Так замыкается круг

IU — above the time

      20 лет назад       Она появилась на пороге дома вместе с первым весенним ветерком. На деревьях только начинали набухать почки, и ее крохотные босые ножки несмело ступали по прошлогодней траве, обходя последние островки снега. Откуда-то сверху кричали только вернувшиеся с юга грачи, и она что-то тихо бормотала себе под нос, уже даже не всхлипывая. По деревянному крыльцу стучала капель, и ее маленькая бледная рука поднялась, дрожа, чтобы постучать в закрытую дверь.       Сан узнала о ее приходе даже раньше, чем по дому пронесся несмелый, сбивчивый стук (не друг, не враг — скорее, заблудившийся путник). Она ведь была кошкой — она все видела и слышала.       Бабушка встрепенулась на своем месте, будто бы разбуженная этим частым, отчаянным звуком. Отложила в сторону пряжу, отодвинула со стола в сторону полугнилые корешки мандрагоры, и в ее темных, глубоких, как колодцы, глазах вспыхнуло осознание — более ясное, чем когда-либо могло появиться у Сан. Она хоть и слышала все первая, но бабушка — все первая понимала.       — Сан, открой, — бросила она коротко, уже поднимаясь, чтобы камин печь и сунуть туда горшочек остывшей каши.       Сан покосилась на нее и нехотя встала — чужаков она не любила, но отказать бабушке не могла тоже. Дверь, тяжелая от влаги и скрипучая, поддалась только при должном усилии. На пороге, сжавшаяся в сплошь дрожащий комок, стояла девочка. Среди грязного, нерастаявшего снега, голых деревьев и шума грачей она была маленьким, мелко подрагивающим огоньком свечи. Платье — темное, грубое, явно крестьянское — облепило худые плечи, спускаясь к тонким, как у птички, лодыжкам. Лицо бледное и осунувшееся, с которого медными монетами поблескивали полные боли и слез глаза. Но самым примечательным в этой девочке были, конечно, ее волосы. Ярко-рыжие, вьющиеся, непослушные, они окружали ее лицо, словно ореол пламени. Они будто бы впитали в себя последние лучи солнца, которого в эту зиму было так мало, которого они не видели неделями. В деревне таких презрительно называли «детьми огня» и обходили десятой дорогой.       — Я… я потеряла маму… — было первым, что сказала она, едва сводя друг с другом дрожащие от холода губы. Ее босые ножки переминались одна на другую, грязные и наверняка ужасно замерзшие. — В лесу… вы… вы п-поможете мне ее найти?       Под этим полным слез взглядом Сан не нашлась, что ответить. Они будто смотрели ей в самую душу, будто не молили, но упрекали в чем-то очень важном. В том, что у нее есть сухой, теплый дом. В том, что у нее есть бабушка. И что ей не приходится вот так стоять на сырой земле и просить о помощи первого встречного.       — Бабушка… — позвала Сан вместо этого, не отрывая взгляда от девочки.       — Пусти же ее, внучка, — ответила старая ведьма откуда-то из глубины дома. — Негоже гостя держать на пороге.       И Сан отодвинулась, пропуская эту маленькую, болезненно выглядящую трясогузку в дом.       — Подойди к огню, дитя, — первым делом бабушка указала ей на стул у самого камина, а на стол перед ним поставила тарелку каши. — Садись, поешь первым делом. Не ела небось долго. Потом расскажешь, что тебя к нам привело.       Девочка чуть помедлила, нерешительно потопталась у стола, но стоило только запаху еды коснуться ее ноздрей, и она тут же, справившись с неловкостью, вскочила на стул и принялась уплетать кашу за обе щеки. Жадно, неряшливо, как дворовой щенок.       Сан, глядя на эту картину, лишь фыркнула, затворила дверь и села вновь перебирать сухие травы — поручение бабушки, которым она занималась до прихода вторженки. Перебирать-то травы перебирала, да сама нет-нет и поглядывала то и дело на рыжую девчонку, да подслушивала, о чем они говорят с бабушкой.       — Как тебя звать, дитя мое? — спросила ведьма, обмакивая ломоть хлеба в чашку с теплым молоком и медом и передавая его девочке.       Та подняла на старушку свои огромные, карие глаза, в которых благодарность и благоговение смешивались с невозможной тоской.       — Уён, — прошептала девочка так, что казалось, будто она вот-вот заплачет. — Меня зовут Уён.       — Красивое имя. Древнее, — кивнула ведьма задумчиво. — И что же ты, Уён, делаешь так глубоко в лесу в непогоду?       Сан навострила уши, замирая с пучком полыни в руках. Странно, но ей казалось, будто эта девочка пахла точно так же. Уён помедлила, комкая край своего платья в тонких ручках и стуча босыми пятками по полу. Огонь в камине ворчал и стрекотал, и его языки запутывались в рыжих волосах девочки.       — Я… я шла по лесу вместе с моей мамочкой, — начала она, прерывисто выдыхая между каждыми двумя словами, как делают только дети, когда их переполняют эмоции. — Мы шли… не знаю точно, куда мы шли… но мы шли уже очень долго… и вдруг… мы услышали странный звук… какие-то голоса, крики… потом появились люди… с факелами… и мамочка… она сказала мне бежать вперед, без нее… и я побежала… потом я услышала крик… совсем как мамочкин, но… мне было страшно, и я продолжала бежать, и… потом я нашла пещеру и спряталась туда… и потом, когда… когда я вернулась… мамочки там уже не было… я не знаю, где она… я совсем потерялась…       И тут наконец, после всего, что она пережила, Уён позволила себе заплакать. Крупные слезы, будто капли росы, катились по ее щекам, падая на пол. И тихие всхлипы вторили скрипу поленьев в камине.       — Вы… вы поможете мне найти мою мамочку? — пробормотала она между всхлипами, смотря на старушку с такой отчаянной надеждой, что у Сан закололо в сердце.       Она поймала темный взгляд бабушки, в котором клубилась древняя сила и стойкость мудрой ведьмы. И блестело, переливаясь, сердечное сочувствие обычной женщины. Сан отвела взгляд в сторону, сосредоточив все свое внимание на крошечных кусочках засохшей полыни, оставшихся у нее на кончиках пальцев.       Конечно же, и она, и бабушка понимали, что мать Уён они уже не найдут. Та наверняка была ведьмой — судя по цвету волос Уён и идущим от нее эманациям силы, одной из древнего рода. Одной из тех, кого крестьяне с палками и дубинами, да священники в рясах боялись более всего. И в лесу они наверняка повстречали охотников на ведьм. Эти ублюдки в последнее время совсем уж распоясались и вздумали, будто они лучше ведьминского рода. Будто они смогут уничтожить их всех, как мать Уён. Как и маму Сан.       — Мы попробуем, дитя мое, — но вместо того, чтобы сказать девочке ужасную правду, бабушка сжалилась над ней. Дала ей бесплодную надежду. Сан не могла ее за это винить — знать, что твоего родного человека подстрелили, словно какого-нибудь зайца на охоте, было больно. — Ну а пока — тебе нужно отдохнуть. Моя внучка подготовит тебе комнату на втором этаже. Оставайся у нас, сколько захочешь.       Следуя невербальному наказу бабушки, Сан поднялась с места, откидывая за спину длинную черную косу и поправляя сбившийся пояс на талии. Большие и влажные, словно у лани, глаза уставились на нее вновь — и вокруг них расцвела краснота первых полевых маков.       — Я Сан, — девочка вальяжно протянула руку вперед, стараясь сохранять на лице незаинтересованное, даже скучающее выражение.       — Уён, — со вздохом имени, сорвавшимся с чужих, краснее спелой вишни, губ, в руку Сан легли тонкие бледные пальчики, что были настолько холодными, что казалось, будто их владелица и не просидела перед камином битый час. Но кожа их была мягкой и бархатной, как первый пушок птенцов.       — Пойдем, покажу тебе твою комнату, — фыркнула Сан, отнимая руку так же быстро, как протянула. Она взглянула на девочку напротив еще раз и тут же отвела взгляд в сторону, будто обжегшись.       Вот такая, сытая, отогретая и успокоенная, с любопытным блеском в глазах, красными яблоками щек и раскиданными по плечам рыжими волосами — Сан не могла не признаться себе, что Уён была ужасно красива.

