялся убирать беспорядок, не заметив, как из-за коридора за ним наблюдает темнокожая женщина в бордовом платье.

***

После этого, надо сказать, довольно тяжёлого действа, Робби просто хотел немного прилечь и привести мысли в порядок. Он делал много подобных операций, но ему это никогда не нравилось. Ещё бы ему нравилось резать людей. Однако же его скорее вымотал тот факт, что пациент его был ребёнком, а не взрослым, даже младше Самиры. Мысли его снова вернулись к девочке, что ждала его дома и, он позволил себе немного эгоистично надеяться, не находила себе место от беспокойства и, быть может, совсем немного скучала. Её день рождения будет в конце следующей недели. Он, конечно, уже распорядился кое-что подготовить, но всё-таки перспектива застрять на три дня в приюте в Лондоне довольно сильно подпортила его планы. Время близилось к вечеру, второй день подходил к концу. У Робби не было сил встать и пойти на ужин. Кажется, его начинало немного лихорадить, а голова кружилась. Он всё также пристально просмотрел своё тело, но не нашёл сыпи. Значит, он просто переутомился. — Пожалуй, закрою Питт по возвращении на пару дней, — устало пробормотал он самому себе, потирая воспалённые глаза рукой и пытаясь сморгнуть метафорический песок. Чуть запрокинув голову назад, он встретился взглядом с печальными глазами распятого Иисуса, что висел на стене над изголовьем его кровати. Они смотрели друг на друга долго, но Робби, конечно, отвёл взгляд первым. Избавил его от возможности анализировать своё поведение звон колокола, что зазывал всех на ужин. Сначала Робби, конечно, не собирался идти, но потом в памяти всплыл рассказ Мелиссы о том, что Бэкке нравится молоко, но она никогда не успевает его получить. Недолго думая, он немного тяжело поднялся с кровати, слегка пошатываясь подошёл к зеркалу и как мог привёл себя в подобающий вид. Затем он вышел в коридор и, как вор, тихо и быстро прошёл по нему в сторону большого зала. Шанс столкнуться с Сэтлтоном был мал, поскольку тот выбрал комнату максимально дальнюю от лазарета, но Робби не собирался рисковать. В зале ещё только собирались дети, о чём-то переговариваясь и веселясь. Их не так уж сильно волновали тяготы их существования. Взгляд его поймал каштановую голову Шарлотты, о которой Робби только недавно узнал неприглядную правду. Теперь он с трудом мог относиться к ней как к своей пациентке, а не жестокой девчонке, что издевается над другими. Право же, не стоило ему узнавать что-то о людях, которых он лечит. Усилием воли заставив себя отвести взгляд, Робби взглянул на ряды столов. Они пока были пустые, дети схватили свои деревянные и преступно маленькие чашки и выстроились в рядочек, ожидая, пока нянька нальёт им. Кажется, сегодня это была похлёбка, Робби принюхался и поморщился: да, из свинины. Хорошо, что сегодня он откажется от еды, как делал всегда, когда проводил гнойные операции. Едкий запах уксуса и отвратный запах гноя ещё какое-то время будут его преследовать. Вздохнув, он подхватил две мелкие миски и очень неловко встал в детскую очередь. Малыши похихикивали над его несуразно большим ростом, в то время как детские головы едва ли доставали ему до груди. Немного покраснев, Робби с достоинством выстоял очередь и сурово посмотрел на няньку, которая с подозрением взглянула на две чашки в его руках. — Придержите ещё две кружки молока, будьте добры. — Зачем, милорд? — сварливо спросила она. — Я должен отчитаться? — миролюбиво спросил он, прищурив глаза. Нянька замотала головой и послушно налила молоко из кувшина в деревянные кружки. Робби неловко застыл, не зная, что делать. Ему не хватало рук, он не смог бы донести две порции еды до дальней комнаты. Взгляд его вдруг зацепился за только что вошедшую фигуру в бордовом платье. Вот кто ему поможет. — Мисс Коллинз, — повысив голос, он попытался привлечь внимание женщины. Он не заметил, как перешёл на довольно лёгкий тон. Это было естественно, ведь он почти каждый день общался с людьми такого же цвета кожи, как у неё, и не так уж сильно удивлялся её присутствию, в