Твоя цепь

Как только двери штаба захлопнулись, и Сонхён, всё еще кипя от ярости и унижения, скрылся в своей комнате, Мартин буквально затащил Джухуна в их общую спальню. Он не дожидался, пока тот снимет куртку или уберет медицинскую сумку. Ему нужно было перебить этот холодный, стальной запах пороха и присутствие Мины чем-то своим, теплым и настоящим. Мартин резко развернул Джухуна к себе и обхватил его руками за талию, прижимаясь так сильно, будто пытался слиться с ним в одно целое. — Эй, Мартин, ты чего?.. — мягко начал Джухун, но его голос оборвался, когда Мартин порывисто, почти отчаянно впился в его губы поцелуем. Этот поцелуй не был спокойным. В нем смешались страх за Сонхёна, горечь по Конхо и то липкое чувство тревоги, которое преследовало Мартина всё утро. Джухун, сначала замерший от неожиданности, медленно выдохнул и ответил, кладя ладони на затылок парня, успокаивая его этим привычным, бережным жестом. Когда они наконец отстранились друг от друга, Мартин не отпустил его. Он уткнулся лбом в плечо Джухуна, тяжело дыша. — О чем... о чем вы с ней говорили утром? — голос Мартина дрожал, он старался не смотреть врачу в глаза. — В лаборатории. Она стояла там так... так уверенно. Будто она имеет право там находиться. Джухун почувствовал, как пальцы Мартина судорожно сжали его футболку на спине. До него только сейчас начал доходить истинный смысл этого внезапного порыва. — Она просто спрашивала про препараты, Мартин, — тихо ответил Джухун, поглаживая его по волосам. — Ей нужны были цифры и факты. Она профессионал, она просчитывает риски. — Я приревновал, — выпалил Мартин, наконец поднимая голову. Его глаза блестели от подступивших слез. — Я знаю, это глупо. Вокруг нас всё рушится, Конхо бог знает где, Сонхён сходит с ума... а я стою под дверью и злюсь, что ты говоришь с ней. Просто... она такая идеальная. Красивая, сильная. Она спасла Сонхёна сегодня. А я? Я просто сижу за монитором и ошибаюсь в кодах. Я испугался, что... что даже ты можешь найти кого-то получше в этом аду. Джухун замер, пораженный этой откровенностью. Он взял лицо Мартина в свои ладони, заставляя его смотреть прямо на себя. — Слушай меня внимательно, — голос Джухуна стал серьезным и глубоким. — Она — машина, созданная Паком. Красивая, эффективная, смертоносная. Но она для меня — просто очередной инструмент в этой комнате. А ты... ты единственный, кто заставляет меня чувствовать себя человеком, а не просто латальщиком дыр. Мне не нужен лучший хакер или лучший боец. Мне нужен ты. Понял? Мартин всхлипнул, закивал и снова прижался к нему, пряча лицо на шее Джухуна. Ночь в штабе была пронизана холодом, который не могли прогнать никакие обогреватели. Джеймс сидел в общем зале, сгорбившись на диване. Перед ним на низком столике стояла нетронутая бутылка воды и куча распечатанных схем следующего объекта. Он не читал их. Он смотрел в пустоту, и в его голове снова и снова прокручивались события последних дней. Он съедал себя заживо. Каждое движение Мины, каждый её точный выстрел были для него напоминанием о том, что он сделал. Он обменял живую душу Конхо на эту эффективную, стальную тишину. Его называли «мозгом», но сейчас этот мозг пульсировал от одной единственной мысли: он — предатель. Дверь в коридор тихо скрипнула. Мина вышла из своей комнаты, накинув на плечи тонкую темную кофту. Она шла за водой, но, увидев силуэт Джеймса в полумраке, остановилась. Она наблюдала за ним несколько минут из тени. Мина видела сотни мужчин: властных, трусливых, жестоких, похотливых. Но Джеймс был другим. В нем не было бравады Сонхёна или уязвимости Мартина. В нем была какая-то глубокая, благородная изломанность. Он сидел неподвижно, как статуя, но Мина буквально кожей чувствовала, какая буря бушует за этим внешним спокойствием. Она