Твоя цепь

Мартин и Джухун вернулись в подвал намного раньше них — их часть задания прошла как по маслу. Мартин теперь валялся на диване, закинув ноги на спинку, и лениво листал ленту в телефоне, а Джухун уже успел переодеться в чистую футболку и теперь методично протирал спиртом свои инструменты, хотя на них не было ни капли крови. — Ну что, «тени» вернулись? — Мартин приподнял бровь, не отрываясь от экрана. — Судя по тому, как Сонхён дышит, кто-то из вас двоих чуть не сдох, а судя по довольной роже Конхо — это был не он. — Почти угадал, — Конхо потянулся, так что его серое худи задралось, обнажая полоску кожи на животе. — Сонхён просто переживает, что я становлюсь слишком крутым. Я там одного парня вырубил так красиво, что Джухун бы прослезился от удара. Джухун даже не поднял головы. — Я бы прослезился только в том случае, если бы мне пришлось зашивать твою пустую голову, — сухо бросил он. — Сонхён, ты за ним следил или просто стоял и любовался, как этот камикадзе лезет на рожон? Сонхён, стоя у стола с видом человека, который готов взорваться в любую секунду, с грохотом бросил кейс перед Джеймсом. — Я следил, — отрезал он, и его голос был похож на рокот надвигающейся грозы. — Этот мелкий идиот решил, что он в компьютерной игре. Джеймс, не обращая внимания на перепалку, спокойно придвинул кейс к себе. В подвале воцарилась тишина, нарушаемая только щелчком замков. Мартин наконец отложил телефон, а Джухун замер. — Мы сделали это, Джеймс, — Конхо наклонился к нему, его глаза блестели от остаточного адреналина. — Мы пометили их территорию и забрали их секреты. Теперь этот город точно знает, кто мы такие. Джеймс заглянул внутрь кейса, и на его обычно непроницаемом лице на долю секунды отразилось нечто похожее на триумф. — Теперь этот город принадлежит нам чуть больше, чем вчера, — негромко произнес он, закрывая крышку. — Хорошая работа. Все. Конхо победно посмотрел на Сонхёна, ожидая, что тот хотя бы сейчас признает его заслуги. Но Сонхён лишь молча подошел к нему, схватил за воротник серого худи и буквально стащил со стола. — Эй! — возмутился Конхо. — Иди в душ, — приказал Сонхён, не отпуская его. — И чтобы я тебя не слышал до утра. — Ну Сонхён-а! — Конхо заныл, но сопротивлялся вяло. Он чувствовал, как рука Сонхёна на его затылке подрагивает — не от злости, а от того самого дикого, подавленного напряжения. Мартин на диване громко расхохотался. Сонхён лишь бросил на него убийственный взгляд и потащил Конхо в сторону их комнаты. Дверь комнаты захлопнулась с тяжелым, окончательным звуком. Сонхён сорвал с себя промасленную олимпийку и швырнул её в угол, даже не глядя на Конхо. Его движения были резкими, механическими. Он молча подошел к кровати, сел и начал расшнуровывать свои тяжелые ботинки, полностью игнорируя присутствие другого человека в паре метров от себя. Конхо замер у входа. Он всё ещё тяжело дышал после бега, его серое худи пропиталось запахом ночного порта и дешевой краски. Он ждал. Ждал, что Сонхён начнет орать, схватит его за грудки, ударит по стене рядом с его головой — что угодно, лишь бы нарушить эту звенящую, давящую тишину. — Эй, — негромко позвал Конхо, делая шаг вперед. — Ты так и будешь сидеть с мордой кирпичом? Я же сказал, что всё схвачено было. Сонхён не ответил. Он даже не поднял головы. Снял один ботинок, аккуратно поставил его у стены. Взялся за второй. Его лицо было застывшей маской из холодного камня. — Сонхён! — голос Конхо стал громче, в нем прорезались истеричные нотки. — Ответь мне. Поори на меня, скажи, что я дебил. Тишина. Только мерное тиканье каких-то