***

WENDY — Like Water

      — Итак, какой у нас план? — поинтересовалась Уён, переступая через очередное поваленное дерево и морщась от звука чавканья, с которым ее ботинок вошел в свежую грязь на той стороне.       Вид ее оставлял желать лучшего: мокрый от ночного ливня плащ облеплял ее тело (и ладно бы еще не пропускал воду, так и внутренняя рубашка промокла), на подоле юбки виднелись свежие пятна грязи, с него же свисали прилипшие листики и веточки; волосы же, еще недавно безбожно мокрые, теперь почти высохли и вились от влажности пуще прежнего, заставляя ведьму чувствовать себя запоздалым одуванчиком — и как бы она ни пыталась завязать их в узел, они не слушались.       Спереди нее маячила спина ловко перепрыгивающей через поваленные деревья и петляющей лесными тропками Сан. Уён едва поспевала за ней — но все замечания и увещевания ведьма просто игнорировала, предпочитая конструктивному разговору глухое молчание. Что ж, очень в духе Сан. Вот только Уён порядком выбилась из сил после ночи на ногах под ливнем, плавно перешедшей в столь же пешее утро. И самое главное — Сан ни словом не обмолвилась, куда она их ведет. Может, из вредности просто ходит кругами, а Уён об этом не знает?       — План? — Уён сама не ожидала, что другая ведьма действительно среагирует на ее реплику и остановится, а потому чуть не врезалась в чужую спину. Сан повернула голову, очень осуждающе смотря на нее. Рыжая в ответ только хлопала глазами. — Это ты у меня спрашиваешь?       — Ну да. Куда конкретно мы идем? Что будем делать? — совершенно невинным тоном деревенской дурочки промолвила Уён, наблюдая при этом, как с лица Сан слетает, кажется, последняя вера в человечество.       — Напомни-ка мне еще раз, чьей была эта гениальная идея: настроить против себя короля, а потом сбежать, сверкая пятками, в лес, прихватив и меня с собой? — Сан, будто неспособная удержать бурлящие внутри эмоции на месте, снова двинулась вперед, заставляя Уён, как и прежде, бежать за своими широкими и уверенными шагами. — Не у тебя ли должен был быть план, когда ты это все затевала?       — Ну ты же меня… ух… знаешь… — Уён уже совсем запыхалась и еле-еле поспевала за другой ведьмой, чтобы быть в пределах ее слышимости. — Планирование — это то, в чем сильна ты. Я же действую по ситуации, по вдохнове-е-е…       Рыжая не успела договорить, как нос ее ботинка зацепился о корень дерева, и она полетела носом вниз, в самую грязь. Лишь в последний момент ведьма вспомнила, что нужно сгруппироваться, и выставила вперед ладони, чтоб уж совсем не запятнать свое прекрасное лицо. Сан, ушедшая недалеко вперед, заметила пропажу не сразу, а обернувшись, издала протяжный уставший стон и зашагала обратно, встав прямо над поверженной на землю фигурой. Без какой-либо попытки помочь ей подняться, конечно.       — Значит так, — отчеканила Сан, наблюдая, как Уён медленно встала на ноги, поморщилась от количества облепившей ее грязи и всплеснула руками, даже не пытаясь это все оттереть. — Сейчас наш план — найти место для привала. А то ты сейчас в таком состоянии и пары миль не пройдешь, налетишь на какой-нибудь сук и глаз себе выколешь.       — Звучит как хороший план, — покивала Уён уже, впрочем, без прежнего энтузиазма. Тем не менее она была благодарна Сан, что та не бросилась ее поднимать, что ей не пришлось вновь касаться ее кожи руками. Потому что Уён ни за что не хотела видеть то, что она видела, еще раз.       Однако от ее внимательной натуры не скрылась забота, которая пряталась в жалящих словах Сан.       Спустя какое-то время они вышли на просвет, оказавшийся излучиной лесной реки. Небо полностью очистилось после ночного ливня, и солнце играло в воде, бросая разноцветные блики повсюду. А тени от деревьев было достаточно, чтобы спрятаться от самых назойливых его лучей и отдохнуть. Сан тут же устроилась в этой тени, расслабленно прислонившись к коре массивного дуба — то ли задремала, то ли медитировала. Уён тем временем радостно хлопнула в ладоши и устремилась к воде, чтобы хоть немного очистить себя от грязи. Сняв с себя до ужаса надоевшие за день перчатки, она позволила влаге коснуться нежной кожи, омыть и обжечь ее холодом — но освежающим, приятным. Ведьма поднесла ладони, сложенные лодочкой, к губам, позволяя и им напиться воды и расцвести под солнцем, словно нежные розы. Умыла лицо, чувствуя, как моментально от такого простого действия уходит всякая усталость.       Вдруг недалеко от нее из реки выпрыгнула крупная рыба, сверкая радужным, покрытым чешуей боком на свету. И тут же нырнула обратно — юркая, быстрая и совершенно недосягаемая, как будто дразня изголодавшуюся девушку. Уён бросила взгляд на собственные руки, затем — на воду, куда скрылась рыба, потом — на лениво наблюдающую за ней Сан. И тут в рыжей голове созрел план. Наверняка другая ведьма станет куда более благосклонной, если Уён добудет им пропитание. Может, даже не будет так быстро идти вперед?       Так что, вооружившись длинной, острой палкой, валявшейся у берега, Уён отправилась охотиться на рыбу. Возомнив себя первоклассным рыболовом, она засучила рукава повыше, завязала юбку у бедра, скинула ботинки и вошла в воду. И мощный поток чуть не сбил ее с ног. Она пошатнулась, но удержалась. Что ж, теперь дело за малым — найти рыбу, наколоть ее на палку и приготовить на костре. Звучало просто.       На деле же… спустя, наверное, час такого рыболовства Уён чувствовала себя до ужаса глупо. Она прекрасно видела рыбу — та проплывала прямо рядом с ней в огромном количестве и даже не боялась. Вот только замечать ее мало. Стоило ей только замахнуться своим импровизированным копьем и нацелиться на добычу, как та тут же юрко проплывала мимо, а палка врезалась в дно, поднимая наверх тучи песка.       — Ты чем это тут занимаешься?       Внезапно раздавшийся из-за спины низкий голос Сан заставил Уён подпрыгнуть на месте и чуть ли не плюхнуться в воду. Чуть повернувшись, она увидела, что другая ведьма покинула свое место под деревом и теперь стояла совсем рядом, на берегу, смотря на нее с весьма странным выражением на лице и сложенными на груди руками.       — Пытаюсь добыть нам обед, не видишь что ли! — для пущей убедительности Уён даже палкой потрясла. И правда — что за вопросы?       — А-а, а я-то думала, работаешь скоморохом для рыб, — усмехнулась Сан. И в момент Уён захотелось запустить копьем в нее. — Это у тебя лучше получается, чем рыбу ловить.       — Раз такая умная, попробуй сама! У тебя-то это точно в крови, лесная ты дикарка!       — Делать мне больше нечего, — фыркнула ведьма на берегу, закатывая глаза. Впрочем, отходить не спешила. — И вообще я на лесных тварей не охочусь. Это неправильно.       — Ну, во-первых, они не лесные, а водные, — пояснила Уён и, увидев движение совсем рядом с собой, наугад ткнула копьем. И вместо рыбы чуть не угодила себе в ногу. — А во-вторых, ты просто боишься, что у тебя получится еще хуже, чем у меня.       — Я? Боюсь? — маленький трюк Уён сработал на ура (конечно, она ведь знала Сан как свои пять пальцев), и ведьма тут же засучила рукава, оглядываясь в поисках другой палки. — Кого это мне тут бояться? Не смеши! Я-то в два счета рыбу, в отличие от тебя, поймаю.       — Ну-ну, давай посмотрим, — усмехнулась Уён, когда вода рядом с ней расступилась, пропуская вперед фигуру Сан. — Кто из нас быстрее что-нибудь поймает, тому не придется заниматься костром!       — Договорились.       