Твоя цепь

В штабе «Золотой Цепи» атмосфера была пропитана электричеством. Пак сидел в своем массивном кресле, и его молчание было страшнее любого крика. Джеймс стоял перед ним, вытянувшись в струну, и в тусклом свете кабинета было видно, как капелька пота катится по его виску. — Ты подвел меня, Джеймс, — голос Пака был тихим, почти нежным, но от этого звука у Джеймса внутри всё заледенело. — Я доверил тебе инструмент. А ты принес мне груду металлолома. — Это был первый выход без... без Конхо. Им нужно время, чтобы перестроиться, — Джеймс пытался говорить твердо, но голос предательски дрогнул на имени младшего. Пак медленно поднялся. Он подошел к Джеймсу вплотную, так близко, что тот почувствовал запах его дорогого одеколона и мятной жвачки. — Время? — Пак наклонил голову набок. — У нас нет времени. Покупатели смотрят на нас. Они видят, что без одного сопливого хакера моя хваленая группа «специалистов» не может вскрыть даже складской терминал. Ты понимаешь, как это бьет по моей репутации? Пак внезапно, с молниеносной скоростью, наотмашь ударил Джеймса по лицу. Звук пощечины хлестнул по стенам кабинета. Джеймс дернулся, но остался стоять, только его очки немного перекосились. — Ты был их мозгом, Джеймс. Ты должен был предвидеть, что Сонхён станет бесполезным куском мяса без своего щенка. Ты должен был подготовить Мартина. Но ты только и делал, что строил из себя «старшего брата», — Пак выплюнул это слово с таким отвращением, будто оно было ядом. — Я исправлю это, — прошептал Джеймс, чувствуя, как горит щека. — Исправишь? — Пак усмехнулся и похлопал его по другой щеке. — Теперь слушай меня: если следующий отчет будет таким же жалким, я вышвырну тебя из этой системы. И поверь, за дверью тебя будут ждать не лимузины, а парни из «Северных». Пак вернулся к столу и бросил на него папку с новым заданием. — Приведи Сонхёна в чувство. Мне плевать, как ты это сделаешь. Можешь избить его, можешь накачать дрянью, но завтра на задании он должен работать как машина. — Пак выразительно посмотрел на монитор. — Иначе я покажу ему запись того, что сейчас делает его драгоценный Конхо. Джеймс взял папку. Его руки не дрожали, но внутри он чувствовал, как рушится последний бастион его гордости. Он вышел из кабинета. Джеймс шел к Сонхёну, сжимая папку так сильно, что картон начал рваться. *** Конхо вернулся в апартаменты, как в бреду. Он не раздевался — он просто стягивал с себя одежду, словно она была пропитана ядом. В душе он выкрутил кран до упора, игнорируя то, как почти кипящая вода обжигает плечи и спину. Он тер кожу мочалкой до пунцовых пятен, пытаясь содрать с себя это ощущение — отдачу винтовки, которая всё еще фантомно вибрировала в костях. Ему казалось, что запах пороха въелся в поры навсегда. Выйдя из ванной, он рухнул на огромную кровать. Мокрые волосы оставляли темные пятна на шелковой наволочке, но Конхо было плевать. Он уставился в потолок, и в его голове снова, как по кругу, пошел один и тот же фильм. Сонхён. Это имя теперь было его единственной молитвой и его личным проклятием. Конхо закрыл глаза, и воображение тут же подкинуло картинку: вот Сонхён сидит на краю кровати, ворчит на него за беспорядок, а потом его взгляд теплеет, и он притягивает Конхо к себе. Конхо до боли в пальцах сжал простыню. Ему до судорог хотелось почувствовать его рядом. Не просто увидеть издалека, а ощутить живое тепло, тяжесть его руки на талии, запах табака и кожи. Он вспомнил, какими мягкими на самом деле были губы Сонхёна, несмотря на его вечно суровый вид. Если бы он мог сейчас коснуться их хотя бы на секунду, он бы, кажется, отдал все