сама не понимала, почему её так тянет к нему. По всем правилам её мира, он был просто слабым звеном, лидером, который теряет контроль. Но она видела в нем что-то большее — какую-то пугающую жертвенность. Он нес на себе грехи всей этой команды, и эта ноша делала его в её глазах чертовски интересным. Ей хотелось подойти и вскрыть эту оболочку, узнать, что именно заставляет его сердце биться в этом ледяном аду. Мина медленно подошла ближе. Её шаги были бесшумными, но Джеймс, не оборачиваясь, тихо произнес: — Тебе стоит поспать. Завтра тяжелый день. Мина замерла у спинки дивана, глядя на его затылок. — А тебе? — её голос в тишине прозвучал мягче, чем обычно. — Ты сидишь здесь каждый раз, когда гаснет свет. Ты надеешься, что если будешь мучить себя достаточно долго, это что-то изменит? Джеймс наконец повернул к ней голову. В тусклом свете его лицо казалось высеченным из серого камня. — Я не надеюсь на изменения, Мина. Я просто считаю долги. — Ты слишком много на себя берешь, Джеймс, — она обошла диван и села на край стола прямо перед ним, нарушая его личное пространство. — Пак использует тебя, потому что ты позволяешь ему это делать через свою вину. Ты думаешь, что ты их щит, но ты просто заложник, как и они. Только ты сам затянул узел на своей шее. Джеймс посмотрел ей прямо в глаза. На мгновение между ними проскочила искра странного, болезненного понимания. Мина увидела в его взгляде не просто усталость, а отражение собственной пустоты. — Почему ты здесь, Мина? — спросил он тихо. — Не в этом штабе. А вообще. Почему ты стала такой? Мина на секунду отвела взгляд, и её пальцы непроизвольно сжали край стола. Это был первый раз, когда кто-то в этой банде спросил её не о калибре пули, а о ней самой. Она почувствовала странный импульс — рассказать ему правду, коснуться его руки, просто чтобы почувствовать, что он живой. Но привычка закрываться сработала быстрее. — Ты действительно хочешь знать? — тихо спросила она. Джеймс лишь слабо кивнул. И Мина заговорила. Она не рассказывала о деталях миссий, она говорила о том, каково это — просыпаться в пять лет и понимать, что твоя жизнь принадлежит не тебе, а полигону. О том, как её учили, что привязанность — это дефект, который нужно выжигать каленым железом. Она говорила ровным, почти монотонным голосом, но в этой монотонности Джеймс слышал крик запертого внутри ребенка. Он слушал её, и впервые за долгое время его собственная боль немного отступила, давая место сочувствию к этой «ледяной машине». — Мы все здесь искалечены, — прошептал Джеймс, когда она замолчала. — Просто у каждого из нас шрамы в разных местах. Разговор затянулся. Минуты складывались в часы, а ночь за окном становилась всё гуще. Они говорили обо всём и ни о чем одновременно: о вкусе дешевого кофе, о том, как пахнет море в порту, о страхе тишины. Напряжение, которое искрило между ними днем, сменилось странным, хрупким доверием. Джеймс чувствовал, как его веки становятся невыносимо тяжелыми. Груз ответственности за парней, вина перед Конхо, постоянный страх — всё это вдруг навалилось на него свинцовой плитой. Его сознание начало плавать. Мина замолчала, заметив, как он медленно моргает. Она могла бы уйти. Могла бы оставить его одного на этом диване. Но вместо этого она сама не заметила, как пересела со стола рядом с ним. Джеймс что-то невнятно пробормотал, и его голова, лишенная сил, медленно склонилась вбок. Мина замерла, когда почувствовала, как его голова мягко опустилась ей на плечо. Её тело тут же напряглось. Но через секунду она заставила себя расслабиться. Он был таким тяжелым и одновременно беззащитным. Мина смотрела на его закрытые глаза, на глубокую складку между бровей, которая не разгладилась даже во сне. Она осторожно, едва касаясь, подняла руку и на мгновение