Так замыкается круг

Taylor Swift — Safe & Sound

      На вторую неделю их пути влипли дожди. Листья стремительно желтели и опадали, лишая их даже такой маленькой защиты, как кроны деревьев. Передвигаться по извилистым лесным тропкам в таких условиях, пока ботинки были полны воды, а плащи из предметов одежды превращались в бесполезные мокрые тряпки, не представлялось возможным. А потому приходилось искать убежища. Ими становились в основном небольшие пещерки и гроты — но и их было не так много на этой стороне островов.       Поэтому когда за очередной стеной деревьев в пелене дождя и тумана показались дома — раздумывать долго не пришлось.       Деревенька встретила их тишиной. Ни лая собак, ни крика детей, ни возбужденных переругиваний жильцов — только бесконечный оглушающий звук дождя, поглотивший, казалось, всю жизнь в этом поселении. В покосившихся от времени, но явно не заброшенных домах не горел свет, и черные, будто выколотые глаза их окон смотрели на ведьм сурово и осуждающе. В некоторых постройках они и вовсе были заколочены — будто не выдержали наблюдать за происходящим в деревне и предпочли навсегда закрыть веки.       Энтузиазм, было наполнивший тело Уён при виде убежища, быстро поугас. Ни в одном из домов, куда она стучала, им не открывали. И ни звука не было слышно изнутри — ни скрипа половиц, ни шепотка, который бы выдавал нахождение в нем хозяина.       — Что-то здесь не так, — пробормотала Сан, зачесывая промокшие до корней волосы назад. Ее профиль, серьезный, думающий, напоминал орлиный. — У меня плохое предчувствие.       В другой ситуации Уён обязательно бы огрызнулась, начала бы с ведьмой шутливую перепалку — просто так, из вредности, чтобы вывести ее на эмоции. Но в этой ситуации шутки казались совсем неуместными.       — Мне тоже тут не нравится, — выдохнула Уён, в очередной раз вглядываясь в темные глазницы домов, и по спине у нее бежали мурашки — но не от холодного дождя. — Но у нас нет другого варианта.       Ведьмы продвигались дальше вглубь деревни, по единственной ее улице, когда навстречу им выбежала тень — лохматая и тощая. Уён взвизгнула и отшатнулась, рефлекторно хватаясь за предплечье Сан. Но тут тень радостно гавкнула и завиляла хвостом. То был всего лишь облезлый, старый и худой пес — скорее всего еще и блохастый, ко всему прочему. Животное подбежало к ведьмам, радостное, но какое-то ужасно измученное: оно смотрело на них мутными, полными надежды и боли глазами, тяжело дышало и дрожало всем телом.       — Ой, бедненький. Должно быть, тебя, как и нас, никто впустить не хочет, — Уён вмиг забыла про все предосторожности и, отцепив пальцы от Сан, присела перед псом, протягивая к нему ладони. Пес вильнул хвостом и ткнулся мокрым носом ей в ладонь, чье тепло было отчетливым даже через перчатку. Ведьма хихикнула. — Ну привет, дружок.       В тот момент Уён почувствовала с этим несчастным существом странное единение — никому не нужные, уставшие и мокрые, они так же, как этот пес, болтались от дома к дому, прося хотя бы крыши над головой и кости в зубы. Но получали лишь холодное равнодушие.       Однако момент тот не продлился долго и был прерван резким окриком Сан:       — Уён! Убери руки от него!       Черноволосая подлетела к ней и отдернула облаченную в перчатку руку быстрее, чем Уён успела что-то сообразить. Пес тявкнул обиженно и припустил со всех ног, скрываясь за углом дома.       — Ты чего? — рыжая воззрилась на Сан с недоумением. В глазах той читалось беспокойство на грани с паникой. Что было странным — Сан любила животных еще больше, чем Уён. Никогда их не обижала и лечила буквально каждую попавшую в паутину бабочку. — Он же совсем безобидный!       — Он может и безобидный, — отрезала Сан, нахмурив брови. — Но блохи, которых он переносит… от них лучше держаться подальше. Мало ли.       «Блохи?» — хотела возразить Уён. Звучало как какая-то глупость. Но в голосе Сан, во всем ее виде — в напряжении плеч и сжатых до побеления губах — было что-то, не терпящее возражений. И она лишь кивнула, отпуская ситуацию.       Они продолжили путь. Дождь все не думал утихать, только набирал обороты, и идти сквозь него становилось все труднее. Уён чувствовала, как течет вода под ее нижней рубахой, слышала, как при каждом шаге хлюпает в ботинках. И вот наконец в одном из домов она заметила свет — неровный, тусклый огонек свечи маячил прямо на подоконнике, словно подмигивая им полуослепшим глазом.       — Туда! — рыжая рванула к дому, и на этот раз Сан не стала ее останавливать.       Дверь открыли не сразу — лишь через мучительно долгие несколько минут тишины. Затем послышался звук шагов, скрип половиц — наконец щелкнула щеколда, и на пороге возник мужчина.       