богатства этого проклятого небоскреба. — Хотя бы услышать... — прошептал он в пустую комнату. Его голос надломился. Если бы у него был шанс просто услышать его дыхание хотя бы в трубке. Услышать, как он злится, как называет его «мелким», как приказывает не лезть на рожон. Конхо перевернулся на живот, зарываясь лицом в подушку, и завыл — глухо, безнадежно, вжимаясь в матрас. Он чувствовал, как медленно умирает как личность. Тот человек, который нажал на курок сегодня, не имел права касаться Сонхёна. И эта мысль была самой страшной. «Я становлюсь тем, кого ты всегда просил меня не слушать, — думал Конхо, глотая слезы. — Я становлюсь цепным псом. Но я делаю это, чтобы ты дышал...» Он лежал так часами, балансируя на грани сна и реальности, пока перед глазами не начал плыть серый туман. В этой комнате было всё — комфорт, безопасность, роскошь. Не было только жизни. А жизнь для Конхо теперь имела конкретное имя, конкретный голос и конкретный взгляд, который он боялся никогда больше не увидеть. Веки Конхо стали тяжелыми, как свинцовые пластины. Организм, доведенный до предела стрессом, убийством и бессонными ночами, просто сдался. Его сознание погасло резко, словно кто-то перерезал кабель питания. Он не просто уснул — он рухнул в черную бездну, которая спустя вечность начала расцветать красками. Конхо сидел на крыше их старого штаба. Ветер был теплым, пахнущим солью из порта и выхлопными газами, но этот запах был самым родным на свете. Рядом послышались тяжелые, уверенные шаги. Тот самый звук, который он узнал бы из тысячи. — Опять здесь торчишь? — голос Сонхёна прозвучал низко и насмешливо. Конхо обернулся. Сонхён стоял в своей привычной кожаной куртке, прислонившись к ржавой антенне, и в его глазах не было ни боли, ни холода — только то спокойное тепло, которое он берег только для Конхо. Он выглядел таким настоящим: каждая морщинка у глаз, даже крошечный шрам над бровью. Конхо вскочил и, не раздумывая, бросился к нему. Он уткнулся лицом в его грудь, чувствуя жесткую кожу куртки и то, как сильно и ровно бьется сердце Сонхёна. — Эй, ты че? — Сонхён хмыкнул, но его большие ладони привычно легли Конхо на лопатки, прижимая к себе. — Всего на пару часов отлучился, а ты уже как будто вечность меня не видел. Конхо не мог ответить. Его душило облегчение. Значит, не было никакого лимузина. Не было винтовки. Ничего не было. Это всё был просто бред, лихорадка после очередного тяжелого задания. Сонхён мягко отстранил его, взял его лицо в свои ладони и заставил посмотреть на себя. Его пальцы были мозолистыми, но касались кожи так бережно, словно Конхо был сделан из тончайшего фарфора. — Ты дрожишь, — прошептал Сонхён. Он наклонился и прижался своим лбом к его лбу. Конхо закрыл глаза, подставляясь под это касание. Он чувствовал дыхание Сонхёна на своих губах. А потом Сонхён поцеловал его — медленно, глубоко, с той нежностью, которая всегда заставляла Конхо забывать, как дышать. Его губы были мягкими, со вкусом табака и мятной жвачки. Конхо ответил на поцелуй, вцепляясь в плечи Сонхёна, боясь, что если он отпустит хоть на секунду, мир снова пошатнется. В этот момент в мире не существовало ничего, кроме этого тепла и уверенности, что он под защитой. Сонхён был здесь. Сонхён был живым. — Я люблю тебя, слышишь?