труб за стеной и шорох одежды Сонхёна, который теперь методично стягивал носки. Это молчание было физически ощутимым, оно заполняло комнату, вытесняя кислород. Для Конхо это было не просто раздражение. Внутри него что-то начало мелко дрожать, превращаясь в липкий, первобытный ужас. Молчание было его личным адом. Он вспомнил маленькую кухню в старой квартире, запах пережаренного масла и свою мать, которая могла не смотреть на него и не произносить ни слова три дня подряд, если он разбивал тарелку или приходил с разбитой коленкой. Она просто стирала его из реальности, делала его невидимым, заставляя сомневаться в собственном существовании. Это было больнее любых побоев. — Перестань... — выдохнул Конхо, и его кулаки сжались так, что ногти впились в ладони. — Перестань это делать!  Сонхён наконец встал, прошел мимо него к столу, чтобы взять бутылку воды. Он прошел так близко, что их плечи почти соприкоснулись, но его взгляд прошил Конхо насквозь, будто на его месте была пустая стена. — Сволочь! — взвыл Конхо, резко разворачиваясь и толкая Сонхёна в спину обеими руками. — Ты такой же! Сонхён отлетел к столу, уперся в него руками, и по его спине пробежала судорога ярости. Он медленно обернулся. Его глаза были темными, почти черными. — Ты никогда не слушаешь, — наконец произнес он, и его голос был тихим, вибрирующим от подавленного гнева. — Я говорю тебе «стой» — ты бежишь. Я говорю «не лезь» — ты подставляешься под удар. Зачем мне говорить с тобой, Конхо? Зачем тратить слова на того, кто слышит только себя? Ты для меня сегодня в том порту уже один раз «умер». И сейчас я просто привыкаю к этой мысли. Конхо задохнулся. Эти слова ударили его под дых сильнее, чем подзатыльник на улице. Его глаза подозрительно заблестели, но он не позволил слезе скатиться, вместо этого оскалившись в ответ. — Ну так привыкай дальше! — Конхо сорвал с себя серое худи и швырнул его прямо в лицо Сонхёну. — Можешь молчать хоть до конца жизни, мне плевать! Я не твоя собственность и не твой цепной пес! Конхо не стал дожидаться ответа. Он пулей вылетел из комнаты, оглушительно хлопнув дверью. Тяжелый звук удара металла о металл еще долго вибрировал в воздухе подвала. Мартин, который в это время мирно допивал пиво, подпрыгнул на месте, едва не выронив банку. Джухун даже не вздрогнул, лишь медленно перевел взгляд на взмыленного Конхо. — Опять семейная идиллия? — лениво протянул Мартин, наблюдая, как Конхо, тяжело дыша и едва сдерживая дрожь в руках, направляется к самому большому кожаному дивану. Конхо проигнорировал его. Он дошел до дивана и буквально рухнул на него, свернувшись калачиком. Кожа обивки была холодной и пахла старыми сигаретами, но сейчас это казалось Конхо лучшим местом на земле. Главное — подальше от этой давящей тишины Сонхёна, которая вытягивала из него душу. — Я сплю здесь, — бросил Конхо в пустоту, натягивая на плечи какую-то забытую кем-то куртку. — Если этот придурок выйдет — скажите ему, что я сдох. Мартин и Джухун переглянулись. В подвале воцарилась неловкая пауза. Было слышно, как за дверью комнаты Сонхён что-то с грохотом уронил, а потом наступила та самая гробовая тишина, от которой у Конхо внутри всё завязывалось в узел. Он лежал, уткнувшись носом в спинку дивана, и чувствовал, как обида и гнев борются с желанием просто развернуться и побежать обратно, чтобы услышать хотя бы одно слово. Перед глазами стояло лицо матери — холодное, безразличное, стирающее его из мира одним своим молчанием. И Сонхён, который знал все его болевые точки, сегодня ударил именно туда. — Эй, мелкий, — Мартин подошел и