отличие, похоже, от остальных. Это сработало, и женщина изумлённо на него посмотрела. Он кивнул ей в знак приветствия и подозвал ближе. Не желая, видимо, привлекать излишнее внимание, она подошла ближе, и он был уверен, почти прошипела: — Чего вам угодно, милорд? — Не обращая внимания на её недружелюбный тон, он протянул ей чашку с похлёбкой и кружку молока. Она взяла их бессознательно, всё также непонимающе смотря на Робби. Тот благодушно объяснил: — Я тут решил отнести еду в комнату к мисс Мэл и мисс Бэкке, но у меня, понимаете ли, рук не хватает. Я подумал, что вы можете мне помочь. Он посмотрел на неё в надежде, что она согласится. Её тёмные глаза подозрительно его рассматривали, но в конце концов она медленно кивнула и ответила: — Я как раз собиралась сделать то же самое. — Вот и славно, поможем друг другу. — И под удивлённые взгляды находящихся в зале он направился к выходу, уверенный, что Коллинз идёт за ним. Они шли в довольно неловком молчании, но Робби не так уж часто общался с женщинами, если быть совсем откровенным. Ну, он общался с Даной, но это скорее Дана заставляла его общаться с ней, он мог просто покорно слушать. — Так вы, похоже, хорошо знаете леди Мэл и леди Бэкку. — Леди? — она резко посмотрела на него. — Они не леди. — Амелия сказала, что они дочери военного, а значит леди, — возразил Робби, сдвинув брови. — Вечно вы так, лорды, мыслите только кровными узами, — она невесело фыркнула. — Едва ли их статус дочерей военного помог им здесь. — Я не говорю, что он им помог, я просто констатирую факт: они леди по праву рождения. — Как я и сказала, «по праву рождения», милорд. Не похоже, что вы видите в них что-то большее, чем знатных девочек, которые не заслужили своей участи в этом месте. — Последнюю фразу она произнесла с ядом, а Робби даже отодвинулся, но разговор, который уже начал перерастать в спор, не прекратил: — Так вы считаете, что они заслужили то, как с ними обращаются? — он спросил с возмущением. — Нет, — отчеканила она. — Они не заслужили, но если вы будете называть их по их титулам здесь — станет хуже. Вы уедете через день и не вернётесь, а они останутся здесь, и то, что лорд проявил к ним благосклонность, сделает их жизнь ещё хуже. Робби замолчал, хотя в душе хотел возразить, что, конечно, он вернётся. Но потом остановился и поразмыслил, откуда в голове появилась такая идея. Вернуться. Вернуться куда? Зачем? Ещё раз проверить приют и сестёр? Но все уже будут здоровы. У него не будет повода. Секунду, повода? Ему нужен повод, чтобы приехать? Если есть повод, то есть и реальная причина, да? Додумать столь сложные мысли он не успел, потому что навстречу им как раз вышла Мелисса и ойкнула, когда увидела их, а затем выполнила идеальный реверанс для Робби. — Привет, лорд Робинавич, мисс Коллинз, я могу чем-то помочь? — Мы... — начал было Робби, но Коллинз его прервала: — Мы просто принесли вам с Бэккой ужин. Сегодня вам как раз хватило молока, — она улыбнулась Мелиссе. — О, — радостно улыбнулась Мэл. — Это очень мило. Я шла за едой, но раз вы уже принесли, то заходите, пожалуйста. Переглянувшись, Робби и Коллинз зашли в комнату. Мэл аккуратно забрала чашку из рук Коллинз и отдала её Бэкке. Бэкка медленно взяла чашку и ложку, три раза помешала похлёбку, затем подула, а потом начала методично есть, издав какой-то тихий звук, который Робби принял за благодарность. Мэл умостилась на своей постели и тоже стала есть. Только она два раза помешала по часовой, а потом против часовой и тоже принялась за еду. Коллинз аккуратно присела на постель к Бэкке, но та не обратила на это внимания, а Робби сел на всё тот же стул посреди комнаты. Спустя несколько минут тяжёлого молчания тишину нарушила вновь Мэл: — А вы разве не будете есть? — Я уже поела, не беспокойся об этом, — Коллинз снова улыбнулась, а Робби не мог понять, врёт она или нет. Мелисса посмотрела на Робби, и тот поспешил оправдаться: — Я... Я не могу сегодня есть. — Почему нет? — спросила Мелисса, наклонив голову. — Сегодня, — он нахмурился, не уверенный, рассказывать