… — выдохнул Конхо прямо в его губы, чувствуя, как по щекам текут слезы счастья. — Никогда больше не оставляй меня. — Никогда, — пообещал Сонхён, и его голос начал странно вибрировать, становясь всё тише и тише. Конхо распахнул глаза. Над ним был не теплый закат, а безупречно белый потолок с мягкой светодиодной подсветкой. В комнате царил идеальный порядок. Тишина была такой абсолютной, что он слышал шум крови в собственных ушах. Он лежал на огромной кровати, вцепившись в шелковую подушку так сильно, что пальцы онемели. На щеках действительно были слезы — холодные и липкие. Конхо замер, боясь пошевелиться. Он еще чувствовал фантомное тепло рук Сонхёна на своем лице. Вкус его губ еще горел на его собственных. Но реальность, как ледяной душ, уже просачивалась сквозь остатки сна. Он посмотрел на электронные часы на тумбочке. Он проспал четырнадцать часов. Конхо медленно свернулся в клубок прямо посреди этой роскошной постели. Сердце ныло так сильно, что казалось, оно вот-вот разорвется. Этот сон был самым жестоким подарком, который только мог сделать ему его мозг. Потому что проснуться от такого поцелуя в этой пустой комнате было в тысячу раз больнее, чем нажать на курок. — Это был просто сон... — прохрипел он, кусая руку, чтобы не закричать. — Просто чертов сон. Он был один. И впереди был новый день. *** В ту же бесконечную ночь Сонхён лежал в их общей комнате, которая теперь казалась ему склепом. Он не спал уже вторые сутки. Стоило ему на мгновение прикрыть веки, как тьма перед глазами превращалась в ту самую белую машину, увозящую его жизнь, его смысл, его Конхо. Сонхён лежал на спине, закинув одну руку за голову, а другой судорожно сжимая край одеяла на той половине кровати, где раньше спал парень. Он не переодевался — на нем всё еще была старая футболка Конхо, которая теперь едва заметно пахла лишь стиральным порошком и пылью. Родной запах выветривался, и это приводило Сонхёна в тихую, ледяную ярость. Он смотрел в потолок, на котором плясали тени от уличных фонарей, и каждая клеточка его огромного тела болела от этой неестественной тишины. Ему не хватало ворочанья рядом, не хватало тихого сопения или того, как Конхо вечно закидывал на него ногу во сне, прижимаясь всем телом. Мысли о том, что Конхо может быть больно, что его могут запугивать или — хуже того — превращать в кого-то другого, жгли Сонхёна изнутри, как раскаленный металл. Он привык решать все проблемы кулаками, привык защищать свою «семью» грубой силой, но сейчас его врагом был призрак, у которого не было лица, только золотые цепи и бесконечные этажи небоскребов. Сонхён перевернулся на бок, зарываясь лицом в подушку Конхо. Он до боли зажмурился, пытаясь силой воли вызвать в памяти его смех, его вечные подколки, его дерзкий взгляд. Но вместо этого перед глазами стоял только тот последний миг: Конхо, уходящий в темноту лимузина, не оборачиваясь. «Ты сдался ради нас, — думал Сонхён, и его пальцы впились в матрас так, что затрещали швы. — Ты думал, что спасаешь нас. Но ты не понимаешь, придурок... без тебя здесь спасать некого». Опустошение было таким сильным, что у него не было сил даже на гнев. Он просто лежал, слушая, как гулко бьется его собственное сердце — одинокое, тяжелое, бьющееся теперь как будто в пустоту. Он чувствовал, как город за окном живет своей жизнью, и ненавидел этот мир за то, что тот продолжает вращаться, когда его личный мир был вырван с корнем. Сонхён не знал, сколько времени он так провел. В какой-то момент он протянул руку и коснулся пустой подушки рядом. Она была холодной. И этот холод был самым страшным приговором. *** Конхо сидел на краю огромной, идеально заправленной кровати, и его ладони безвольно покоились на коленях. Сон — тот самый, прекрасный и невозможный — окончательно испарился, оставив после себя лишь горькое послевкусие. Сегодня был его выходной. «Подарок» от Хозяина за первую пулю. Если бы это был их прежний мир, всё было бы иначе. В