неловко похлопал его по плечу. — Может, пойдешь... — Отвали, Мартин, — глухо отозвался Конхо, сильнее вжимаясь в диван. — Я никуда не пойду. Мне плевать. Он закрыл глаза, пытаясь убедить себя, что это правда. Но сердце предательски колотилось, а слух был обострен до предела: он ждал, когда дверь комнаты снова откроется. Он знал Сонхёна. Тот не сможет долго сидеть взаперти, зная, что его «собственность» лежит здесь, на холодном диване, доступная для любого взгляда. Конхо замер, прислушиваясь к каждому шороху в подвале, решая для себя, что если Сонхён выйдет и просто позовет его — он ни за что не откликнется. Но если он подойдет и силой потащит его обратно... вот тогда, возможно, Конхо позволит себе сдаться. Спустя полчаса свет в основной части подвала приглушили. Мартин, зевнув и бросив на Конхо сочувственный взгляд, ушел в свою каморку, а Джухун, молча собрав остатки медикаментов, последовал за ним. Тяжелые шаги стихли, и подвал погрузился в полумрак, нарушаемый только гулом вентиляции и далеким капаньем воды. Конхо остался один. Холод кожаного дивана теперь пробирался под куртку, но внутри было еще холоднее. Он лежал, глядя в серый бетонный потолок, и тишина, которую он так ненавидел, начала медленно его душить. В этой пустоте мысли, которые он обычно забивал адреналином, криками и наглостью, начали всплывать на поверхность, как трупы после шторма. Он вспомнил свою мать. Она не была монстром в привычном смысле — она не била его до полусмерти. Она была хуже. Она была живым мертвецом, который оживал только для того, чтобы наказать его за само существование. Когда маленькому Конхо было семь, восемь, десять лет, он из кожи вон лез, чтобы она его заметила. Он намеренно разбивал посуду, приносил домой бродячих котов, ввязывался в драки в школе — всё ради того, чтобы она хотя бы накричала на него. Но она выбирала молчание. Она проходила мимо него, глядя сквозь, будто он был пустым местом. Иногда это длилось неделями. Конхо часами сидел в своей комнате, прислушиваясь к звукам её шагов в коридоре, надеясь, что она зайдет и скажет хотя бы «уйди». Но дверь не открывалась. В те моменты он чувствовал, что его нет. Что он — ошибка, которую просто забыли стереть. В двенадцать он впервые взял в руки баллончик с краской. Яркий, кислотный цвет на серой стене был его первым криком. Но мать даже не спросила, почему от него пахнет растворителем. В тринадцать он просто не вернулся домой. Сначала спал на чердаках, потом связался с мелкими бандами, пока не встретил Джеймса и Сонхёна. Улица приняла его, потому что на улице нельзя быть невидимым. Здесь, если ты молчишь — тебя бьют, если ты не кричишь — тебя не слышат. Конхо стал «придурком», вечным задирой и адреналиновым маньяком не потому, что был смелым. А потому, что до смерти боялся снова стать тем невидимым мальчиком в пустой квартире. И сейчас, лежа на этом диване, он внезапно осознал, почему он так отчаянно провоцирует Сонхёна. Он вырывает у него эмоции, как куски мяса, лишь бы убедиться, что Сонхён его видит. Что Сонхён не сотрет его, как мать. Ему стало чертовски страшно. Дрожь, которую он сдерживал весь вечер, прорвалась наружу. Конхо сжался в комок, обхватывая себя руками. Под маской дерзкого налетчика, который только что вырубил человека в порту, скрывался ужасно раненый, брошенный ребенок, который больше всего на свете боялся, что человек, которому он доверил свою жизнь, действительно научится «привыкать к мысли о его смерти». — Пожалуйста... — едва слышно прошептал Конхо в подушку дивана, и его голос сорвался. — Только не молчи. Только не делай