Стоило ли говорить, что Сан оказалась еще худшим рыболовом, чем Уён? Она хотя и обладала безупречным слухом и реакцией кошки, но каждый раз перед тем, как пронзить несчастную рыбешку копьем, мешкала, сомневалась и в итоге промахивалась. Уён только хихикала над ней и поддразнивала, а Сан огрызалась в ответ, но выглядела крайне при этом довольной. Должно быть, ей тоже ужасно не хватало этих их маленьких перепалок, как в детстве.       Река переливалась и журчала, и бежала, пока они все беспорядочно били палками по воде, едва ли пытаясь что-то поймать — скорее соревнуясь, кто обрызгает другую сильнее. На всегда суровом лице Сан появилась совсем маленькая, еле заметная улыбка, и смешинки показались в уголках ее кошачьих глаз. Ей ужасно шло быть такой — веселой и почти беззаботной. Ей ужасно шло быть счастливой.       Уён так бессовестно залюбовалась другой ведьмой, что в момент забыла обо всем на свете — даже о том, что в реке было полно рыбы и она не всегда была им рада. Так что когда очередная рыбешка стукнулась ей о голень — от неожиданности рыжая подпрыгнула, взвизгнула и, поскользнувшись о камень на песчаном дне, стала заваливаться назад. Она видела, как расширяются, смотря на нее, глаза Сан, как улыбка пропадает с ее губ, сменяясь озабоченным выражением. В этот раз она, однако, поспешила на помощь — вот только Уён оказалась гораздо тяжелее, чем она рассчитывала, и, схватив ту за мокрую руку, Сан тоже повалилась вперед, за ней, в воду.       На миг Уён показалось, будто она ушла глубоко в холодную гладь. Хотя она точно помнила, что они были на мелководье. Дышать стало нечем, и из груди рвались только бессвязные хрипы. И ледяное чувство сковало все ее тело, и боль, бесконечная боль пронзила каждый дюйм всего ее существа. Но это все были не чувства Уён.       Это были осколки ужасного, страшного видения.       Видения, в котором Сан… в котором она…       Уён с силой выдернула руку из чужой хватки, выныривая на поверхность — туда, где воздух. Туда, где солнце. Туда, где не было затхлого запаха плесени, железа и крови. Туда, где Сан прямо рядом с ней отплевывалась от воды. Где она все еще была жива.       В тот день они вместе соорудили костер, чтобы обогреться и обсохнуть. На обед, как и на ужин, им причитались лишь ягоды и коренья. Но у Уён уже не было никакого настроения на охоту. Она молча жевала бруснику, сжавшись в комок у костра. На руках — снова перчатки, перед глазами — ни следа недавнего видения. Но оно все равно вертелось в голове нескончаемым повтором. Еще смутное и неясное, но такое ужасное, такое больное, такое… несправедливое и глупое, глупое, глупое…       — Уён? — внезапно тяжелая ладонь легла на ее плечо, заставляя вздрогнуть, вырываясь из мыслей, и повернуться в сторону зовущего ее голоса. Сан сидела прямо рядом с ней и протягивала ей палку с нанизанными на ней грибами, уже заботливо поджаренными на костре. — Будешь? Это лисички.       Уён фыркнула, не в силах сдержаться от иронии, пока Сан невольно кидала взгляд то на грибы, то на столь же рыжую ведьму.       — Буду. Спасибо.       Они жевали молча какое-то время. И эта тишина не была натянутой или пустой — никогда не была. Не между ними. Наконец, прожевав, Сан вновь посмотрела на нее как-то ужасно… нежно? Заботливо? Не казались ли Уён все эти чувства в глазах Сан? Не были ли они лишь жестоким миражом? И сказала:       — Насчет плана… я думала, что мы можем добраться до Дувра. До него месяц пути пешком где-то. Оттуда сядем на корабль и переправимся на большую землю. А там уже будет проще затеряться — никакая королевская стража нас и не достанет.       — Дувр? — переспросила Уён, сама не зная, зачем. И сама посетовала на свою глупость — это и правда было самым лучшим и самым очевидным решением ее проблемы.       Тишина снова повисла между ними, но и она не была тяжелой. Скорее выжидающей. Уён чувствовала на себе взгляд Сан — изучающий, вопрошающий, но не настойчивый. Она знала, что Сан терпеливо ждет ее вердикта. Так же, как все года ждала, что та вернется обратно домой.       Но Уён молчала. Смотрела в огонь, слушала треск поленьев и думала о том, что месяц пути — это тридцать дней. Тридцать ночей у костра. Тридцать шансов коснуться и увидеть то, что видеть нельзя.       Сан вздохнула, подбросила ветку в костер и отвернулась. Но перед этим — быстро, почти незаметно — коснулась пальцами ее плеча. Это не было прикосновение голой кожи к голой коже, но Уён все равно чуть подбросило от него, все равно по телу прошла дрожь — то ли ужаса, то ли сладости.       — Завтра рано вставать, — сказала Сан в темноту. — Спи.       И Уён кивнула, хотя знала, что не уснет. Что будет всю ночь смотреть на спящую Сан, бояться заснуть и увидеть тот же кошмар. Бояться, что утром откроет глаза — а Сан уже не будет рядом.       Но Сан была рядом. Теплая, дышащая, живая. Пока еще живая.

***

GFRIEND — Sunrise

      20 лет назад.       Стоял апрель. Воздух пах свежестью, прелой прошлогодней листвой, вешними водами — дыханием новой жизни. Все в лесу потихоньку оживало после затянувшейся зимней спячки. Снег уже растаял, и из-под бледных осколков его вырывались стрелки первой свежей, зеленой травы; деревья, еще совсем недавно голые и страшные, выпустили тысячи крохотных желто-коричневых почек, что скоро обещали раскрыться новыми листиками; солнечные лучи ложились на тропинку пятнами, и под ними, в земле, копошились и грелись крохотные жучки; вода шумела, и капала, и журчала со всех сторон, и тому звуку вторили прилетевшие с юга птицы. Природа заходила на новый круг, открывая и замыкая одновременно бесконечный, вечный цикл рождения и умирания, что и был самой жизнью.       Уён с удивлением, с каким-то бурлящим в груди любопытством рассматривала все изменения, произошедшие с казавшимся враждебным лесом за столь недолгое время. Всю свою жизнь она провела в городе, и это была первая ее весна вне серых стен и грязных мостовых. Это завораживало.       Они шагали вперед по лесной тропинке, и сырая земля заставляла ноги маленькой ведьмочки разъезжаться во все стороны. Сан ушла далеко вперед, сжимая в руке огромную плетеную корзину, и всем своим видом показывала, что в ее собственном мире за ней никто не шел и она была в этом лесу совершенно одна. И нет за ней никакой рыжей тени, едва ли поспевающей за ее широкими шагами.       Уён, если честно, от такого отношения было обидно до слез. Она изо всех сил старалась успеть за Сан, но спотыкалась о корни и то и дело поскальзывалась, совсем незнакомая с лесными тропками, делала все, от нее зависящее — а в ответ получала только суровое молчание и летящие ей прямо в лицо веточки от деревьев. Ну и что, что она была городской девчонкой и леса никогда в жизни не видела? Разве она заслуживает такого жестокого обращения к себе только за это? Она ведь тоже помогает! За все то время, что Уён провела в доме старой ведьмы, она постоянно выполняла поручения той — и воду таскала, и хворост собирала, и помогала готовить — все наравне с Сан! Ее, правда, еще не допускали к работе с травами и зельями — но и то она обязательно нагонит, нужно ее только чуть-чуть научить — и все она на лету схватит! Уён была уверена в своих силах. Рыжей даже показалось, что Сан чуть-чуть потеплела по отношению к ней — по дому-то она от нее не бегала, и ели они за одним столом, и желали друг другу доброго утра и спокойной ночи. Но стоило им только выйти за порог дома вдвоем — без надзора бабушки, и вот между ними вновь выросла ледяная стена.       — Под ноги смотри! — только и буркнула Сан, когда Уён в очередной раз споткнулась о корешок и чуть не пропахала носом землю.       — Да я и смотрю! — обиженно протянула рыжая, поднимаясь и отряхиваясь от грязи. А в следующий момент чуть не наступила на муравейник.       — А я и вижу, как ты смотришь… Мы так с тобой вообще никуда не дойдем.       Сан фыркнула и вновь повернулась вперед, возобновляя шаг. Только длинная черная коса болталась из стороны в сторону, будто конский хвост. Даже она, казалось, смотрела на Уён и ее растрепанные кудри снисходительно и насмешливо. Ведьмочка впереди нее ступала так уверенно, что, казалось, будто она идет не по непроходимому лесу, но меряет шагами собственную комнату. Каждая тропинка, каждый кустик и каждое деревце, казалось, были ей знакомы. И Уён ужасно ей завидовала — страстно желая быть такой, как она. Умной, умелой и сильной. Быть здесь своей. Быть нужной.       — А где они растут, эти фиалки? — подала голос Уён, когда молчать стало совсем уж тревожно и невыносимо. Именно за фиалками для грудного сбора их и отправила в лес бабушка. Но Уён, естественно, понятия не имела, где их искать и расцветают ли они вообще в это время.       Сан на вопрос лишь тяжело вздохнула и покачала головой — Уён не видела ее лица, но знала, что на нем отражается жестокое осуждение. Как будто рыжая спросила, когда медведи ложатся в спячку.       — Там, где сыро и есть тень, — ответила она коротко. — У ручьев, в оврагах. Поэтому я и веду нас к пересохшему руслу.       — О-о, — многозначительно протянула Уён. Но, конечно же, она понятия не имела, что это было за русло и где оно находится.       Сан свернула с тропинки, и Уён последовала за ней. Сан взбиралась вверх по склону — и Уён карабкалась у нее за спиной. Сан остановилась, осматриваясь — и Уён замерла точь-в-точь как она. Даже когда Сан раздвигала перед собой ветки деревьев и отпускала их прямо перед ее носом, чтобы те хлестали девочку по лицу, она ничего не сказала. Не она здесь была хозяйкой. Не она руководила их маленькой вылазкой. То было грустно, но неизбежно — приходилось терпеть, глотать обидные слезы и следовать вперед.       Внезапно Сан остановилась на полушаге, вглядываясь куда-то в просвет между деревьями. Совсем ушедшая в себя Уён этого, конечно, не заметила и, сделав шаг вперед, чуть кубарем не свалилась с отвесного склона — удержалась лишь потому, что успела схватиться за тонкий ствол осины. Сан даже не обратила на происшествие внимания — всматривалась куда-то вокруг и вдаль. Взгляд Уён же обратился в другую сторону — и тут она увидела море.       Но, конечно, оно лишь показалось ей морем — на деле это был лишь склон оврага, весь усеянный сиреневыми лепестками, чуть подрагивающими на ветру. Они притаились в самой низине того, что и правда походило на иссохшее русло реки, и только тихое журчание подсказывало, что вместо некогда широкого водоема остался лишь крохотный серебряный ручеек, достаточный, однако, чтобы напитать целый океан цветов.       — Сан! — крикнула Уён, цепляясь за ствол осины изо всех сил, завороженная открывшейся картиной. — Сан, смотри!       Темноволосая девочка наконец обратила на нее внимание, подошла ближе, к самому краю оврага. И замерла. Даже ее вечно хмурое лицо, казалось, на мгновение смягчилось, уступив место чему-то отдаленно похожему на удивление.       — Ничего себе, — выдохнула Сан, осматривая этот бесконечный фиолетовый ковер тянущихся к солнцу крохотных цветочных головок. — Я тут сто раз ходила, но такое… вижу впервые.       Тем не менее, быстро справившись с эмоциями, Сан пригнулась к земле и стала ловко спускаться по отвесному склону, цепляясь за корни и земляные уступы, как настоящая ящерка. Уён же потопталась на месте, примериваясь, как бы и ей спуститься, стала на колени и начала искать опору — уступ, чтобы зацепиться ногой… да в итоге так и сползла вниз на животе, плюхнувшись прямо в фиалки, под ноги удивленной Сан.       В нос ей ударил запах сладкой пыльцы, бархатные листики щекотали лицо, и легкий ветерок трепал волосы — и впервые за много дней Уён засмеялась. Чисто и искренне, вторя перезвону вод ручейка неподалеку.       — Я нашла! Я! — она подняла лицо, подставляя его солнцу, и рыжие волосы вспыхнули пожаром на фоне сиреневого моря.       Сан стояла над ней, не шелохнувшись, и смотрела как-то ужасно странно. Не осуждающе, не насмешливо — как-то так, будто ее мысли на минуту уплыли куда-то отсюда, от них, от этой фиалковой поляны. Солнечные лучи касались и ее лица, очерчивая острые, словно высеченные в камне, черты — и так она казалась Уён похожей на величественную статую древнего божества.       — Ну, нашла так нашла, — наконец пришла в себя девочка, отворачиваясь так, что Уён больше не видела выражения ее лица. — Вставай давай. Будем собирать фиалки. Только не рви как попало, я сейчас покажу, как надо.       Уён молниеносно послушалась, вскакивая на ноги, и уже скучая по ощущению травы и лепестков, щекочущих кожу. Сан присела на корточки, пододвинув корзину поближе, и принялась показывать:       — Видишь, у фиалки цветонос длинный? Надо срезать его под самый корень, но сам корешок не трогай. А то погубишь растение, и такой полянки больше не будет. И листья бери только молодые, свежие, без пятен. Поняла?       Уён внимательно выслушала наставления и быстро закивала. Что сложного? Все понятно! Но поначалу собирались фиалки как-то все-таки неуклюже. Она скорее ломала стебли, чем аккуратно срезала их, как делала Сан своим маленьким ножичком, пару раз даже не удержалась и все-таки выдернула цветы с корнем — но тут же спрятала их подальше, чтобы другая девочка не увидела. Но потихоньку, то и дело поглядывая на Сан, Уён начала приспосабливаться, копируя ее движения. И очень скоро справлялась с цветами быстро и четко. Тишина, установившаяся между ними, уже не казалась ей тяжелой и враждебной — они были обе погружены в работу, и одного молчаливого присутствия, собирания бок о бок было достаточно, чтобы не заскучать и не замерзнуть на легком ветерке.       Через час корзина наполнилась до краев душистой сиреневой массой. Фиалки лежали горкой, нежно пахли весной, свежестью и чем-то еще — может, даже самой жизнью.       Наконец Сан встала с колен, отряхнулась и, сложив руку надо лбом, стала осматривать склон оврага, выбирая более пологий подъем.       — Надо вылезать, — сказала она, оборачиваясь к Уён и неожиданно протягивая ей ладонь. — По одиночке не сможем. Давай руку.       Уён медленно, нерешительно протянула конечность, вкладывая тонкие пальчики и позволяя Сан обхватить их. Ладони у нее были теплыми и сухими, с мозолями, образовавшимися от труда — сбора трав и орудования ножом. Сан без лишних слов потянула ее за собой, в другую руку взяла корзинку — и вскоре они были уже у подножия склона, казавшегося не таким крутым, но все еще очень опасным и страшным.       «С него, — подумала Уён, — свалишься, и шею недолго сломать».       Но у Сан не было, по-видимому, таких опасений — она решительно поставила ногу на уступ и потянула Уён на себя, другой рукой переставляя корзинку на уступ повыше. Уён, набравшись смелости, шагнула вперед вместе за ней — и тут же поскользнулась на мокрой земле и повисла на руке девочки, взвизгнув.       — Держись! — крикнула Сан, вцепившись в торчащий корень. — Ни за что не отпускай мою руку!       Они обе повисли на склоне, и Уён, глядя снизу вверх, вдруг увидела, как испуганно блестят глаза Сан. Не за себя — за нее.       — Я держусь, — выдохнула Уён и подтянулась, нащупав ногой опору. — Только ты меня не отпускай!       — Обещаю. — Взглянув в лицо другой девочки снова — она увидела на ее губах легкую улыбку — почти комичную на всегда серьезном лице.       Вдвоем, помогая друг другу, подтягивая одна другую по склону, они выбрались наверх. Сан выдохнула, отставила корзину в сторону и тут же упала в траву. Уён плюхнулась рядом, тяжело дыша.       — Чуть не убились, — сказала Сан, и в ее голосе вдруг прозвучало что-то похожее на смех. — Из-за фиалок.       — Зато какие фиалки! — отозвалась Уён и тоже засмеялась.       Они лежали на траве, глядя сквозь решетку голых, покрытых лишь почками веток на небо — и смеялись. Просто, и громко, и так до одурения хорошо. До того легкого чувства, расцветающего в душе, когда кажется, что ты паришь. Что ты — невесомое перышко, и улетаешь куда-то далеко-далеко, подальше от всех невзгод и проблем мира. Солнце припекало лицо, пахло сырой землей, свежестью и цветами, и где-то далеко переругивались грачи.       В тот момент Уён вдруг отчаянно захотелось жить. Она смотрела на улыбающуюся Сан, подставляющую кожу весеннему солнцу, и ей одновременно хотелось смеяться и плакать, кричать и петь. То, что, казалось, умерло, осталось где-то позади в лесу, там, где осталась лежать на земле ее мама, вновь несмело и неловко расцветало в груди. Жить! Пожить! Еще хоть одно, самое сладкое мгновение!       Чужая теплая рука сжимала ее ладонь — Сан так и не разжала пальцев с самого подъема, будто забыла или не хотела отпускать. В груди теплился и разрастался пока еще маленький и слабый огонечек. Уён любовалась тем, как лучики заходящего солнца очерчивают чужое лицо. Как блестят чужие темные глаза. Слушала шум суеты пробудившегося леса.       Жить! Только бы еще жить!       А вечером разразилась гроза — удивительно ранняя для сезона.       Ветер швырял потоки воды в окна, и двери, и стены деревянного домика, заставляя его скрежетать, покачиваться, но он все стоял на месте, стоял на своем, защищая обитателей. Молнии разрезали темное небо, словно нож — мякоть фрукта, гром грохотал, посылая вибрации по стеклам. И дождь лил и шумел, такой сильный, что превратился в одну сплошную стену.       Уён наблюдала за буйством природы из окна своей комнаты. Одетая в легкую ночную сорочку, она привстала на цыпочки, закидывая одну острую коленку на подоконник, и любовалась разрушительной силой стихии. Грозы она не боялась — зачем? Когда ты в теплом доме — ничего, кажется, и не страшно.       Но вот легко скрипнула и приоткрылась дверь в ее комнату, впуская неровный свет свечи. И на пороге появилась фигурка. Облаченная в такую же сорочку, перебирающая босыми ногами, и совершенно дрожащая и растерянная.       Уён в первый раз видела смелую, острую на язык, непоколебимую Сан такой.       Так вот уж кто у нас боялся грозы.       — Уён… ты не спишь? — проговорила девочка как-то совсем робко.       — Как и ты, я вижу, — рыжая обернулась на другую девочку, ловко соскакивая с подоконника на пол. Но не спешила приближаться.       — Мне не нравится, когда шумно. И сверкает, — пробурчала Сан, оправдываясь, хотя ее никто и не просил. — Не могу заснуть.       — Да, мне тоже тяжело заснуть сегодня, — кивнула Уён, хотя ей не спалось совсем по другой причине — жажда жизни все кипела и бурлила в ней, и никак не хотела успокаиваться.       — Тогда… — Сан не договорила, потупилась, отводя пламя свечи от лица, чтобы Уён не увидела его выражения. Но рыжая все равно заметила, что та бросила взгляд на окно, а затем — на разворошенную кровать Уён. Ее осенило.       — Хочешь, ляжем вместе? — предложила она просто. В конце концов, она не раз ночевала вместе с мамочкой в одной кровати. — Может, так будет проще уснуть.       Сан только кивнула в ответ. Отставила свечу на столик, позволяя ей догорать последние минуты, и остановилась перед самой кроватью, до ужаса нерешительная. Странно сильный контраст с тем, какой она была днем.       Уён чуть хихикнула, прикрыв улыбку ладошкой, но Сан успела заметить — и щеки ее чуть покраснели, а может, это огонь от свечи делал их такими. Затем рыжая сама плюхнулась на кровать первая и, откинув в сторону уголок одеяла, похлопала по месту рядом с собой.       — Давай же. Кровать большая, поместимся. Чем раньше заснем — тем лучше выспимся!       Сан неловко присела на кровать, и ее тут же дернули ближе, прижимая к чужому телу и накрывая одеялом сверху. Уён свернулась калачиком вокруг другой девочки — Сан была до ужаса теплой, как печка. Та поначалу не двигалась, замершая, словно каменная статуя. Но затем расслабилась в чужой хватке и положила шершавую руку на чужую, закрывая глаза.       За окном бушевала гроза.       Уён в ту ночь было как никогда тепло.

***

TAEYEON — Fire

      Осень вступала в свои права неумолимо. Царица-смерть облетала мир: она касалась деревьев — и те окрашивались в желтый, и в красный, и в оранжевый — цвета увядания; она опускала руки в воду — и та холодела; она ступала по траве — и та жухла, превращаясь в сухое сено; она занавесила небо тучами, скрывая солнце; она заставляла их плакать, срывая на землю всю грусть, всю обиду от уходящего лета. Она, словно умелый палач, стремительно и ловко затягивала петлю на их шеях. С каждым днем становилось все холоднее. Лес, еще неделю назад щедрый на ягоды и грибы, опустел и встречал путников промозглой сыростью, и тянул свои черные, крючковатые и иссохшие пальцы, такие же, что бывают нищих стариков, к небу.       Уже седьмой день они пробирались по лесу. Сан вела их на восток, к Дувру, сверяясь лишь с мысленной картой, заученной еще в детстве, когда бабушка брала ее с собой в долгие походы к другим поселениям, да с природными указателями — редким мхом и пнями упавших деревьев. За все дни они так и не почувствовали на себе настоящего страха погони — не слышали ни топота копыт, ни лая собак, ни криков военных. Но Сан понимала — это ровно ничего не значит. Это не значит, что их не ищут тихо, скрытно. Это не значит, что опасность не может появиться внезапно, из-за ближайшего дерева, когда они будут ждать этого меньше всего. Однако сейчас их главным врагом оставалась осень — и Сан надеялась, что они достигнут города к первому снегу. Иначе станет совсем тяжко.       Уён плелась за ней, словно тень. Тихая, не жалующаяся, не произносящая ни слова. И это было самым странным. Сан хорошо была знакома та Уён, что бегала вприпрыжку, перескакивая через корни, спотыкалась о коряги и случайно ступала в муравейники. Та, чей рот никогда не закрывался, когда она комментировала все, что видит вокруг, когда ныла, что голодна или что натерла мозоль, и просила Сан идти помедленнее и подождать ее. Эта же — молчаливая, серая мышь, завернутая во влажный плащ — была ей совсем незнакома. Она скорее походила на ту ведьму, что однажды пришла на ее зов зимним днем — была отстраненной и холодной. Но даже для той эта Уён была слишком уж какой-то… пожухлой.       Была и еще одна странность: Уён отказывалась спать рядом с ней.       Стоило им остановиться на ночлег, развести костер, и та сразу же отодвигалась на другой конец, отворачивалась спиной к ней и тихо засыпала, подрагивая от холода. Сан знала: та мерзлячка до ужаса. В детстве, как только чуть задувал холодный ветерок, Сан обнаруживала у себя в кровати, под самым боком, тонкое, продрогшее тело, что сворачивалось вокруг нее, как маленький рыжий зверек. Теперь же — отодвигалась и не давала к себе приблизиться, даже когда сама очевидно мерзла. Заворачивалась в плащ с головой и дрожала. А когда Сан делала хотя бы малейшее движение навстречу — даже не к ней, а просто дров подкидывала в костер, та вся каменела и деревенела, смотря на нее с каким-то настороженным страхом, что бывает у диких животных, когда к ним пытается приблизиться человек, чтобы погладить.       Поэтому Сан больше даже не пыталась.       