зависла над его волосами. Ей хотелось коснуться их, проверить, такие ли они жесткие, как кажутся. Мина сидела, не смея шелохнуться, глядя на то, как прядь темных волос упала Джеймсу на лоб. Она всё еще держала руку в воздухе, борясь с искушением коснуться его, когда Джеймс вдруг шевельнулся. Это не было пробуждением. Скорее, это был бессознательный поиск тепла — инстинкт человека, который слишком долго замерзал в одиночестве. Он тихо выдохнул, и его рука, до этого безвольно лежавшая рядом, медленно поднялась и собственнически обхватила Мину за талию, притягивая к себе. Он уткнулся лбом в изгиб её шеи и плеча, словно пытаясь спрятаться от всего мира в этом случайном контакте. Мина буквально одеревенела. В её голове взвыла сирена тревоги. Её пальцы непроизвольно сжались в кулак, а мышцы напряглись, готовые к броску. Для неё прикосновение всегда означало либо борьбу, либо смерть. Оно никогда не было... таким. Но Джеймс не нападал. Он просто дышал — тяжело, с надрывом, как будто даже во сне тащил на себе непосильный груз. Мина чувствовала жар его тела сквозь свою одежду, чувствовала, как его пальцы судорожно сжали ткань её кофты на талии. Она медленно, дюйм за дюймом, начала расслабляться. Что-то внутри неё — то самое, что она годами пыталась выжечь — не дало ей уйти. Это не была жалость. Это было странное, пугающее узнавание. Она поняла, что этот «старший брат», этот железный лидер, сейчас просто нуждается в том, чтобы его кто-то подержал. Чтобы он не развалился на части прямо здесь, на этом проклятом диване. Мина наконец опустила руку и, поколебавшись секунду, положила ладонь ему на затылок. Её пальцы зарылись в его волосы — они действительно оказались жесткими и пахли табаком и каким-то горьким одеколоном. Она не обняла его в ответ, но и не оттолкнула. Джеймс лишь теснее прижался к ней, испустив долгий, дрожащий вздох. В этот момент Мина поняла, что попала в ловушку, которая пострашнее любой засады. Она видела его изнанку, его абсолютную беззащитность, и теперь она больше не могла смотреть на него просто как на «объект» или «коллегу». Первые серые лучи рассвета начали пробиваться сквозь жалюзи, разрезая полумрак зала длинными холодными полосами. Мина вздрогнула. Это время суток всегда было для неё сигналом — время, когда тени исчезают, а вместе с ними должна исчезать и любая уязвимость. Она осторожно, стараясь не разбудить Джеймса, начала высвобождаться из его объятий. Его рука на её талии была тяжелой, а тепло его лба, прижатого к её плечу, всё еще ощущалось на коже почти обжигающим клеймом. Когда она наконец отстранилась, Джеймс лишь невнятно выдохнул во сне и бессознательно прижал к себе подушку, которая теперь заняла её место. Мина поднялась на ноги, чувствуя странную слабость в коленях. Она посмотрела на него сверху вниз — растрепанного, спящего глубоким, мертвым сном человека, который окончательно выдохся. «Дура», — хлестко пронеслось в её голове. Она понимала: если бы сейчас в зал вышел Сонхён или даже Мартин, это стало бы концом той хрупкой дистанции, которую она с таким трудом выстраивала. Для них она всё еще была «бабой Пака», захватчицей, врагом, пришедшим на место их любимого Конхо. Любое проявление близости с Джеймсом было бы расценено как диверсия, как попытка окончательно развалить команду изнутри через её лидера. А для Пака... для Пака такая связь была бы прямым доказательством её профнепригодности. Ей не платили за сочувствие. Её не учили обнимать тех, за кем она должна была присматривать. Мина быстро и бесшумно, словно призрак, направилась к своей комнате. В её шагах не было прежней ленивой грации — она почти бежала от того, что произошло в этом зале. Зайдя к себе, она с силой захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, тяжело дыша. В комнате