вид, что меня нет. Слезы, которые он запрещал себе проливать годами, обожгли глаза. В этот момент он был готов на любую боль, на любые крики и удары, лишь бы Сонхён вышел из этой комнаты и просто посмотрел на него. Потому что в этой темноте подвала Конхо снова начал чувствовать, как он исчезает. Конхо смотрел на тяжелую железную дверь, и его взгляд, затуманенный слезами, был полон такой мольбы, какую он никогда не позволял себе показывать на свету. Минуты тянулись как вечность. Он ждал. Он буквально впивался глазами в дверную ручку, надеясь, что она вот-вот дрогнет, что замок щелкнет, и в проеме появится родная фигура Сонхёна. Но дверь не открывалась. Тишина подвала стала осязаемой, тяжелой, как могильная плита. Конхо задохнулся от первого всхлипа, который он попытался подавить, прижав ладонь к губам. Плечи затряслись в конвульсиях. В его голове, как заезженная пленка, прокручивались слова Сонхёна: «Я просто привыкаю к этой мысли». — Нет, нет, нет... — шептал он, давясь солеными слезами. — Не привыкай. Только не ты. Ему казалось, что стены подвала начинают сужаться, стирая его из реальности, как когда-то это делала мать. Весь его мир, вся его наглость, его умение рисовать — всё это не стоило ровным счетом ничего, если Сонхён сейчас решил, что Конхо для него больше не существует. В этот момент в нем что-то окончательно сломалось. Гордость, которая заставляла его хамить, огрызаться и лезть в драку, просто вытекла вместе со слезами. Конхо сполз с дивана на холодный бетонный пол, чувствуя, как его бьет крупная дрожь. Он пополз бы к этой двери на коленях, если бы знал, что это поможет. Прямо сейчас он был готов на любое унижение. Он готов был ползать у ног Сонхёна, целовать его руки, ловить каждый его взгляд, как брошенная собака ловит крохи хлеба. Он готов был стать кем угодно — послушной тенью, бессловесным инструментом, ручной сучкой, которой он так боялся казаться. Лишь бы не быть пустым местом. — Сонхён-а... — простонал он, утыкаясь лицом в холодную кожу дивана. — Сонхён, пожалуйста. Делай со мной что хочешь. Бей меня, запирай, ломай мне кости... только не молчи. Посмотри на меня. Я здесь. Я всё еще здесь. Ему было страшно, что если он заснет сейчас на этом диване, то утром никто не вспомнит его имени. Он чувствовал себя маленьким, раненым мальчиком, который потерялся в огромном, холодном порту своей жизни, и единственный человек, который мог его спасти, намеренно заперся от него за стальной дверью. Он давился слезами, его грудь горела от нехватки воздуха. Конхо свернулся в клубок на полу у дивана, обхватив голову руками. Он был готов отдать всё: деньги Джеймса, свой талант, свою свободу — лишь бы Сонхён вышел и просто коснулся его затылка, возвращая ему право быть живым. *** Утро в подвале не принесло облегчения. Оно лишь сменило густую ночную тьму на пыльный, болезненный полумрак. Конхо не спал. С шести утра он сидел в одной и той же позе на кожаном диване, который за ночь стал для него персональной камерой пыток. Его сон был рваным и липким: он проваливался в небытие на полчаса, но тут же вскидывался от собственного прерывистого дыхания или воображаемого скрипа двери. Каждый раз, открывая глаза, он первым делом смотрел на ту самую железную дверь, но она оставалась неподвижной. Когда подвал начал оживать, Конхо выглядел как тень самого себя. Он сидел, поджав колени к груди и практически полностью скрывшись в объятиях серого худи. Капюшон был натянут по самые брови, а длинные рукава опущены так низко, что виднелись только кончики пальцев, которыми он судорожно вцепился в ткань на