В тот вечер они остановились у бурелома. Старые, поваленные ветром, заросшие деревья могли послужить достаточной защитой от пронизывающего осеннего ветра, а мох, их покрывающий, — стать отличной мягкой подушкой. Костер разводили долго и мучительно — палки, собранные в лесу, были все еще сырыми после недавнего дождя, и пламя в костре едва тлело, больше дымило, чем действительно согревало. Желто-оранжевые языки облизывали мокрую кору, шипели и плевались искрами, но тепла от них было — кот наплакал.       Сан сидела, прислонившись к мягкому мху, покрывающему одно из выкорчеванных деревьев, и смотрела на тлеющие угли. Но сознание ее было далеко — мысленно она прокладывала дальнейший путь на завтра: обойти болота, выйти к старому тракту, но не приближаться к нему слишком близко — на случай, если их будут там искать. Угли мигали красным — то разгораясь, то снова затухая, и давали уже совсем мало света, но все же от зоркого глаза Сан не укрылось движение.       Уён, прямиком через пепелище костра от нее, ерзала и ворочалась на месте, пытаясь устроиться поудобнее. Земля, должно быть, стала слишком холодной для нее — и ведьма перекатывалась с боку на бок, закутываясь в плащ сильнее, прижимала ноги к груди, но это не помогало. Сан прекрасно видела, как подрагивают ее плечи, как мелко трясутся бледные пальцы, что Уён подносила к губам и дула на них в тщетной попытке согреться. Кончики ушей, выглядывающие из-под рыжих волос, заалели от холода.       Уён не думала жаловаться. И не просила о помощи. Но Сан знала эту упрямую дуру слишком хорошо.       Одним резким жестом она поднялась на ноги, отряхивая подол юбки. Сан осмотрелась вокруг, заправила за уши короткие черные волосы и нащупала в кармане ножичек — нужно срезать еще веток для костра.       — Ты куда? — голос Уён прорезался сквозь тишину и треск угольков. Черные глаза распахнулись и неотрывно смотрели на Сан с какой-то плохо скрытой тревогой.       — За ветками, — ответила ведьма просто. — Огонь почти потух.       Сан уже сделала шаг в сторону, когда Уён завозилась, пытаясь встать.       — Стой, я с тобой пойду. Может, хоть согреюсь…       — Нет, — голос Сан прозвучал резче и грубее, чем она хотела. — Сиди. Я сама принесу.       — Но!.. — попыталась возразить Уён в последний раз, но Сан была как всегда — непоколебимой и неумолимой.       Не слушая возражений, она скинула с плеч теплый, шерстяной плащ, пахнущий дымом и хвоей, и накинула его на плечи Уён, поверх ее собственного. Рыжая чуть дернулась, завозившись в неудовольствии, но послушно придвинулась ближе к костру, руководимая сильной рукой другой ведьмы.       — Сиди, — повторила Сан уже мягче. — Грейся. Я скоро приду.       И прежде чем Уён успела сказать что-то еще в качестве протеста, Сан скрылась в темноте леса.       Веток нашлось немного — лес неохотно делился ресурсами в эту сырую осень. Все ветки на деревьях были мокрыми, так что попытка срезать пару у старого клена оказалась напрасной. Но Сан набрала охапку более-менее сухого хвороста под старой елью, чьи раскидистые лапы защищали землю от дождя, и вернулась к бурелому.       Уён сидела там же, где ведьма ее оставила. Оба плаща были обмотаны вокруг нее в подобие кокона, в который окукливаются гусеницы перед тем, как стать бабочками. В этом ворохе темной ткани Уён казалась отчего-то совсем маленькой и беззащитной, а ее рыжие волосы выбились из-под капюшона и падали на лицо, скрывая глаза. Когда же Сан подошла ближе и подбросила найденные ветки в костер — пламя взмыло вверх, радостно пожирая добытое, застрекотало и защелкало — Уён все-таки подняла на нее голову.       — Спасибо, — тихо поблагодарила она, и от этого несмелого, совсем крохотного тона у Сан что-то закололо в груди.       — Не за что, — буркнула она в ответ, усаживаясь рядом, но на расстоянии — достаточном, чтобы Уён не шарахнулась от нее в сторону.       Костер все разгорался и пылал уже совсем бодро, заставляя тени плясать по земле вокруг и по их лицам. Лес был тих: и звери, и птицы заснули, а редкие ночные жители не осмеливались приближаться к страшному, горячему огненному цветку, расцветшему у бурелома. Слышалось лишь потрескивание веток да шум ветра в кронах деревьев.       Уён не спешила снова ложиться и пытаться уснуть — хотя Сан ожидала, что та, разморенная теплом, так и поступит. Вместо этого ведьма обхватила колени руками и молчала, разглядывая языки огня, что вспышками отражались в ее темных колдовских глазах. А потом — вдруг вздохнула, улыбнулась и тихо прыснула от смеха.       — Ты чего? — Сан покосилась на нее, как на юродивую. А кто ж еще, спрашивается, станет просто так смеяться — как не блаженный?       — Да вспомнила кое-что… — Уён мотнула головой, заставляя рыжие завитки покачнуться из стороны в сторону. Улыбка не спешила исчезать с ее губ — и это была первая настоящая улыбка, кажется, за всю неделю. — Помнишь, мы как-то осенью пошли за… ну, не помню уже, за чем там нас бабушка послала. Грибы, кажется… и наткнулись на того… зверя?       Рыжая ведьма закусила губу и посмотрела на Сан исподтишка, проверяя ее реакцию. В глазах ее вспыхивали лукавые искорки. Сан только глубоко вздохнула и поморщилась, словно у нее началась внезапная головная боль. Она надеялась, эта история осталась где-то там — похороненная вместе с остальными воспоминаниями об их детстве. Но кому-то, видимо, очень нравилось разорять могилы.       — На кабана, — нехотя уточнила Сан. — Мы наткнулись на кабана.       — Да! — Уён чуть не подпрыгнула от возбуждения на месте. И на мгновение Сан показалось, будто рядом с ней сидит не взрослая, статная ведьма, а та маленькая девочка, из-за неуемной жажды приключений которой они постоянно оказывались в странных и весьма опасных для жизни ситуациях. — Огромный такой, злой! А какие у него клычищи были — во! — Уён выставила вперед руки, явно показывая размер клыков гораздо больший, чем мог бы иметь обычный кабан. — Думал, что мы за его желудями охотимся — дурачок! А как он на тебя попер тогда! А ты — ка-ак рванула!       — Я не «рванула», это было стратегическое отступление, — проворчала Сан, впрочем, только лишь для приличия. На губах ее появилась несмелая, подрагивающая улыбка.       — Ага — «стратегически отступала» ты так, что пятки только и сверкали! — Уён уже откровенно смеялась, запрокинув голову, и смех ее разлетался по лесу — громкий, звонкий — распугивая ночных птиц. — Как начала по поляне кругами бегать, а он — за тобой! Вот умора! А я сижу на дереве и думаю: ну все, сейчас вот она его утомит бегом, он так сам и свалится от бессилия и подохнет!       — Да уж, смешно, ничего не скажешь… — фыркнула Сан, и улыбка на ее губах становилась все более широкой, показывая заостренные клычки и чуть заметные ямочки на щеках. — А сама-то — сразу на дерево вскарабкалась, аки белка, нет бы мне помочь?       — Так я же и помогла! Или ты не помнишь, как я тебя спасла? Я, между прочим, городская девчонка, которая кабана увидела в первый раз — ка-ак отломила ветку, ка-ак запустила ей в этого зверюгу! Прям по башке! — руки Уён к этому моменту рассказа уже, кажется, жили своей жизнью — и уже изображали бросок, едва ли не скидывая плащ с плеч. — А он как испугался — как припустил в кусты — только мы его и видели!       — Хочу напомнить, что ты тогда промахнулась и чуть не попала палкой мне по голове, — поправила Сан, закатывая глаза. В этот момент она уже ничего не могла поделать с улыбкой на своем лице — даже если она заставляла скулы и губы болеть. — А испугался он не твоего броска, а того, что ты орала, как резаная! У меня тогда тоже чуть сердце не остановилось!       — Ничего не знаю. Если бы не я, тот кабан бы тебя точно куда-нибудь да загнал! В лес — или в могилу — выбирай сама!       