пахло чистотой и металлом её винтовок. Она посмотрела на свои руки — те самые руки, которые час назад перебирали волосы Джеймса. Её пальцы до сих пор помнили их текстуру. Она подошла к зеркалу. Из отражения на неё смотрела девушка с острым взглядом и идеальными чертами лица, но её глаза... в них больше не было того ледяного спокойствия, которое так ценил Пак. В них появилось что-то живое, тревожное и чертовски опасное для профессионального киллера. *** Конхо проснулся за несколько минут до того, как в его комнате сработал автоматический сигнал побудки. Он не подскочил, как раньше, от собственного крика или холодного пота. Он просто открыл глаза и несколько секунд смотрел на безупречно белый потолок. Тот долгий, десятичасовой сон и разговор с Хозяином что-то изменили в нем. Сон с Сонхёном больше не казался ему просто галлюцинацией — он стал его топливом. Боль никуда не ушла, она просто кристаллизовалась, превратившись из размытой слабости в острый, как скальпель, расчет. Он сел на кровати и первым делом коснулся запястья. Серебряный браслет с буквами «S | K» на внутренней стороне холодил кожу. Конхо закрыл глаза на секунду, чувствуя этот металл.  Он встал, оделся в черное, подчеркнуто лаконичное снаряжение, которое подготовили для него люди Хозяина. Теперь он не сутулился. Его движения стали скупыми и точными. Если Хозяин хотел видеть в нем идеальное оружие, Конхо даст ему это. Но только для того, чтобы подобраться поближе и однажды перерезать поводок. Когда он вышел из комнаты, двое охранников в коридоре невольно выпрямились. Взгляд парня изменился: исчезла затравленность, появилось ледяное, сосредоточенное спокойствие хищника, который точно знает свою цель. Его привезли в уже знакомый кабинет. Хозяин сидел там, просматривая отчеты. Он поднял голову и на мгновение замер, изучая Конхо. Он был мастером чтения людей и сразу заметил перемену. — Вижу, выходной пошел тебе на пользу, — произнес Хозяин с едва заметным одобрением. — Ты выглядишь... собранным. — Дайте мне задание, — коротко ответил Конхо. Его голос больше не дрожал.  — Хороший настрой. Сегодня цель — посредник, который пытается продать информацию о наших логистических путях. Он будет в закрытом клубе в районе Каннам. Твоя задача — не просто устранить его, а забрать флеш-накопитель, который будет при нем. Хозяин протянул ему папку с фотографиями. Конхо взял её, мельком взглянул на лицо цели и кивнул. В его голове уже начал выстраиваться план — не как просто убить, а как сделать это максимально эффективно, чтобы доказать свою полезность и получить больше свободы. Он понимал: чтобы спасти парней, он должен стать лучшим в том, что делает. Он должен стать незаменимым. Выходя из небоскреба и садясь в машину, Конхо поправил браслет на руке. Он чувствовал, что Сонхён где-то там, под тем же небом, тоже борется. И эта мысль давала ему силы. Клуб в Каннаме встретил Конхо оглушительными басами и неоновым маревом, которое резало глаза после стерильной тишины небоскреба. Раньше этот шум вызвал бы у него панику, но теперь Конхо прошел сквозь толпу, как нож сквозь масло. Он не оглядывался — его взгляд сканировал лица, входы и выходы с ледяной методичностью. Цель — толстощекий посредник по имени Чхве — сидел в VIP-ложе на втором этаже, окруженный личной охраной. Конхо видел их всех: двое у входа, один за спиной, еще один у бара. «Четверо. Слишком много для открытой стрельбы в людном месте», — пронеслось в голове. Конхо не стал дожидаться, пока они уйдут в более тихое место. Он знал, что Хозяин наблюдает через микрокамеру. Он зашел в туалетную комнату, быстро достал из внутреннего кармана небольшой баллончик с едким газом и активировал его прямо в вентиляционную шахту, ведущую к VIP-зоне. Спустя три минуты в ложе началась