коленях. Он наклонил голову набок, прислонившись виском к спинке дивана, и прикрыл глаза, стараясь не слышать, как мир вокруг него начинает двигаться. Первым из своей комнаты вышел Джухун. Он прошел к столу, на ходу протирая лицо ладонями, и загремел чайником. Следом послышался зевок Мартина. — Живой? — голос Мартина прозвучал приглушенно, он явно не хотел нагнетать обстановку с самого утра. Конхо медленно, с трудом разомкнул веки. Когда он поднял голову и посмотрел на парней, Мартин непроизвольно отшатнулся. Глаза Конхо были ужасно красными. Белки залила сетка лопнувших сосудов от многочасовых слез и отсутствия сна, а веки опухли, делая его взгляд тяжелым и нездоровым. В этом взгляде не было привычного вызова или дерзости — только выжженная пустыня и тупая, изнуряющая покорность. Он выглядел как человек, который всю ночь провел на допросе у собственного прошлого. — Боже, малый... — выдохнул Мартин, растеряв весь свой стёб. — Ты выглядишь так, будто тебя переехал товарняк. Конхо ничего не ответил. Он просто смотрел сквозь них, ожидая главного. В этот момент замок железной двери наконец щелкнул. Звук, который ночью казался невозможным, теперь прозвучал как выстрел. Сонхён вышел из комнаты. Он был чисто выбрит, в свежей футболке, собранный и холодный, как всегда. Он сделал шаг в общую зону, его взгляд привычно скользнул по помещению и остановился на диване. Конхо вздрогнул всем телом. Он не шевельнулся, не убрал ноги, не снял капюшон. Он просто смотрел на Сонхёна своими воспаленными, красными глазами, и в этом взгляде было всё: и готовность ползти на коленях, и немая просьба не убивать его своим молчанием снова. Сонхён не произнес ни слова. Он не взглянул на Мартина, застывшего с кружкой, и проигнорировал вопросительный взгляд Джухуна. Для него в этот момент пространство подвала сузилось до одного-единственного кожаного дивана и сгорбленной фигуры в сером худи. Он подошел медленно, но уверенно. Каждый его шаг отдавался в груди Конхо гулким ударом сердца. Сонхён опустился на край дивана рядом, и тяжесть его тела заставила старые пружины скрипнуть. Конхо весь сжался, втянув голову в плечи, ожидая чего угодно — нового выговора, приказа или, что хуже всего, холодного безразличия. Но Сонхён сделал то, чего Конхо не ожидал. Он протянул руки и бережно, почти благоговейно, взял лицо Конхо в свои ладони. Его пальцы, всё еще пахнущие мылом, были теплыми и твердыми. Сонхён слегка надавил большими пальцами на скулы младшего, заставляя его поднять голову и посмотреть прямо на него. Конхо замер. Его красные, воспаленные глаза наполнились новой влагой, которая мгновенно скатилась по щекам, обжигая кожу. Он выглядел таким надломленным, таким беззащитным в этом жесте, что даже Мартин в углу отвел взгляд, чувствуя, что происходит нечто слишком личное, почти интимное. Сонхён чувствовал, как внутри него что-то ворочается — тяжелое, липкое и совершенно незнакомое. Вина. Это чувство никогда не было ему свойственно; в их мире выживал тот, кто был тверже кремня. Но глядя на то, как Конхо буквально рассыпается в его руках, Сонхён ощутил себя палачом, который переусердствовал с пыткой. Он не просто наказал его — он вырвал у него почву из-под ног, заставив снова пережить тот ужас, от которого Конхо бежал всю жизнь. — Вставай, — негромко приказал Сонхён, но на этот раз в его голосе не было стали, только глухое желание спрятать это разбитое существо от посторонних глаз. Он потянул Конхо за собой, и тот поднялся послушно, как привязанный. Всю дорогу до комнаты Конхо спотыкался, его рукава худи закрывали ладони, а пальцы судорожно цеплялись за футболку Сонхёна. Как только за ними захлопнулась дверь, Конхо прорвало. Вся его привычная дерзость, всё желание перегрызть глотку и доказать свою крутость испарились. Остался только страх. — Сонхён, я... я всё сделаю, — зашептал Конхо, его голос срывался на хрип. Он упал перед ним на край кровати, хватая Сонхёна за руки и заглядывая в глаза с пугающим отчаянием. — Только не молчи больше.  