Немолодой, с вытянутым лицом, ярко выраженной морщиной на лбу и давно обросший колючей щетиной. Его глубоко посаженные глаза казались совсем полупрозрачными и смотрели на мир с долей то ли какой-то отрешенности, то ли высокомерия. Поверх темной рясы, подпоясанной веревкой, на груди у него лежал большой деревянный крест. Пальцы, держащиеся за косяк скрипучей двери, были все в каких-то темных пятнах, а под ногтями копилась грязь. Монастырский лекарь — сразу поняла Уён. Такие обычно не жили в городе, вытесненные за пределы серых мостовых в деревни высоколобыми докторами и костоправами-кровопускателями без лицензии. Но бывали там проездом, проходом — как хотите называйте — приходили за травами в лавки, важно рассуждали о воле божьей и умерщвлении плоти, а сами тихонько скупали у таких, как Уён, снадобья, когда их знания и вера оказывались недостаточными для лечения болезней.       — Вы кто такие? — голос у него был тихий, глухой, а манера говорить — торопливая и сбивчивая. Его водянистые глазки оглядывали двух ведьм с подозрением, особенное внимание уделив рыжей копне волос Уён — и рука его тут же потянулась к кресту. Та сжала зубы и ничего не сказала, встретив высокомерие в чужих глазах своим взглядом без страха. — Я послушника в соседнюю деревню отправил, в монастырь, за лекарствами. А вы… — он запнулся, испугавшись огня то ли в волосах Уён, то ли в ее глазах. — Вы не из наших мест.       — Мы путники, — Сан была настроена куда более дружелюбно, и этому Уён была, мягко говоря, удивлена. Разве эти служители непонятной веры не портили деревенским жизнь точно так же, как городским? — Сбились с дороги. Ищем ночлег.       — В этой деревне вы помощи не найдете, — ответил монах, чуть смягчаясь. — Им бы самим кто помог.       — Но здесь горит свет! — ступила вперед Уён, отказываясь уходить ни с чем. — А в доме, где горит огонь, найдется и помощь.       — Я в этом доме не хозяин. Не могу пустить вас, девушки. Ищите другой ночлег.       Но прежде чем монах успел захлопнуть дверь перед их носом, из глубины дома донесся протяжный, надсадный кашель. Хриплый, казалось, отнимающий все силы из человека, он заставил Уён поежиться.       — Так вы лекарь? — уши Сан тут же навострились, и она сделала шаг вперед, зажимая свое тело между косяком и дверью.       Монах вздохнул, явно недовольный сложившейся ситуацией, и ответил:       — Я брат Амвросий, из монастыря Святого Креста. Здесь ухаживаю за болящими. Господь призвал меня к этому служению. А вы… — он снова окинул их взглядом, и в бесцветных глазах его мелькнуло что-то тревожное. — Кто вы будете?       — Я тоже лекарь, — спокойно ответила Сан.       Брат Амвросий изумленно вскинул выгоревшие на солнце брови, и морщин на его лбу стало еще больше.       — Лекарь? Господи помилуй, как же женщина может быть врачом? Должно быть, вы просто деревенская знахарка. Повитуха.       От Уён не скрылось то, как сморщился в легком отвращении нос этого мужчины, как в уголках губ появилась легкая снисходительная улыбка. Кулаки ее сами собой сжались. Кожа перчаток скрипнула.       — Называйте как хотите, — но Сан не дала эмоциям взять верх, ее голос оставался ровным, ее взгляд — прямо направленным на лицо монаха. — Только дайте пройти к больному. Я могу помочь.       Монах помялся, явно раздираемый сомнениями. Конечно: женщины, одни, в лесу, без сопровождения, одна из них с рыжими волосами… — должно быть, они представляли для такого, как он, крайне подозрительное зрелище. Но за спиной снова закашляли, и он отступил в сторону, пропуская их внутрь.       — Да будет на то воля Божья, — пробормотал брат Амвросий, осеняя себя крестным знамением.       Уён, проходя мимо, едва сдержала усмешку. Воля Божья. Всегда у них все воля Божья, пока сами не начинают по углам шушукаться да ведьм искать.       В доме все пропахло болезнью. Аромат одновременно кислый, и острый, и немного сладкий — затхлости и гниения. Смерти. На кровати у дальней стены единственной комнаты лежала женщина — бледная, иссохшая и измученная заразой. Ее светло-русые волосы разметались по подушке, образуя вокруг головы ореол — который Уён бы сравнила с ангельским нимбом, если бы, конечно, верила в ангелов. Ее блеклые, затуманенные глаза невидяще глядели в потолок. Ее затрясло, выгнуло от кашля — и ребра выпирали настолько сильно, что, казалось, они вот-вот прорвут серую, полупрозрачную кожу. На теле женщины, тут и там, алели поздними ягодами уродливые нарывы, опухшие и болезненные на вид. Уён не нужно было прикасаться к больной, чтобы понять — она уже не жилец.       Сан, однако, с методичностью опытного лекаря осматривала женщину: ощупала шею, заглянула в мутные глаза, послушала дыхание.       — Я уже встречала таких, — сказала она тихо, серьезно, обращаясь то ли к Уён, то ли к монаху. — Те же признаки: худоба, кашель и эти… алые зловонные нарывы. Но я так и не узнала, что это за болезнь и как ее лечить. Мои снадобья не помогают, мази — тоже. Ничего не работает.       В чертах лица ведьмы спряталось едва различимое отчаяние, скрытое ее вечным, неутомимым упрямством. Брат Амвросий подошел ближе, и пламя свечи, что он держал в руках, отбрасывало ужасающие сине-черные тени на тело больной, на ее лицо и волосы — делая их из русых темными.       — На континенте ее называют черной смертью. Стало быть, добралась и до нас. Никто не знает, откуда она пришла и как ее лечить, — сказал монах глухо. — Господь наслал кару на людей за грехи их. Города пустеют, деревни вымирают. Мы только и можем, что молиться и уповать на милость Его.       