Уён смеялась своим громким раскатистым смехом — тем, что с каждым новым взрывом становился все выше и выше, пока совсем не сравнялся с цокотом и стрекотанием белки. Для Сан это была самая любимая музыка на всей земле — и она и сама до конца не осознавала, как ужасно соскучилась по нему за тринадцать долгих лет разлуки. Ее плечи чуть подрагивали, грудь ходила ходуном, не выдерживая силы порывов веселья, пламя костра запуталось в ее раскиданных по плечам волосах, делая их почти золотыми, почти такими, как солнце. Плащ съезжал с одного плеча, обнажая тонкую, изогнувшуюся в идеальном изломе шею и выточенные ключицы. Пламя подсвечивало ее зубы, ее нежную кожу, каждую ее очаровательную родинку — расположение которых Сан знала наизусть. И все это оставалось, замирало где-то в глазах — расцветая, раскрываясь и бушуя новым, совсем неизвестным, но чарующим огнем.       И в этот момент, точно в этот момент, Сан поняла, почему так много лет назад, кажется, целую вечность, она полюбила ее.       Одного лишь этого смеха хватало, чтобы все в одиноком, заброшенном и холодном мире Сан встало на свои места.       Сан всегда испытывала к Уён много эмоций — даже слишком. Она все еще была обижена на нее за уход. Все еще тосковала из-за многих лет разлуки. Все еще чуточку ненавидела — за те решения, которые она принимала. Все еще презирала за образ жизни, который она вела.       Но вместе с тем… прямо сейчас в ее сердце не осталось ничего, кроме всепоглощающей нежности. Кроме желания быть ближе и никогда — ни за что больше не отпускать.       Потому что без нее мир был серым и холодным, и до ужаса одиноким. А она… она приносила в него тепло, и свет, и этот невозможный, задорный и чуточку глупый и странный смех. Она была алым всполохом посреди фиалкового моря. Она была одинокой рябиной на снегу. Осенним красным кленом. Пламенем свечи в темной комнате, когда за окном бушевал шторм.       Сан смотрела на Уён сквозь алые всполохи костра и понимала, что пропала.       Окончательно и бесповоротно.       Причем — еще долгие годы назад.       — Уён, — перебила Сан тихо.       Та замолчала, удивленно моргая. Смех оборвался на высокой ноте.       — Что?       Сан хотела сказать что-то важное. Но, глядя в эти огромные, полные детской беззаботности глаза, просто не могла вымолвить ни слова. Они все застряли где-то в горле.       — Ничего, — выдохнула она вместо этого. — Спать давай. Завтра рано вставать. Нас снова ждет день пути.       Уён кивнула, но не сдвинулась с места, снова обхватив руками колени. Сан видела, как она борется с собой — хочет подойти ближе, но не может. Боится. Чего-то боится. И это пугало больше, чем раздражало.       — Уён, — снова позвала Сан, похлопывая по жухлой траве рядом с собой. — Иди сюда. Вместе теплее.       На мгновение в темных глазах снова мелькнула паника, но в них не было отторжения.       — Второй раз предлагать не буду, — надавила Сан еще чуть-чуть, зная, что эта дрожащая мышь согласится. Обязательно согласится.       Уён бросила нерешительный взгляд на Сан — потом на огонь — и затем на собственные дрожащие от холода руки, затем снова на Сан… и медленно, мучительно медленно пододвинулась ближе. Пару дюймов. Еще парочку. И вот они уже сидели бок о бок, а Уён тщательно закутала в плащ освобожденные от перчаток руки. И снова спряталась в плащ, как гусеница.       Сан могла думать только о том, что наконец смогла втереться в доверие к дикой волчице — и та даже прильнула ближе, позволяя себя погладить. Они легли рядом, Уён — спиной к горячей, полной тепла груди Сан. И последняя накрыла их обоих своим плащом. Рыжая ведьма нерешительно прижалась к ней спиной, и Сан чувствовала частое подрагивание все еще мерзнущего тела. Но она не отодвигалась. Не убегала снова.       — Спокойной ночи, Сан, — прошептала Уён в темноту, еле слышно.       — Спокойной ночи, — ответила Сан.       Но совсем не спешила закрывать глаза и проваливаться в сон. Ветки похрустывали, догорая, и пламя снова утихало, становилось все меньше и ленивее. Сан окружал запах полыни и вишни, рыжие волосы лезли в лицо, а к груди прижималось прохладное, спокойно дышащее тело. Уён наконец согрелась и заснула.       А Сан, повинуясь давно подавленному и вновь обретенному чувству, коснулась рыжих локонов, отодвигая их в сторону, открывая место, где изгиб прекрасной шеи переходил в плечи с изящно выступающими верхними позвонками. Здесь ее запах был особенно сильным. Сан поднесла самый кончик носа к бархатной коже, вдыхая его полной грудью, растворяясь в нем. И затем, из прихоти, коснулась верхнего позвонка губами, задерживая их на пару мгновений. Пробуя сладость и горечь полыни и вишни на вкус.       Будто бы хотела отогнать все кошмары, что преследовали Уён.       Но та лишь поморщилась и сжалась, мучительно застонав во сне.

***

i-dle — Dahlia

      17 лет назад.       Лето в тот год выдалось невыносимо жарким. Зной стоял вот уже несколько недель — ни ветерка в разогретом до дрожи воздухе, ни очертания тучки в непрестанно голубом небе, ни капли живительной влаги, срывающейся сверху. Сан чувствовала, что постепенно умирает с каждым последующим днем этой нестерпимой жары. Ее тело всегда было чуть более теплым, чем у окружающих, и в зной она превращалась просто в раскаленную гальку. Она увядала, подобно траве и цветам, и истекала потом, как мокрая мышь. Она просто не-на-ви-де-ла эту жару.       Что нельзя было сказать об Уён. Та мерзла постоянно, а потому знойное лето казалось ей благословением. Девочка была как никогда бодрой, активной и шаловливой. Что означало только одно — Сан перепадало еще больше работы.       Как и в тот день, когда бабушка послала их собрать иван-чай для засушки. Сан плелась по лесным тропкам неохотно, таща за собой казавшуюся невыносимо тяжелой корзину — даже тень от деревьев нисколько не спасала от жалящих лучей солнца. В то время как Уён ярким рыжим огоньком неутомимой энергии скакала перед ней, то пытаясь поймать разноцветную бабочку, то залезая в дупло к белкам, то прикармливая птичек завалявшимися в кармашках крошками хлеба и семечками. Она была словно легкая, юркая и шустрая стрекоза, скользящая по земле, как прозрачные крылья той по воздуху. И только большие черные глаза поблескивали в свете палящего солнца лукаво.       Когда они наконец добрались до поля и увидели гордо покачивающиеся на длинных стеблях, похожие на сиреневые факелы, цветы, Сан ощущала, что ее силы к этому моменту окончательно покинули ее. Находиться на поле, без единого тенька, в столь жаркий день и еще собирать кипрей — звучало как смертный приговор для бедной ведьмочки. Но Сан была не из тех, кто просто так сдавался. Надо — значит надо. И она засучила рукава легкой рубашки и принялась обирать темно-зеленые, пряно пахнущие листья.       Уён опустилась рядом с ней на корточки, тоже занимаясь делом. Впрочем, это продлилось недолго. Сначала внимание девочки привлек смешной, пухленький шмель, нацелившийся на цветок, с которого та обирала листья, и Уён отвлеклась, чтобы наблюдать за ним. Сан напомнила ей, зачем они вообще пришли на поле, и рыжая вернулась к работе. Но потом к ней на колени прыгнула полевая мышка, требуя все ее драгоценное внимание. Сан вздохнула и бережно взяла мышку в руки, отпуская ее с другой стороны и наблюдая, как та скрывается между стеблями иван-чая. И наконец — Уён увидела ромашки, растущие вдоль дороги, и тут ее уже было не остановить. Ведьмочку сдуло ветром (все еще несуществующим в такую жару) быстрее, чем Сан успела что-то возразить.       