Пожалуйста. Я буду слушать. Я буду сидеть здесь, если скажешь. Хочешь — запри меня. Хочешь — делай что угодно, только не делай вид, что меня нет. Я... я готов на всё. Хочешь, я на колени встану? Он действительно начал соскальзывать с кровати на пол, готовый приползти к его ногам, наплевав на остатки гордости. Это было зрелище, которое выворачивало Сонхёна наизнанку: его дикий, неуправляемый рейтер, который вчера вырубал людей в порту, сейчас готов был уничтожить собственное достоинство ради одного его слова. — Прекрати! — голос Сонхёна сорвался на хриплый рык. Он встряхнул Конхо так сильно, что голова того мотнулась, и капюшон окончательно сполз на плечи. И в этот момент плотина, которую Конхо строил годами, скрываясь за дерзкими граффити, быстрой ездой и ядовитым сарказмом, рухнула окончательно. Он не просто заплакал. Он начал рыдать — страшно, навзрыд, так, как плачут только дети, осознавшие, что их наконец-то нашли в лесу, в котором они плутали вечность. Конхо уткнулся лицом в грудь Сонхёна, вцепившись пальцами в его свежую футболку, и из него вырвался надрывный, захлебывающийся звук. Он плакал всем телом: его плечи ходили ходуном, грудная клетка содрогалась от спазмов, а ноги подкашивались, так что Сонхёну пришлось практически держать его на весу. В этом плаче была вся его слабость, которую он так тщательно прятал от Мартина, Джеймса и даже от самого себя. Это была слабость ребенка, которого годами морили голодом — только голод этот был по вниманию и любви. Он плакал из-за той пустой квартиры, из-за холодного взгляда матери, из-за каждой ночи, когда он думал, что если завтра его не станет, мир этого даже не заметит. — Сонхён... — выл он, давясь воздухом и слезами, которые теперь ручьем текли по лицу, смешиваясь с грязью и остатками вчерашней адреналиновой пыли. — Пожалуйста... не бросай меня... не молчи... я не смогу... я сдохну там, в этой темноте. Он сжимал ткань на спине Сонхёна так сильно, что костяшки пальцев побелели. Конхо больше не боялся выглядеть жалко. Ему было плевать на свою репутацию. Сейчас он был просто оголенным нервом, существом, у которого содрали кожу, и единственным бинтом, способным остановить эту боль, были руки Сонхёна. Сонхён замер. Он чувствовал, как его футболка мгновенно становится мокрой и горячей от слез Конхо. Внутри него всё сжалось — та самая непривычная вина теперь трансформировалась в глухую, болезненную потребность защитить. Он никогда не видел Конхо таким. Это не была истерика из-за ранения или страха перед копами. Это была агония души. — Тише... тише, — Сонхён медленно опустился вместе с ним на кровать, не разрывая объятий. Он обхватил голову Конхо руками, прижимая её к своему плечу, и начал мерно, почти механически укачивать его, как маленького. — Я здесь.  