Пламя свечи, отражаясь в полупрозрачных глазах монаха, придавало им какой-то лихорадочный блеск, а тон, сбивчивый и торопливый до того, вдруг стал протяжным и напевным — таким, с каким обычно читали проповеди. Уён поморщилась. Конечно же, грехи. Это всегда были грехи. Любое несчастье, любая болезнь и смерть — это все наказание. И не абы за что, а за нарушение правил, которые придумали конкретные люди, которые заставляли всех вокруг их придерживаться, и которые сами же их нарушали.       Сколько раз Уён видела смерть. Сколько раз, прикасаясь к чужой коже, она вновь и вновь проживала ее — самыми разными способами, в самых немыслимых ситуациях и страшных обстоятельствах. Сколько раз она спрашивала себя — почему? Почему этот маленький ребенок, стоящий перед ней босыми ногами на камне мостовой и протягивающий свою тощую руку за монеткой, — почему он должен быть загрызен столь же голодным, как и он, псом? Почему эта женщина, мечтавшая о дитя, так желавшая родить и воспитать дочь, должна умереть в муках, производя ее на свет? Почему эта же девочка, только увидевшая свет солнца, должна вдохнуть свой первый глоток воздуха — и тут же задохнуться? Если все это — наказание… то за что? Что сделала та девочка кроме того, чтобы родиться на свет? Что сделала та женщина кроме того, что была хорошей женой и мечтала стать матерью? Что сделал тот мальчик кроме того, что просто хотел жить?       Если их смерть — наказание людского бога… то в чем они перед ним провинились?       И если смерть — результат греха, то почему же столько воров, убийц и насильников все еще бродит по этому свету? Почему большинство из них живет припеваючи?       Уён не понимала.       Даже того, почему тогда она все еще жива. Хотя согрешила по людским меркам больше и сильнее многих жестоких убийц.       Тем временем Сан и брат Амвросий продолжали тихо обсуждать способы лечения больной, совсем не обращая внимания на озадаченную вечной дилеммой Уён.       — …Вылечить я ее не смогу, — покачала головой Сан, обхватив пальцами подбородок в задумчивости. — Мои исследования в этой области так ни к чему и не привели. Но я могу сделать хотя бы кое-что, чтобы облегчить ее страдания.       Она повернулась к монаху, жестом прося у него дать ей свечу.       — Поднесите огонь ближе. И не мешайте.       Монах, поколебавшись, послушался, передав подсвечник. Сан взяла его в маленькую на фоне его руки ладонь и молниеносным движением вытащила из-за пояса свой ножик. Его серебристый бок сверкнул в пламени свечи и тут же вошел в него, накаляясь до красна. Затем Сан поднесла его к телу больной и стала столь же ловко и споро прижигать нарывы. Тело женщины заметалось по кровати, изгибаясь и барахтаясь еще сильнее. Сан удерживала ее сильной рукой и продолжала свое темное дело.       — Господи помилуй, — выдохнул брат Амвросий, тут же хватаясь за крест, пока наблюдал за девушкой с ужасом и благоговением одновременно. — Что вы делаете? Это же… варварство! Это противоречит всем принципам врачевального дела!       — Плевать мне на принципы, — отрезала Сан, не оборачиваясь. — Если это может хоть немного помочь — я буду это делать.       Закончив с прижиганием, она вновь заткнула нож за пояс и положила ладони на грудь женщины, замерла, прикрыв глаза. Уён знала: та выпускает наружу свои силы — и воздух вокруг нее завибрировал, накалился от чародейства. От ладоней ведьмы заструился золотистый свет, обволакивая больную, но Уён больше интересовало то, как сошли краски с лица Сан — как пот заструился у нее по вискам в явном напряжении. Она как всегда тратила слишком много сил, чтобы помогать другим. И никогда не жалела себя саму. Взгляд же монаха был прикован к источающим магию рукам — и в глазах его остался только животный ужас. Он отшатнулся, наткнувшись спиной на стену, и замер, сжимая в дрожащих руках распятие.       — Силы небесные… так вы не просто знахарка… — выдохнул он дрожащими, бледными губами. Его взгляд метался от одной девушки к другой. — Вы… вы обе… ведьмы.       Уён ощетинилась мгновенно. Шагнула вперед, заслоняя собой Сан, и процедила сквозь сжатые зубы:       — И тебе лучше молчать об этом, если не хочешь на собственной шкуре испытать нашу силу.       — Оставь, Ён-а, — голос Саны прозвучал устало, но твердо. Она обернулась к монаху и спокойно сказала: — Думаю, брат Амвросий вполне разумный человек. Не нужно его пугать.       Уён стиснула кулаки, но отступила. Сан была слишком мягкой и доброй к людям, — думала она, — и когда-нибудь эта доброта выйдет ей боком. (Насмешливый голос где-то на задворках сознания повторял, что случится это уже очень скоро и что она, Уён, ничуть не лучше.)       Сан распрямилась как ни в чем не бывало — но Уён видела и ее бледность, и опустившиеся плечи, будто кто-то навесил на них тяжелый мешок, и капельки пота на лбу. Результат этого — успокоившаяся девушка мирно спала. Сан накрыла ее одеялом, поворачиваясь к монаху.       — Что касается того, как распространяется болезнь, то это я выяснила. Через блох.       — Б-блох? — брат Амвросий моргнул, выныривая из ступора. — Насекомых?       — Да, через этих мелких, незаметных, прыгучих насекомых. Они и переносят болезнь от больных к здоровым. Я почти уверена. И грехи тут ни при чем.       — Позвольте, — в голосе монаха звучало сомнение. — Но как такая крохотная божья тварь может нести в себе столько смерти? Это же просто насекомое! Я уж скорее поверю, что братья наши меньшие, ближайшие наши друзья — кошки и собаки — вот кто переносит заразу. А блохи…       — Кошки и собаки тоже в этой цепи, — терпеливо объяснила Сан. — Но главная опасность — именно блохи. Они кусают больных, а потом перепрыгивают на здоровых. Если удастся вылечить их…       — Ересь! — перебил ее объяснения всего одним словом монах и замолк. — Это все наш Отец Небесный наслал на людей кару в наказание за непослушание! Я в этом уверен, и я подчиняюсь, потому что я верую. А вы, кто нашего Бога не знаете, вы несете ересь. И за это вас ждет наказание еще большее…       Уён чувствовала, как из глубин ее естества поднимается знакомая ярость, как она бурлит и закипает в груди. Этот монах, который только что смотрел на них с ужасом, теперь еще и перечит Сан, когда та пытается достучаться до него? Пытается донести до него правду? А он еще и называет ее лгуньей!       — Не утруждай себя, Сан-а, — резко бросила Уён, проходя мимо монаха и нарочно задевая его плечом. — Дурака учить — что мертвого лечить.       Кожей предплечья она случайно соприкоснулась с его рукой — и мир перед глазами взорвался новым видением.       Подвал. Темный, сырой, вонючий подвал монастыря. Крыса — огромная, лохматая, с маленькими бешеными красными глазками — мечется по углам и вдруг бросается на человека. Впивается в руку острыми зубами, рвет плоть, впрыскивая в кровь свою слюну, полную заразы. И лицо этого человека — брата Амвросия — искажается гримасой боли и ужаса. Крыса дергается, кусает снова, снова, снова — и вот уже монах корчится на полу, изо рта идет пена, тело выгибает судорогой…       Уён дернулась, как от удара. В глазах потемнело, пришлось опереться о стену, чтобы не упасть. Сердце колотилось где-то в горле.       Сан смотрела на нее с тревогой, но Уён лишь мотнула головой: потом.       Она схватила Сан за руку — все еще дрожащей, вечно ледяной даже в укрытии перчатки — и потащила к выходу.       — Спасибо за гостеприимство, но нам пора, — бросила она через плечо. И уже в дверях обернулась к остолбеневшему монаху, тоном колким и ядовитым: — А на вашем месте, брат Амвросий, я бы все-таки завела кошку. Хорошо помогает от крыс.       И вылетела вон, увлекая Сан за собой.       На улице к тому времени дождь почти закончился, и из-за туч уже пробивался свет желтой и круглой, как глаза филина, луны. Только мелкая морось висела в воздухе мокрой пылью и оседала холодом на лицах. Уён вышла на центральную улицу и решительно зашагала прочь из деревни. Руку Сан она так и не отпустила — вынуждая ту, растерянную и уставшую, бежать за собой.       — Ты чего? — Сан попыталась вырвать руку. — Мы могли бы остаться там на ночлег взамен за помощь!       — Ни за что, — отрезала Уён. — Ни за что я не останусь в обществе этого напыщенного святоши ни минуты дольше необходимого.       — Он просто выполнял свою работу, Уён, — голос Сан звучал устало. — Лечил людей, как знал и умел. И говорил то, во что верил. Мы с ним не слишком-то отличаемся. Он помогает людям — я тоже. Как и ты.       Уён резко остановилась, разворачиваясь к ней. В лунном свете лицо Сан казалось усталым бледным, каку призрака, как у бесплотного ивдения, но в темных глазах была твердость. Заземленность. Уверенность в том, что она говорит. То, чего никогда не хватало вечно вспыхивающей, словно факел, и до жути неуверенной в себе и в мире вокруг Уён.       — Ну уж нет. Есть кое-что, в чем мы кардинально различаемся. — Голос Уён звенел, срываясь. — Ты слушала его, пыталась достучаться, теперь оправдываешь. А он что? «Говорил, во что верил»! Да ты хоть слышала его? Он бы не послушал тебя, даже если бы от этого зависела его собственная жизнь. Просто потому что ты женщина. Просто потому что в его системе «веры» ты не ценнее блохи.       — Это ты сейчас возвышаешь меня или принижаешь блох? — Сан попыталась усмехнуться, но улыбка вышла кривой. — Потому что в общей природной иерархии мы с ней и правда где-то наравне.       — Но он-то считает себя выше.       Сан молчала, и Уён видела, как тяжело ей дается это молчание. Она стояла, опустив плечи, мокрая, уставшая, с глазами, в которых плескалась мучительная изможденность.       — Но ночлег… — наконец выдохнула Сан. — Мы вымокли до нитки, Уён. У нас нет еды. И сил почти нет.       — Найдем другой, — отрезала Уён, но уже мягче. Она шагнула ближе, все еще не отпуская руку Сан, и заглянула ей в лицо. — Не очень хочется засыпать среди мертвецов.       Сан долго смотрела на нее. И без слов кивнула, соглашаясь. Позволяя вести себя хоть на край света.       И Уён потянула ее дальше — прочь от деревни, прочь от заколоченных окон и тишины, от которой веяло могильным холодом.       Они уходили в ночь, и луна освещала им путь — две фигуры, одна за другой, все еще держащиеся за руки. Где-то позади, в доме с потухшей свечой, остался брат Амвросий со своим крестом и своей верой. Где-то позади осталась деревня, которую смерть уже выбрала себе в жертву.