Пришлось отрываться от дела, чтобы схватить рыжую за шкирку и притащить обратно — та уже успела хватануть несколько белых цветочков и теперь бережно прижимала их к груди, как будто кто-то мог их у нее отнять.       — Ён-а, — вздохнула Сан, утирая пот со лба и стараясь не щуриться на солнце. — Бабушка попросила нас собрать кипрей, а не ромашки — ее у нас и так уже достаточно заготовлено.       — Ну она же сушеная, — возразила Уён, как будто это была самая логичная вещь на свете, а Сан отчего-то этого не понимала. — А эта — живая! Из нее получится сплести отличный венок!       — В этом же и смысл, — подняла бровь Сан. Как она ни пыталась, не могла сосредоточиться на лице Уён из-за слепившего солнца — перед глазами лишь плыли цветные круги. — Мы собираем живые цветы, чтобы их засушить — и потом использовать осенью и зимой для лекарств и отваров. Ты же и сама знаешь.       — Знаю, — согласилась Уён, и плечи ее заметно поникли. Впрочем, она не спешила отпустить цветы из рук. — Но это же ужасно скучно и грустно. Мы сушим цветы, и они становятся совсем мертвыми — без цвета, без запаха. А эти — они прекрасные, пока живые. Яркие. Пахнут вкусно.       — Но и они тоже увянут. Даже те, что остаются несорванными. Это естественно.       — А я так не хочу. — Казалось, не выдерживая собственных эмоций, рыжая топнула ножкой, поднимая клубы пыли. — Я бы хотела, чтобы эти цветы навсегда оставались живыми и прекрасными. Чтобы никогда не умирали.       — Но все умирают, Уён. И растения, и животные, и люди.       Сан нахмурилась, одновременно понимая, о чем говорит рыжая, но и не понимая ее совсем. Ее, как потомственную природную ведьму, с детства учили, что смерть — есть лишь закономерное завершение жизни. Круг замыкается, начинается другой — и так вечность, пока существует мир. Как смена времен года — за летом обязательно придет осень, за ней зима, и наконец весна: природа умрет, чтобы снова ожить.       — И это самое несправедливое, что есть в этом мире.       Уён нахмурилась, насупилась и вмиг потеряла весь свой веселый настрой. Она сжимала в руках ромашки до побеления пальцев, и Сан знала: говорила она совсем не про цветы.       Сан не до конца поняла, в какой момент ее сознание вдруг отключилось — от жары ли, от усталости, от всего вместе, но она вдруг обнаружила себя прислонившейся к стволу дерева, на самом краю поля, в тени. Рядом — корзинка, доверху наполненная листиками иван-чая, хотя, как помнила ведьмочка, до того там была всего половина. Уён поблизости не наблюдалась, но Сан слышала ее смех — негромкий перезвон чужого высокого голоса, словно журчание ручейка. И когда звук приблизился, Сан, не зная почему, вновь закрыла глаза и притворилась спящей.       Смех вдруг оказался совсем рядом, но стал куда более тихим, явно приглушенным ладонью. Тень нависла над ней, и Сан обдало запахом полыни, вишни и почему-то — цветочной пыльцы. Что задумала Уён? Какой-то розыгрыш?       Ответ на ее вопрос нашелся через пару мгновений, когда на голову Сан что-то опустилось — недостаточно тяжелое, чтобы быть камнем или палкой, но имеющее определенный вес. И крайне отчетливый запах ромашек.       Девочка резко распахнула глаза. И первым, что она увидела, были обрамленные темными ресницами бездонно-карие глаза, подсвеченные изнутри лукавым, но счастливым светом. Уён растянула вишневые губы в широкой улыбке и вновь засмеялась — легко, непринужденно, оглядывая Сан внимательно — будто любуясь?       Рука Сан сама собой поднялась — нет, не чтобы скрыть вспыхнувший из ниоткуда румянец, но чтобы пощупать голову. Пальцы ее наткнулись на что-то мягкое, но гибкое, прохладное и чуть-чуть влажное. Только через пару мгновений она поняла, что это были цветы.       — Т-ты… ты что сделала? — пробормотала чуть хриплым ото сна голосом Сан.       — Венок сплела, — пожала плечами Уён, все еще улыбаясь. Но в этот момент в ее глазах пробежала тень неуверенности — может, даже страха? Страха чего? Что Сан разозлится на нее? — Я же сказала, что он получится красивый. Да и тебе очень идет.       — Глупость какая, — не удержавшись, фыркнула Сан. Но внутри вместе с тем разлилось что-то теплое, почти горячее, почти такое же жаркое, как это июльское солнце. И тут же похолодело, стоило увидеть, как улыбка спала с лица Уён и в глазах у нее появилась грусть.       — Что, даже поглядеть не хочешь? — спросила рыжая с плохо скрытой болью в голосе. — Я старалась вообще-то.       Сан сглотнула тугой, сухой комок в горле. Ей не нравилось, как повлажнели глаза девочки. Это заставляло внутри нее что-то болеть, тянуть и колоть. Поэтому она поспешила исправить положение.       — Ну ладно, так и быть. Давай посмотрю. Только куда?       Уён тут же вновь просияла улыбкой — такой же ослепительной, что и солнечные лучи. Затем подпрыгнула, хлопая в ладоши, и, наконец, схватив Сан за руку, потащила ее за собой обратно в лес. Сан даже не успела возмутиться насчет корзинки.       Место, куда привела их рыжая ведьмочка, было истоком лесного ручья — и вода в нем была настолько кристально чистой, что Сан смогла с легкостью разглядеть в ней свое отражение. Оно было до ужаса смешным. Загоревшее, красное лицо, чуть опухшее от сна, обрамляли две растрепанные черные косы, глаза блестели лихорадочно и устало, а на голове красовался венок. Собранный из разноцветных цветов, с торчащими тут и там стеблями и колосьями, он походил на ежика, на иголки которого случайно накололись ягоды и листья. Зрелище уморительное и одновременно… завораживающее.       — Ну что? Как тебе моя работа? — Уён рядом раскачивалась туда-сюда, грозясь упасть в ручей, и ожидала вердикта.       — Я похожа на гнилой пень, обросший мхом по кругу, — выпалила Сан первое, что пришло в голову. И тут же прикусила язык. Нет, она не хотела, чтобы Уён еще раз расстраивалась из-за нее и ее неумения выражать чувства словами. — Но это и неплохо, в целом. Может, мне даже нравится быть пнем.       Несмотря на охватившее ее косноязычие, рыжая ведьмочка все поняла — и просияла пуще прежнего, набрасываясь на Сан сзади, обнимая ту за плечи — и вот теперь они обе чуть не свалились в ручей, но удержались. Тяжесть теплого тела Уён даже в такую жару казалась отчего-то приятной. Прозрачная вода теперь отражала оба их лица: все еще заплывшее от солнца и дремы, нелепое — Сан, и задорное, веснушчатое и абсолютно прекрасное — Уён. Вот так, рядом, они казались совершенно разными, но при этом — удивительно дополняли друг друга. Земля и огонь. Дерево и солнце. Листья и цветок.       — Я так и думала, что тебе понравится. Тебе очень идет. А эти маки и ромашки особенно сочетаются с твоими красивыми, блестящими волосами. — Словно не в силах удержать руки при себе, Уён провела пальцами по одной из косичек, с какой-то особенной улыбкой. — Выглядишь как самая настоящая лесная царевна.       Сан снова взглянула в воду, будто оценивая сочетание. А когда Уён наконец оторвалась от нее и, протараторив что-то про корзинку, умчалась назад, девочка присела на колени у ручья. Коснулась воды, будто проверяя свое отражение на реальность. Потом руки ее сами собой потянулись к косам, расплетая их, позволяя темным волосам свободно струиться по спине и плечам.       Сан никогда не любила свои волосы. Они казались ей слишком длинными, слишком надоедливыми и мешающимися. Да и красоты в них ей виделось мало — что такое какие-то тусклые, безжизненные и черные сосульки против пышных и ярких, словно пламя, волос Уён? Девочка давно мечтала поскорее вырасти и обрезать их под корень.       Но сейчас, когда она смотрела в свое отражение в ручье… ее волосы вдруг показались ей ужасно красивыми. Они вдруг понравились Сан.       Потому что они нравились Уён.