Конхо продолжал содрогаться, пряча лицо в изгибе шеи Сонхёна. Его плач постепенно переходил в хрипы и судорожные вздохи. Он чувствовал тепло Сонхёна, слышал его спокойное, тяжелое сердцебиение и наконец — впервые за всю ночь — начал верить, что он действительно существует. Что он плотный, осязаемый, и что кто-то держит его так крепко, что он не рассыплется в прах. — Я никому тебя не отдам, — прошептал Сонхён в самую макушку Конхо, закрывая глаза. — И сам не уйду. Конхо лишь судорожно кивнул, всё ещё не отпуская его футболку. Силы окончательно покинули его, и он начал затихать, обмякая в руках Сонхёна, как сломанная кукла, которую наконец-то решили починить. Сонхён медленно, стараясь не производить лишнего шума, выскользнул из комнаты. Железная дверь, обычно лязгающая на весь подвал, на этот раз закрылась почти беззвучно — он придерживал ручку до последнего миллиметра. Как только он развернулся к «общей» зоне, он буквально врезался в тишину. Мартин и Джухун не занимались делами. Они не обсуждали кейс и не ковырялись в байках. Они сидели на тех же диванах, и оба смотрели прямо на него. В подвале была паршивая звукоизоляция. Голый бетон и тонкие перегородки превращали помещение в огромный резонатор. Каждый хрип, каждый надрывный всхлип Конхо, каждое тяжелое слово Сонхёна — всё это транслировалось наружу так отчетливо, будто парни сидели в первом ряду партера. Мартин выглядел непривычно серьезным. Он крутил в руках пустую жестянку, и в его взгляде не было и тени обычной издевки. Он видел Конхо разным: дерзким, раненым, обдолбанным адреналином, но никогда — таким уничтоженным. Джухун курил, прислонившись к верстаку, и пепел на его сигарете был длинным, опасно изогнутым. Он смотрел на Сонхёна своим тяжелым, врачебным взглядом, который видел людей как набор травм и швов. — Уснул? — негромко спросил Джухун. Его голос в пустом подвале прозвучал неожиданно гулко. Сонхён не ответил сразу. Он подошел к столу, оперся о него руками и низко опустил голову. Его плечи, обычно прямые и напряженные, сейчас казались непривычно тяжелыми. Вина, о которой он никогда не просил, всё еще жгла изнутри. — Уснул, — наконец выдохнул он, не поднимая глаз. — Ты его знатно приложил, Сонхён, — Мартин бросил банку в урну, и металлический грохот заставил всех вздрогнуть. — Мы тут... слышали. Весь этот концерт. Сонхён резко вскинул голову. Его взгляд был ледяным и предупреждающим. — Заткнись, Мартин. Если хоть одно слово из того, что ты слышал, выйдет за пределы этого подвала — я вырву тебе язык. — Да ладно тебе, я же не дебил, — Мартин вскинул руки в защитном жесте. — Просто... мы не знали, что у мелкого настолько всё запущено с головой. Мы думали, он просто придурок, который любит внимание. А он, оказывается, на грани каждый раз, когда ты замолкаешь. Джухун сделал последнюю затяжку и затушил сигарету о край жестяной банки. — Это не просто «внимание», Мартин. Это дефицит выживания. Для него молчание — это отрицание его жизни. Сонхён, ты вчера использовал против него самое мощное оружие, которое у нас есть. Сильнее любой пули. Сонхён молчал. Он знал это. Теперь он знал это слишком хорошо. Он чувствовал себя так, будто случайно раздавил что-то хрупкое, что доверилось ему. — Ему нужны седативные, — Джухун подошел к своему кейсу. — Когда проснется, он будет как оголенный провод. Любой шорох — и его снова накроет. — Он не возьмет у тебя, — глухо отозвался Сонхён. — Он сейчас вообще ни у кого ничего не возьмет. — Значит, дашь ты, — отрезал Джухун. Дверь в дальнем углу открылась, и на пороге появился Джеймс. Он окинул троицу своим проницательным взглядом, задержавшись на помятом виде Сонхёна. Джеймс явно тоже всё слышал, но его лицо оставалось непроницаемой маской. — Надеюсь, ваши личные драмы не помешают делу, — ровно произнес Джеймс, постукивая пальцами по кейсу с документами. — Через час мы едем на встречу. Сонхён, Конхо остается здесь. В таком состоянии он бесполезен и опасен. Сонхён сжал кулаки.