ли Мэл об операции, но в итоге решился: — я проводил небольшую операцию. После них обычно я... Не голоден. — Операция? — с интересом девочка наклонилась, а потом грустно свела брови. — Кто-то... Умер? — Нет-нет, — быстро ответил Робби, поймав тяжёлый взгляд Коллинз. — Всё в порядке, операция была не сложная. Никто не умер. — Это хорошо, — уверенно кивнула Мелисса, а потом спокойно, но с каким-то странным оттенком меланхолии сказала: — Мой папа умер. Робби и Коллинз вздрогнули и не нашлись, что ответить. Снова повисло молчание, которое Мелисса не спешила заполнять. Робби полагал, что просто не посчитала нужным, ведь не улавливала напряжения. Но тут кто-то громко распахнул дверь, и в комнату ворвалась взъерошенная Амелия, чем очень напугала Мелиссу, а особенно Бэкку. Та от испуга взвизгнула и уронила, благо, почти пустую чашку из-под супа, Мэл подскочила и на пару с Коллинз пытались успокоить её. — Доктор Робинавич! — тяжело дыша, воскликнула служанка. — Не кричи, Амелия, — строго, но негромко предостерег он её, а потом посмотрел на Коллинз. Та ему кивнула, показывая, что с Бэккой всё будет в порядке. Тот принял её кивок и быстро вывел Амелию за дверь. — В чём дело? — Клара! У неё лихорадка, а теперь она начала метаться по постели! — Дьявол! — выругался Робби и почти бегом побежал к лазарету. Девочка, Клара, лет пяти, и правда металась в постели, закатив глаза, а по щекам её текла слюна. Сэтлтон, слава Богу, уже перевернул её на бок. Недолго думая, Робби воскликнул: — Простыню сюда, смоченную в воде, живо! — Похоже, его громогласный голос напугал служанок, и те, пискнув, помчались выполнять приказ. Судороги у девочки прекратились всего через несколько секунд после того, как Робби пришёл. Она выглядела бледной, очень заторможенной и вряд ли понимала, что происходит. Робби поднёс ладонь ко лбу. — Горячая, как печь, — пробормотал он, а Сэтлтон согласно кивнул. Робби запоздало заметил, что теперь полностью видел его лицо. Снял маску. — Что случилось? — Лихорадила весь день, держалась, но она была в порядке, — ответил Сэтлтон. — От ужина отказалась, потом жар резко усилился, начались конвульсии. Робби кивнул, признавая информацию. Они пропустили момент, когда температура стала слишком высокой. Тут как раз забежали служанки, таща за собой простыню, с которой капала вода. Робби принял её из рук девушек, и они на пару с Сэтлтоном завернули Клару в простыню. Он рассеянно подумал, что не позднее чем год назад, тогда, у постели Райана Беллмонта, Сэтлтон жутко возражал против холодных компрессов. Но Робби об этом, как и о маске, не упомянул, не желая в очередной раз пререкаться с Сэтлтоном. Они вместе просидели у постели Клары ещё минут пятнадцать. После проверки оба выявили, что да, жар спал. Наказав кому-то из служанок следить за состоянием малышки, давать ей много пить и позвать их в случае чего, они вышли. — Что за день, — пробормотал Робби, потирая лоб. Он уже молился, чтобы третий день пролетел без осложнений. Сэтлтон же что-то неразборчиво буркнул и ушёл, не попрощавшись. Вероятно, в свою комнату. Робби, вероятно, стоило бы сделать то же самое. Но он помнил, что у него осталось незаконченное дело. Он устало поплёлся вновь в комнату к сёстрам, в коридоре у которой столкнулся с Коллинз. Та глядела в щель между дверью и косяком. — Всё в порядке? — прошептал он. Она вздрогнула, осмотрела его растрёпанный вид и мокрую одежду и медленно кивнула, а потом снова повернулась к комнате: — Они спят. Робби заглянул ей через плечо. Бэкка была завернута в два одеяла, а Мэл ютилась под покрывалом. Верхнее одеяло на Бэкку было накинуто небрежно, в то время как нижнее плотно подоткнуто. Он посмотрел на Коллинз, но увиденное комментировать не стал. Они недолго постояли, наблюдая за близняшками. — Ну, — сказал он и нервозно сунул руки в карманы. — Они спят, и нам бы пора. — Да, — кивнула женщина, ещё недолго смотрела на них, а потом сказала: — Спокойной ночи, милорд. И удалилась. Робби тоже ещё понаблюдал за спящими девочками, а потом тихо притворил дверь и ушёл.