***

Ruelle — Bad Dream

      13 лет назад.       Бабушка говорила, что первая красная луна наступает у девочек лет в тринадцать-четырнадцать, обращая их во взрослых женщин. Для ведьм же это время было еще более особенным — ведь именно в первую красную луну у ведьмы открывалась ее настоящая сила. Ее дар. И сказать, что Уён не ждала этого дня с нетерпением — значило бы крупно соврать. Уён не просто ждала — она жаждала наступления красной луны.       Особенно это чувство усилилось после того, как у Сан наступила ее — конечно же, чуть раньше, чем у Уён, потому что Сан всегда, сколько они ни были вместе, всегда была на шаг впереди подруги. И конечно же, Сан, как и ее бабушка, обладала даром исцеления. И смотреть на то, как черноволосая (теперь уже не ведьмочка, но настоящая ведьма) бегает по лугам, лечит повредивших крылья бабочек и вправляет кости лисам простым прикосновением ладоней, было попросту невыносимо.       Но Уён ждала. Терпеливо ждала и гадала: какой же будет ее сила?       Уён едва ли помнила свою мать, но в ее памяти точно отложилась колода карт, что та всегда носила с собой, и по ним, и по звездам искала путь, предсказывала погоду и даже читала судьбы людей. Уён думала: будет ли ее сила тоже как-то связана с предсказаниями? Сможет ли она прикоснуться к человеку и понять, что он чувствует? Узнать его сокровенные желания? Или же во сне к ней будут приходить видения того, что будет завтра? Или через месяц? Или через год? В общем, девочка была воодушевлена своим полноценным становлением как ведьмы.       Однако судьба преподнесла ей более чем неожиданный сюрприз. И причем… не самый приятный.       В первый раз это был кот.       С красной луны Уён прошло уже несколько дней, и та с нетерпением ждала… хоть чего-то. Хоть какого-то знака. Всплеска силы, искры — чего-нибудь! В тот день у бабушки не было поручений для них с Сан, и они слонялись по деревне, помогая то тут то там и играя с местными ребятишками. В тот момент, когда Уён нагнулась, чтобы подобрать с земли спавшую с косы Сан ленту, о ее ногу потерся кот. Черный с белым брюхом, пушистый, всеобщий любимец, которого в деревне за упрямый нрав называли Графом. Девочка захихикала от щекотки, и рука ее привычно потянулась, чтобы погладить животное по мягкой шерстке.       И тогда все перед ее глазами помутнело.       Деревенские домики, дорога, залитая солнцем, пестрая лента Сан в руке — все исчезло, оставив место молочно-белому туману. В нем вдруг начали проступать неясные очертания. Колесо. Нечто черное приближается к нему. И замирает в темной, неразличимой массе. В пустоте начали появляться звуки. Скрип. Удар. Оглушительный визг. В нос ударил запах. Шерсть. Земля. Кровь.       Уён с огромным трудом смогла отдернуть руку от кошачьей шерсти — как будто что-то держало ее, что-то не давало отпустить. Девочка тяжело дышала, сердце бешено билось в груди, голова шла кругом. Смотря на спокойно вылизывающего шерстку Графа, она думала: как связан он с этим странным, мимолетным видением? Кажется, в глубине души она уже понимала ответ.       На следующий день телега старого Якова наехала на Графа и раздавила его. И темная масса на земле, пахнущая шерстью и кровью, вдруг стала реальностью.       Во второй — ребенок.       Бабушку, как это часто бывало, позвали в деревню принимать роды. Своих воспитанниц знахарка, конечно, взяла с собой — в таком опасном деле, как рождение новой жизни, руки, даже если они маленькие и неумелые, лишними не будут. Уён носила чистые тряпки и готовила воду, пока бабушка просила бедную, кричащую девушку тужиться, а Сан рядом, положив ладони ей на живот, как могла унимала ее ужасную боль.       Когда же по дому пронесся крик младенца, все, кажется, синхронно вздохнули с облегчением. Младенец был крохотной, фиолетово-красной фасолиной, перепачканной в крови. Но он дышал, он дергал ручками и похныкивал, и был абсолютным, совершеннейшим чудом.       Поднося чистую тряпочку к его лицу, чтобы вытереть слизь, Уён случайно коснулась его — одним лишь мизинцем.       И мир вновь заволокло туманом. Теперь — не молочно-белым, но сизым, уходящим в более темный цвет. Она почти ничего не увидела — только крохотный силуэт в люльке, только огонек горящей лучины. Она услышала тихий вздох. Один. Второй. И затем — тишину.       Уён наблюдала за тем, как младенца передают матери — та сжала его в объятиях, не в силах сдержать слез. Она знала: что-то тут не так. Что-то нехорошее грядет.       И через несколько дней к ним в дом пришел гонец. Рассказать, что новорожденный малыш задохнулся во сне.       К этому моменту что-то тревожное, что-то темное и страшное уже ворочалось внутри Уён. Зловещее, неумолимое осознание: она связана с этими двумя смертями. Она видела их. Она слышала их. Она чувствовала. Уён глядела на свои бледные, вечно ледяные ладони. Могли ли они приносить эту смерть?       Были ли они… прокляты?       Но рыжая гнала от себя эту мысль. Мотала головой, жмурила глаза, закрывала уши и топала ногами. Нет, ни за что. Ее сила, ее долгожданная ведьминская сила не может быть такой разрушительной и страшной. В конце концов… она всегда ненавидела смерть. Как же она может ее сеять?       Третьей стала та, что почти ближе всех.       