обычное свободное воскресенье Конхо бы проснулся от того, что Сонхён бесцеремонно стягивает с него одеяло, ворча. Он бы отбивался подушкой, смеялся, а потом они бы долго завтракали какой-нибудь дешевой лапшой быстрого приготовления. Потом он, возможно, вытащил бы Мартина в заброшенные депо на окраине, чтобы забить свежий кусок стены яркими, дерзкими тегами. А вечером они бы все вместе сидели на крыше, и Сонхён, ворча для вида, позволил бы Конхо положить голову себе на плечо. Там каждый час был наполнен смыслом, даже если они ничего не делали. Здесь же время превратилось в густую, стоячую жижу. Конхо обвел взглядом комнату. Сверхсовременный телевизор во всю стену, игровая приставка последней модели, полки с книгами в дорогих переплетах, мини-бар с элитными напитками. Миллионы подростков отдали бы всё за этот рай. Конхо же чувствовал себя так, будто его заперли в музее. Он подошел к панорамному окну. Город внизу кишел людьми, машинами, жизнью. Но для Конхо этот вид был просто картинкой на мониторе. Он не мог выйти. Он не мог позвонить. Он не мог даже просто спуститься за кофе, потому что у двери всегда стояли двое «костюмов» с каменными лицами. Он взял в руки геймпад от приставки, нажал на кнопку запуска, но через минуту бросил его обратно на диван. Без подколок Мартина и без злого сопения Сонхёна за спиной, когда он проигрывал, игра была просто бессмысленным мельканием пикселей. Он попробовал открыть одну из книг, но буквы расплывались перед глазами. В каждой строчке ему виделся упрек. Конхо начал мерить комнату шагами. Туда-сюда. От окна к двери. От двери к ванной. Пять шагов. Разворот. Пять шагов. Разворот. Он напоминал себе тигра в зоопарке, который уже не рычит, а просто методично сходит с ума от отсутствия пространства и цели. — Что мне делать?.. — выдохнул он, останавливаясь посреди гостиной. Ему хотелось кричать, крушить этот безупречный интерьер, разбить эти панорамные окна вдребезги. Но он знал, что за ним наблюдают. От безысходности Конхо сел на пол прямо посреди комнаты. Он вытащил из кармана зажигалку Сонхёна и начал просто щелкать крышкой. Клик-клак. Клик-клак. Это был единственный живой звук в этой гробнице. Он понял, что «выходной» в одиночестве — это самая изощренная пытка из всех. Без своих парней он не знал, кто он такой. Он был просто деталью механизма, которую на день вынули из шестеренок и положили на чистую салфетку. Тишину комнаты нарушил негромкий зуммер внутреннего интеркома. Голос Хозяина прозвучал вежливо, почти по-отечески. Конхо не спеша поднялся с пола. Ему было всё равно. Он даже не поправил одежду и не расчесал спутанные после сна волосы. Ему хотелось, чтобы Хозяин видел, во что превращается его «золотой мальчик» без своей стаи. Кабинет Хозяина был залит мягким светом. Мужчина сидел за столом из темного дерева, просматривая какие-то бумаги. Увидев Конхо, он жестом указал на глубокое кожаное кресло напротив. — Как проходит твой свободный день? — спросил он, не отрываясь от документов. — Ты почти не прикоснулся к еде, которую тебе принесли. И даже не включил приставку. Она последней модели, между прочим. — А толку? — Конхо сел в кресло, почти провалившись в него. Его голос звучал тускло. — Что мне здесь делать? Стены рассматривать? Хозяин наконец поднял на него взгляд. В его глазах не было злобы или садизма. Там читался холодный, аналитический интерес. Он не был монстром, который получает удовольствие от чужих криков. Он был шахматистом, который ценил свои фигуры и хотел, чтобы они были в рабочем состоянии. — А что ты обычно делал по выходным... там? — Он неопределенно махнул рукой