суматоха. Охранники, кашляя и протирая глаза, вывели Чхве через черный ход в узкий технический коридор. Это было именно то, что нужно. Конхо уже ждал их там. Когда дверь открылась, он не стал тратить пули. Первый охранник рухнул от мощного удара в кадык. Второй не успел поднять пистолет — Конхо перехватил его руку, вывернул сустав с сухим хрустом и, используя его тело как щит, выстрелил в третьего из пистолета с глушителем. Всё заняло семь секунд. Чхве, дрожа от страха, вжался в стену, прижимая к себе кожаный портфель. Конхо подошел к нему вплотную. В его глазах не было ненависти — только холодная пустота, которая пугала посредника гораздо сильнее любого гнева. — Флешка, — коротко бросил Конхо. — Пожалуйста... я... я отдам всё, только не убивай! — запричитал Чхве. Конхо молча вырвал портфель, нашел в потайном кармане накопитель и спрятал его. Затем он посмотрел на Чхве. Приказ был ясен: устранить. На мгновение перед глазами всплыл Сонхён. Тот бы сказал: «Конхо, не марай руки, если не надо». Хлопок. Тело посредника обмякло. Конхо убрал оружие, не изменившись в лице. Он чувствовал, как серебряный браслет на запястье давит на кожу, напоминая о цене, которую он платит за жизни своих друзей. Он вышел через запасной выход, где его уже ждал черный седан. Сев на заднее сиденье, он вытащил флешку и посмотрел на неё. Конхо был собран, точен и смертоносен. Он стал тем, кем его хотели видеть. Вернувшись в свои апартаменты, Конхо не стал включать свет. Он прошел к панорамному окну, за которым переливался миллионами огней ночной город. В руках он всё еще сжимал флешку, чувствуя её холодные грани, но мысли его были далеко от выполненного задания. Он сел в глубокое кожаное кресло и откинул голову, прикрыв глаза. В комнате царила стерильная, дорогая тишина, нарушаемая лишь едва слышным гулом системы вентиляции. Конхо поймал себя на пугающей мысли: он начинает привыкать. К этой роскоши, к этой безопасности, к этому ощущению безграничной власти, которую давало покровительство Хозяина. «Все могло быть не так уж и плохо», — пронеслось в его голове, и эта мысль не вызвала у него прежнего отвращения. Он представил, как эта огромная квартира наполнилась бы звуками. Как в той огромной, пустой кухне Сонхён, ворча на слишком сложную кофемашину, заваривал бы себе свой чертовски крепкий напиток. Как он, раскинувшись на этом мягком диване, занимал бы собой всё пространство, заполняя этот холодный аквариум своей тяжелой, живой энергетикой. Конхо готов был стать кем угодно. Цепным псом, идеальным убийцей, тенью Хозяина. Он готов был выполнять самые грязные задания, ломать чужие жизни и возвращаться сюда, в эти апартаменты, с кровью на руках — если бы в конце коридора его ждал Сонхён. Если бы он знал, что Сонхён здесь, в безопасности, под защитой этих стен, и ему больше не нужно рисковать собой в фургонах «Золотой Цепи». — Я бы вынес всё, — прошептал Конхо в пустоту комнаты. — Если бы ты был здесь, я бы превратил этот ад в наш дом. Он вспомнил лицо Сонхёна. Не ту яростную маску, которую тот носил на заданиях, а те редкие моменты, когда они оставались вдвоем. То, как Сонхён смотрел на него — тяжело, собственнически, но с такой глубиной, от которой у Конхо перехватывало дыхание. Он вспомнил мозолистые ладони Сонхёна, которые могли быть удивительно осторожными, когда они касались его лица. Конхо поднес руку к губам и коснулся браслета. Металл согрелся от его кожи. В его воображении он уже видел, как застегивает такой же браслет на запястье Сонхёна. Для него это было бы не просто украшение, а клеймо. Обещание, что они принадлежат друг другу, а не Паку или Хозяину. Сейчас он чувствовал себя собраннее, чем когда-либо. Его любовь к Сонхёну перестала быть его слабостью, за которую можно было дергать. Она стала его стержнем.