***

Весь третий день пролетел для Робби как в тумане. Он наверняка выглядел как смерть: бледный, с кругами под глазами, заторможенный. Понимая, что в этом состоянии он мало чем полезен, он просто таскался за Сэтлтоном, недовольный тем, что теперь они поменялись местами. Они проверили своих пациентов, Клара уже чувствовала себя лучше, и хотя температура ещё держалась, вряд ли судороги настигнут её вновь. Томас тоже был в целом в порядке. Робби не позволил Сэтлтону перевязывать мальчика, а сам размотал повязку, вытащил турунды с мёдом и заменил их новыми. Завтра с утра он снова их вытащит, но новые закладывать уже не будет. Далее рана закроется сама. Проще говоря, весь их тяжёлый труд удался. По сути, красная оспа была побеждена, и приют почти полностью вернулся в привычное состояние. Сэтлтон уже не ходил в чумном костюме, и Робби приходилось лицезреть его вечно недовольные усы. Он больше не заходил к сёстрам Кинг, лишь изредка замечал в коридоре Коллинз, но она, похоже, просто работала. К вечеру Сэтлтон официально написал бумагу, что приют в порядке, двери открыли, хотя детей ещё не выпускали погулять. Робби расписался в документе, что да, он присутствовал и да, он согласен с заключением. И он спишет неприятное чувство в груди, когда он подписывался лиценциатом, на болезнь. — Спасибо вам, доктор Сэтлтон, лорд Робинавич, — сердечно сказала миссис Уиллоу, а Робби был почти уверен, что увидел, как заблестели её глаза. — Без вас мы бы погибли. — Не погибли, — устало, но довольно сказал Робби, подавляя зевок. — Но провозились бы дольше. Сэтлтон не нашёлся, что сказать, и просто кивнул в ответ на благодарность. Чуть позже Сэтлтон, к удивлению Робби, засобирался домой. — Три дня ещё не истекли, — напомнил Робби, хмуро наблюдая, как коллега складывает вещи в свой экипаж. — Вы доказали свою точку, Робинавич, — едко заметил Сэтлтон. — Мне незачем тут больше оставаться. Робби пожал плечами, мол, как хотите. — Кто же будет тут лечить теперь? — спросил Робби больше самого себя, но Сэтлтон ответил: — Доктор Харрис вернётся завтра с утра. — Харрис?! — удивлённо воскликнул Робби, выйдя из состояния полудрёмы. — Но он ведь... — Не нарушил ни одного правила, — закончил за него Сэтлтон. — Не зазнавайтесь, Робинавич. Не вам решать, кто будет врачевать здесь. У Робби просто не было сил с ним спорить, а потому он просто злобно стиснул челюсти, потом выдохнул и сказал: — Ну тогда пора бы и мне честь знать. — Но Сэтлтон снова вмешался в его размышления, внимательно и остро на него взглянув: — Поспите, Робинавич. Езжайте завтра с утра. — Не вам решать, когда мне уезжать, — вернул ему насмешку Робби. Сэтлтон просто фыркнул. Потом Робби нахмурил брови и серьёзно сказал: — Спасибо, Уильям. — Ждите вскоре новое прошение об отстранении, — только и сказал Сэтлтон, раздув ноздри и пошевелив усами. Затем он забрался в экипаж и уехал, оставив Робби наблюдать, как пыль поднимается из-под колёс. — А я-то думал, что мы пришли к соглашению, — хмыкнул Робби. Как он там сказал, «неприятели», да? Спустя ещё минут сорок Робби был готов ехать домой наконец-то. Он не мог позволить себе быть здесь ещё дольше. Не только потому что не хотел видеть лицо Харриса, но и потому что завтра была суббота. В своей остервенелой работе и полной изоляции от времени снаружи он почти об этом