в сторону города. — Пак говорил, ты любишь рисовать. Или компьютерные игры. У тебя здесь есть всё необходимое. Самые дорогие краски, мощное железо. Конхо горько усмехнулся. — Я не рисую на холстах. Мне нужны стены, запах сырого бетона и кто-то, кто будет стоять на шухере и ворчать, что я слишком долго вожусь. А игры... — он замолчал на секунду, глядя в окно. — Какой смысл выигрывать, если некому дать пять? Если никто не ржет над твоим поражением? Хозяин задумчиво постучал пальцами по столу. — Ты социальное животное, Конхо. Это твоя слабая черта и одновременно твой двигатель. Ты привык черпать смысл в других. — Я человек, — огрызнулся Конхо. — А не «животное» и не «двигатель». — Одно другому не мешает, — спокойно парировал Хозяин. — Послушай, я не изверг. Я не собираюсь держать тебя в кандалах и морить голодом. Мне нужен твой талант, твоя твердая рука и твой ясный ум. А для этого тебе нужно быть... в тонусе. Если тебе так скучно, найди себе занятие. Изучи систему безопасности этого здания, например. Считай это тренировкой. Он на мгновение замолчал, а затем добавил с легкой, едва заметной полуулыбкой: — Или напиши список того, чего тебе не хватает. Кроме твоих друзей, разумеется. Этого я тебе дать не могу. Пока что. Но всё остальное — техника, еда, книги — будет у тебя через час. Конхо посмотрел на него. В этом человеке пугало именно его здравомыслие. Он не ломал кости, он ломал саму суть, предлагая комфорт взамен на душу. Он использовал Конхо «по назначению», как дорогую винтовку, которую нужно вовремя смазывать и держать в тепле, чтобы она не дала осечку в решающий момент. Хозяин откинулся на спинку кресла, наблюдая за тем, как в глазах Конхо мечутся искры ненависти и бессилия. — И еще одно, — добавил он, когда парень уже был у самой двери. — Тебе не обязательно сидеть в четырех стенах. Прогуляйся. Потрать деньги — на твоем счету сейчас сумма, которую твой Сонхён не заработал бы и за год. Купи себе что-нибудь, сходи в хороший ресторан, посмотри на людей. Я тебя в этом не ограничиваю. Конхо замер, не оборачиваясь. Его рука сжала дверную ручку так сильно, что та слегка скрипнула. — Ты не боишься, что я просто уйду и не вернусь? — хрипло спросил он. — Город большой. Я умею прятаться. В кабинете раздался тихий, почти сочувственный смешок. — Ты не уйдешь, Конхо. Мы оба это знаем. Ты можешь убежать на край света, сменить имя и лицо, но ты никогда не оставишь их под моим прицелом. Стоит тебе исчезнуть с моих радаров больше чем на час — и я отдам приказ зачистить ваш штаб. Ты слишком любишь их, чтобы рисковать их дыханием ради своей дешевой свободы. Твоя привязанность — это твой самый прочный поводок. Слова Хозяина ударили в спину, как очередь из пулемета. Он был прав. Это была математика страха: жизнь Конхо против жизней его семьи. И в этом уравнении у Конхо не было шансов на побег. — Поводок может быть длинным, — продолжал Хозяин, снова принимаясь за документы. — Я даже позволю тебе почувствовать иллюзию воли. Иди. Побудь обычным парнем. Вернись к ужину. Конхо вышел из кабинета, чувствуя, как его подташнивает. Он спустился на лифте в подземный гараж, где его уже ждала машина с водителем, который должен был просто следовать за ним тенью. Он вышел на оживленную улицу Сеула, и шум города оглушил его. Люди толкались, смеялись, спешили по делам. Конхо шел среди них, одетый в дорогую черную футболку, с брендовым кошельком в кармане, и чувствовал себя призраком. Он зашел в первый попавшийся торговый центр, посмотрел на витрины с часами, которые стоили как маленькая квартира, и почувствовал только пустоту. Ему не нужны