забыл. Луи нашёлся около ближайшей гостиницы, словно только и ждал, когда хозяин прикажет отправляться. Робби сказал, что они могут подождать до утра, но тот ответил, что ему не терпится вернуться домой. Приняв это на веру, Робби собрался, попрощался с миссис Уиллоу и работниками приюта, поблагодарил Амелию за её неоценимую помощь. Он мог зайти к сёстрам Кинг, но уже было слишком поздно. Они наверняка спали. Он не зашёл попрощаться. На выходе из здания его вдруг нашла Коллинз. — Уезжаете, милорд? — она держала в руках стопку белья, видимо, шла из прачечной. — Да, домой, наконец-то, — ответил он. — Приятно было с вами познакомиться, мисс Коллинз. Она осмотрела его, хмыкнула и кивнула. Ему показалось, что он увидел в её глазах разочарование. Она метнула взгляд куда-то внутрь дома. Словно поняв её, он вдруг сказал и не смог себя остановить, хотя знал, что должен был: — Я вернусь. — Все так говорят, — спокойно и даже холодно ответила женщина, потом она присела в реверансе, даже со стопкой белья, и сказала, прежде чем уйти: — Хорошей дороги, милорд. От созерцания её удаляющейся спины его отвлёк окрик Луи с улицы. Встряхнувшись, Робби вышел из Христовой Больницы со странным ощущением в груди. Когда он забирался в карету, он взглянул в дальний конец здания, силясь разглядеть зашторенное окно. На секунду ему показалось, что штора колыхнулась.

***

Ехать до дома, а особенно ночью, было долго и утомительно. Настолько, что Робби большую часть дороги провёл на грани сна. Хотя понимал, что его натруженная шея будет его ненавидеть ещё несколько дней после. Въехали на территорию поместья они где-то в начале третьего часа ночи. Луна совсем немного освещала путь к дверям из-за туч. Выйдя из кареты, Робби поблагодарил Луи и отправил его на заслуженный отдых, а потом подумал задней мыслью, что надо бы найти для Луи ученика, а то конюшня наверняка простаивала эти дни. Мучительно зевнув, Робби подошёл к дверям, где его на полпути встретил Джесси, перехватив вещи, что нёс Робби. — С возвращением, милорд, — улыбнувшись, поздоровался Джесси, удивлённо рассматривая довольно жалкое состояние хозяина. — Тяжёлая неделя? — Ты даже не представляешь, — засмеялся Робби, ещё раз зевнув. — Всё расскажу позже. — Как вам угодно, милорд. Они подошли к двери, и Джесси проворно её открыл. Робби зашёл, ожидая увидеть тёмный коридор своего дома, но там его встретило нечто неожиданное. В коридоре стояла Перла в халате с заспанными глазами, а перед ней, аккурат напротив Робби, стояла в ночной рубашке Самира и держала свечу. На ней был накинут шерстяной халат, который Робби купил ей, чтобы она не мёрзла. Взгляд её был ясный, сна ни в одном глазу. Они застыли друг напротив друга. — Самира, — поприветствовал её Робби. Его усталый разум не мог выдавить из себя хоть каплю вежливости. — Ты почему не спишь? — Я... — она замялась, а потом более решительно ответила: — Я ждала вас, лорд Робби. — Потом она присела в полупоклоне, чтобы не расплескать воск со свечи. — С возвращением, милорд. Робби несколько секунд на неё просто смотрел и ничего не говорил. Потом поймал взгляд Перлы, которая, видимо, была недовольна, что Самира подняла её посреди ночи, чтобы встретить лорда, а Робби ничего не отвечает. Мотнув головой и прогоняя сон, Робби улыбнулся и устало ответил: — Хорошо быть дома.