были эти деньги. Он забрел в отдел спортивной одежды и наткнулся на серые худи, точь-в-точь такие, как носил Сонхён. Конхо протянул руку, коснулся ткани, и его пальцы задрожали. В этот момент он понял, что Хозяин действительно гений. Самая страшная тюрьма — это та, у которой открыты двери, но ты сам не можешь в них выйти. Конхо стоял посреди сияющего магазина, окруженный роскошью, о которой когда-то мог только мечтать, и едва сдерживал слезы. Он был готов отдать все эти миллионы, всю эту свободу передвижения за одну минуту в том грязном, холодном порту, лишь бы услышать за спиной тяжелые шаги. Парень шел по роскошному торговому центру, чувствуя себя чужеродным телом в этом царстве блеска и фальшивых улыбок. Он уже хотел развернуться и уйти, когда его взгляд зацепился за витрину небольшого, но подчеркнуто дорогого ювелирного бутика. В отличие от других магазинов, здесь не было кричащих вывесок — только мягкий бархат и приглушенный свет, падающий на изящные изделия. На стекле золотыми буквами было выведено: «Индивидуальная гравировка. Память, которая останется с вами навсегда». Конхо замер. В груди что-то болезненно сжалось. «Навсегда». У него не было ничего, что связывало бы его с Сонхёном, кроме воспоминаний и зажигалки, которая рано или поздно выйдет из строя. Ему отчаянно, до дрожи в пальцах, захотелось иметь что-то материальное, что-то, что принадлежало бы им обоим, даже если они никогда больше не встретятся. Он толкнул тяжелую стеклянную дверь. Тихий звон колокольчика известил о его приходе. К нему тут же подошел консультант в безупречном костюме, окинув Конхо профессиональным взглядом. Несмотря на помятый вид парня, его выдавали дорогие кроссовки и тот особый, потерянный взгляд человека, у которого внезапно появилось слишком много денег и слишком мало смысла в жизни. — Желаете что-то особенное? — вежливо осведомился мужчина. — Мне нужен браслет, — голос Конхо прозвучал неожиданно твердо. — Простой. Чтобы его было трудно сломать. Ему вынесли несколько вариантов. Конхо выбрал широкий, увесистый браслет из темного матового серебра. Он был грубым, лаконичным и надежным — чем-то он напоминал характер Сонхёна. — Вы говорили про гравировку, — Конхо провел пальцем по холодному металлу. — Да, конечно. Что бы вы хотели нанести? Конхо на мгновение замялся. Ему хотелось написать сотню слов, но он понимал, что это должно быть тайным, личным. Он взял ручку и на листке бумаги аккуратным почерком вывел всего две буквы, разделенные тонкой линией: «S | K» — На внутренней стороне, — добавил он, глядя консультанту прямо в глаза. — Так, чтобы никто не видел, когда он на руке. — Будет готово, присядьте, пожалуйста. Конхо ждал, глядя в окно магазина, но не видя ничего перед собой. В голове крутилась только одна мысль: он купит два. Один он наденет на свою руку прямо сейчас. А второй... второй он сохранит. Он поклялся себе, что однажды сам застегнет его на запястье Сонхёна. Когда заказ был готов, Конхо дрожащими руками достал один из браслетов. Прохладный металл коснулся кожи. Он повернул его внутренней стороной к себе. Буквы «S» и «K» едва заметно поблескивали на матовой поверхности. Сонхён и Конхо. Теперь, что бы ни случилось, какая бы грязь ни легла на его руки, эта тонкая полоска серебра будет напоминать ему, кто он и ради кого он стал убийцей. Он расплатился, не глядя на сумму, и вышел из магазина, прижимая вторую коробочку к груди. На мгновение ему показалось, что он стал чуть сильнее. Поводок Хозяина всё еще был на его шее, но теперь у него был свой собственный символ, который этот человек никогда не сможет у него отобрать.