Старая ведьма, которую они с Сан называли «бабушкой», не была, пожалуй, самым нежным и теплым человеком на свете. Ее уж точно нельзя было назвать мягкой или всепрощающей. Нет. Мадам ведьма обладала поистине жестким нравом, стальными нервами и ценила дисциплину. Девочкам не раз доставалось за их шалости, да и обучение у нее вряд ли было легким. Что поделать — в таком деле, как колдовство, просто необходимо быть собранными. Иначе можно и деревню ненароком спалить.       И все же Уён хотелось думать, что она смогла хоть чуть-чуть растопить сердце знахарки. Она знала, как рассмешить, что лучше сказать, чтобы поднять настроение, в какой момент лучше подойти, а в какой — обождать. Иногда, в редкие моменты благодушия, бабушка даже позволяла себя обнимать.       Тогда был как раз такой день.       Бабушка пряла, сидя у окна, солнце освещало ее собранные в пучок седые волосы и морщинистое, кое-где покрытое черными пятнами старения лицо. Пухлые, мозолистые пальцы умело катали шерсть в нити, и вид этот представлял просто завораживающий. Подумав, что для этого настало самое время, Уён подлетела к бабушке и аккуратно, стараясь не задеть пряжу, обняла ее, утыкаясь носом в сухую, теплую, пахнущую ветивером шею.       Вместо уже ставшего привычным тумана в голове возникла четкая картинка.       Дубовый кухонный стол в кухне их хижины. На нем — бледное, иссохшее тело. Бессильное, безвольное. Жалкая тень некогда жесткой, могущественной ведьмы. Ее любимый платок, вышитый алыми ягодами, выглядел абсурдной деталью — некогда принадлежавший человеку, теперь — только телу. В доме тишина. В доме больше не пахнет ветивером. Пахнет воском и пылью. Смертью.       Уён отскочила от бабушки, как ошпаренная. Ее огромные карие глаза с неверием и паникой уставились сначала на удивленную бабушку, затем — на собственные дрожащие руки. Руки, которые приносили смерть всему, к чему прикасались. Маленькие, бледные, с тонкими холодными пальчиками, которые Сан так любила греть в своих ладонях…       Сан.       Сердце Уён на мгновение замерло.       Что если… что если в следующий раз Уён дотронется до нее, и она тоже… тоже… Перед глазами встала картинка: их дубовый стол, тело… но только гораздо тоньше и меньше. А в доме тихо. Больше нет никого, кроме Уён.       — Дитя мое, что случилось?.. — осторожно спросила бабушка.       Но Уён ее уже не слышала. Девочка выскочила из дома, и ее вырвало в крапиву.       Вечером Уён заперлась в комнате. Не пускала никого — даже Сан. Особенно Сан. От одной только мысли о том, чтобы коснуться ее руки, чтобы обнять ее и увидеть… уже не совсем ее… ее снова начинало мутить.       В момент отчаяния Уён даже думала отрубить себе руки. Может так, может так… они перестанут приносить смерть? Может так она снова станет нормальной? Может так… все снова станет как прежде?       Но она понимала: так уже никогда не будет.       Сан, ее прекрасная Сан, когда получила свои силы — она была так счастлива. Она стала той, кто помогает, кто дарует жизнь. Уён же… Уён всегда была лишь посмешищем. Обузой. Пустышкой. А теперь — еще и угрозой. Угрозой всему, что она когда-либо любила.       И тогда Уён решила.       Чтобы спасти всех, чтобы спасти Сан, ей нужно бежать. Подальше от домика в лесу, подальше от людей — затеряться где-нибудь между деревьями или в горах и тихонько сгинуть. Только бы все остальные были здоровы и счастливы. Только бы они были живы.       Ночью, когда все уснули, она собрала скромные пожитки — гребень, пару засушенных цветов и кусок хлеба — и тихонько вышла из комнаты. В последний раз она бросила взгляд на дубовую дверь — не свою, в комнату Сан. Прощаясь с ней навсегда, она желала ей только самого лучшего. Но уже без нее. Когда Уён вылезала в окно на первом этаже, на сердце у нее было тяжело. Но спокойно.

***

Dreamcatcher — Silent Night

      Пламя костра догорало, взрываясь последними отчаянными искрами. Лес спал, и только легкий ветерок шевелил полусухую, опадающую листву. Сан сидела, прислонившись спиной к стволу старого, покряхтывающего от любого прикосновения дуба, и наблюдала за Уён сквозь угасающий огонь.       Та свернулась калачиком, завернувшись в плащ, поджав колени к груди, и смотрела на пламя. Искорки отражались в ее темных, пустых глазах, в которых не было ничего, кроме усталости. Ей бы подремать, отдохнуть, набраться сил перед новым днем пути. Но уже третью ночь Уён мучили кошмары. Уже третью ночь она и не спала-то по-настоящему. И как ни пыталась храбриться и скрывать свое состояние, внимательный взгляд Сан все замечал. Как та ворочалась, вздрагивала, иногда вскрикивала во сне — и просыпалась, вскакивая, тяжело дыша и смотря в темноту расширенными от ужаса глазами. А потом сидела до утра, глядя на тлеющие угли костра, и молчала.       Сан предлагала найти сонную траву, предлагала сделать простой порошок, который успокоил бы ее. Но та была слишком горда. Только отмахивалась от помощи.       Сейчас, окруженное неровными языками пламени, лицо Уён казалось особенно бледным. Запавшие щеки, темные круги под глазами, потрескавшиеся губы, которые та все кусала, не в силах унять нервозность. Рыжие волосы, обычно такие яркие и живущие своей жизнью, потускли и померкли, свисая вдоль лица безжизненными прядями. Уён сама выглядела как оживший труп. И Сан ничего не могла поделать с поднимавшейся изнутри жгучей, ужасной тревогой.       — Уён, — позвала она тихо, но и этого хватило, чтобы рыжая дернулась, встрепенулась и уставилась на нее невидящим взглядом. — Ложись спать. Я покараулю.       — Я не хочу спать, — пробормотала та, еле двигая неслушающимися губами.       — Ты не спала трое суток. Так нельзя.       — Сказала же — не хочу. Значит, не хочу. Оставь.       Голос Уён дрогнул, и Сан осеклась. Не стала спорить. Только подбросила в костер ветку и придвинулась чуть ближе — насколько позволяла невидимая стена, которую Уён возвела между ними.       — Тогда просто ляг и прикрой глаза, — сказала ведьма мягко, осторожно кладя ладонь на колено другой. Уён не дернулась от прикосновения — и это уже была маленькая победа. — Давай, ложись. Я буду рядом.       Уён молчала. Посмотрела на руку, лежащую у нее на колене, затем перевела взгляд выше, на спокойное, полное заботы и доверия лицо Сан. И наконец, решив что-то для себя, наклонилась, чтобы уложить голову на плечо ведьме. Ворох рыжих волос закрыл Сан обзор, щекоча щеку и нос, и запах полыни окутал ее. Уён прикрыла уставшие глаза и, кажется, вот-вот собралась задремать…       Как в этот момент тишину ночного леса разорвал посторонний звук. Точнее — множество их.       Стук копыт. Тяжелый, быстрый и четкий. Ржание лошадей. И сквозь эту какофонию — голоса людей. Грубые, возбужденные и полные злобы.       Уён тут же подняла голову, встрепенулась, как перепуганная птичка. Тень сладкой дремы мгновенно покинула ее черты. Темные глаза расширились в ужасе, смотря в сторону леса. Сан взглянула туда же — и увидела оранжевые глаза. Множество горящих, огненных глаз, двигающихся между деревьев, словно светлячки-переростки. Ветерок принес запах тления и конского навоза. Затем меж деревьями мелькнули черные плащи — Сан успела заметить на одном из них вышитый серебром крест.       Уён вскочила на ноги первая. Ее взгляд был устремлен на огни факелов, неумолимо приближающиеся к ним. И в них плескался ужас столь животный, что сердце Сан оборвалось и ухнуло куда-то вниз.       — Уён… — выдохнула она, тоже вскакивая на ноги и хватая рыжую за плечо. То ли чтобы поддержать ее, то ли чтобы удержаться самой.       — Охотники… — прошептала Уён, не двигаясь с места. — Они… за нами…       Где-то совсем рядом отозвалось громкое ржание. И смех — грубый, громкий смех стал совсем близким.       — Нужно бежать… — Сан потянула Уён за рукав платья, заставляя ту отмереть. — Туши костер! Живо!       Они наскоро забросали огонь землей, и темнота сомкнулась вокруг них — непроглядная, за каждым поворотом которой скрывалась опасность. Нужно было уносить ноги, и как можно быстрее. Но как? Куда? Разве будут они быстрее охотников на лошадях? Разве не беззащитны они в этой темноте?       Уён нашла ответ на вопрос быстрее, чем о нем успела подумать Сан. Ведьма рядом с ней зажмурилась, и Сан почувствовала, как воздух завибрировал, как тело рядом стало холоднее и меньше — и вот уже на месте женщины сидела ворона, поблескивая на черноволосую своими умными глазами. Мол, чего ждешь? Давай.       Сан выдохнула, сосредоточилась — и мир вокруг нее начал меняться.       Все стало огромным. Деревья взметнулись ввысь, доставая до самого неба, трава под лапами превратилась в непроходимый лес, каждый камешек — в валун. Но вместе с тем мир стал намного более ярким, более понятным. Знакомые запахи, тысячи их, ударили в ноздри: сырая земля, прелые листья, дым от факелов, пот лошадей, зловоние чужой немытой кожи. И среди всего этого один аромат, самый важный: полынь, вишня, железо, смешанный с запахом птичьего пуха.       Прежде чем Сан смогла что-то осознать, ее кошачьи инстинкты позвали ее вперед — и она рванула. Перепрыгивая через корни и камни, лавируя между стволами. Кошачьи лапы были во много раз удобнее человеческих ног — они не скользили на грязи и листве и почти не пачкались, были легкими и юркими и почти не уставали. Кошачье зрение видело то, что не было доступно человеческому глазу — каждая ветка, каждая прожилка на коре деревьев стали вдруг донельзя четкими. И слух отлично различал и трепет ветра в кронах, и хлопанье крыльев где-то выше.       Все чувства Сан притом были сосредоточены на одной лишь гордой птице, что летела над головой — низко, почти касаясь ветвей крыльями. Взмахи ее крыльев казались слишком тяжелыми, и ворона то и дело кренилась в сторону, медленно, но неумолимо снижаясь с каждым преодоленным деревом. Сан слышала даже ее дыхание — хриплое и вымученное. Уён устала. Уён больше не могла лететь.       Как будто подслушав мысли Сан, ворона покачнулась в воздухе, задевая крылом ветку. Та подогнулась, пара перьев выпала и осталась парить в воздухе, а птица стремительно ухнула вниз — и пропала в кустах.       Внезапно и грязь под лапами стала более скользкой, и листья стали ужасно мешать — Сан бросилась вслед за вороной, и когда выскочила на полянку — увидела Уён. Уже не птицу, человека. Та сидела, сжавшись в комок, у корней могучего дерева — ее бледная рука цеплялась за плечо, чуть приподнятое, неестественно выдвинутое вперед и мелко, безостановочно дрожала. Лицо ее, белее снега, казалось совсем худым от боли и ужаса, скрытых в огромных черных провалах глаз. В них не было почти ничего разумного. Только первозданный страх.       Сан обратилась, чувствуя, как кости с легким напряжением, с болью становятся на место, растут, как втягивается шерсть, а мягкие подушечки лап вытягиваются в пальцы. Вскоре она стояла на траве в своем человеческом теле — огромном, неповоротливом и вдвое более слабом. И тут же, стоило пропасть хвосту и ушам, бросилась к Уён, падая перед ней на колени, прижимая ее к себе. Будто в попытке спрятать от всего мира.       — Тише, тише, — шептала ведьма, гладя ту по рыжим спутанным волосам. — Я здесь. Я с тобой. Все хорошо. Теперь все хорошо.       Уён не отвечала. Только дрожала, вцепившись в рубаху Сан мертвой хваткой, и смотрела куда-то сквозь нее. Куда-то далеко назад, в прошлое. Где она была таким же беспомощным ребенком в лесу, перед зловещим и страшным, приносящим боль и страдания, что ей не дано было понять. Ни тогда, ни сейчас.       — Они ушли, — соврала Сан. Потому что в этот момент она знала: это именно то, что Уён нужно было услышать. — Мы оторвались. Они не достанут нас. Слышишь? Все позади. Мы в безопасности.       Она продолжала шептать в рыжие волосы, баюкать, гладить — и постепенно дрожь Уён начала стихать. Дыхание выровнялось, веки отяжелели, и даже взгляд обрел каплю осмысленности. Сан казалось, будто она даже видит в них искру пламени жизни, что всегда бурлило внутри Уён.       Но все это разрушил один звук.       Совсем рядом раздался шорох. То листья зашуршали под чьими-то ногами, выдавая преследователя с головой. Ветка хрустнула — громко, надрывно. Кусты задрожали, и сквозь них пробился теплый оранжевый цвет зловещего огненного глаза.       Из темноты вышел человек. Облаченный в черный плащ, с капюшоном, надвинутым на лицо так, что не было видно его глаз и носа, и с распятием, вышитым серебряными нитками на том плаще. За поясом у него торчал кинжал, алчно поблескивающий в свете факела. Обнаженный, готовый к бою, он жаждал крови ведьм.       Уён в ее руках снова замерла.       Сан почувствовала, как все тело ведьмы будто обратилось в камень — холодный и недвижимый. Как пальцы, вцепившиеся ей в рубаху, сжались до побеления. Как дыхание остановилось, и темные глаза расширились в испуге, глядя прямо на стоящую перед ними фигуру в черном. И в этих глазах вновь не было ничего. Пустота. Перед ней, Сан точно знала это, крутилась совсем другая картина: лес, крики, мать, приказывающая бежать без оглядки, и черные плащи, выходящие из темноты.       — Уён, — позвала Сан тихо-тихо, утыкаясь в чужие волосы. Они все еще пахли полынью и вишней, но больше — сыростью. Отчаянием. — Уён, посмотри на меня. Пожалуйста.       Никакого ответа не последовало. Ведьма в ее руках стала лишь тряпичной куклой.       Мужчина тем временем заметил их и шагнул ближе. Неровный свет факела осветил его лицо: обветренное, красное, испещренное впадинами и морщинами, с которого на них глядели маленькие злые глазки. Его желтые зубы изогнулись в оскале — мало чем похожем на улыбку человека. Скорее хищника, загнавшего добычу в угол.       — Вот вы где, ведьмы, — протянул он тоном тихим, почти ласковым. — Странно, монах сказал, что вы опасны. Я же вижу только двух перепуганных баб.       Кровь застучала в ушах Сан, и все внутри сжалось от напряжения. Ей самой сейчас хотелось обернуться кошкой и зашипеть, зарычать, как не могут люди. Ведьма медленно поднялась, не сводя горящего огнем взгляда с охотника. Ее тонкая, но вмиг распрямившаяся спина заслонила Уён от его злобных глаз. Рука сама собой потянулась к поясу, ложась на ручку ее ножика — маленького, острого ее помощника. Того, что не раз разрезал ткань для повязок и срезал под корень лекарственные травы. Только сегодня он поможет ей совсем в другом.       — Уходи, — выдохнула Сан резко, предупреждающе. Должно быть, даже ее глаза сейчас зажглись золотом и приобрели вертикальный зрачок, как у хищницы. — Уходи откуда пришел. И тогда не пострадаешь.       Охотник на это лишь рассмеялся, откидываясь назад и позволяя своим желтым зубам блестеть от слюны в свете огня.       — Какая забавная. Еще надеешься уйти отсюда живой? Что, прогонишь меня своими дьявольскими фокусами?       Смех оборвался так же резко, как начался, и охотник вытащил кинжал из-за пояса, позволяя лезвию блеснуть в свете факела. И затем наставил его на ведьму в явном предупреждении.       — У меня есть кое-что получше, — выдохнула Сан и выхватила свой нож.       Охотник бросился на нее первым, откидывая факел в сторону — и пламя от него перекинулось на сухие листья. Сан едва увернулась от его выпада, чувствуя, как стальное лезвие проносится в дюйме от ее лица. Противник ее был сильным, быстрым и тренированным бойцом. Натасканным на то, чтобы убивать таких, как она. Сан же никогда не была бойцом. Никто и никогда не учил ее драться. Всю жизнь она собирала травы, варила настои, лечила каждое живое существо, что нуждалось в ее помощи. Но сейчас…       Сейчас она должна была защитить ту, что была ей дороже жизни. И уж точно дороже принципов.       Сан упала на землю, перекатилась по прелым листьям и вновь вскочила. Она сделала выпад, полоснула по воздуху, целясь прямо в лицо противнику, но тот успел отшатнуться, и удар ушел в никуда. Замахнувшись снова, Сан почувствовала, как что-то острое входит ей в открытый бок. По телу прошлась горячая судорога невыносимой боли. И она вскрикнула. Но не остановилась.       Кровь хлынула по рубахе, пропитывая легкую ткань, заливая пояс, капая на землю зернами граната. Охотник усмехнулся в предвкушении легкой победы. Но едва ли Сан предоставила бы ему такое удовольствие. В этот момент, превозмогая боль, она прыгнула.       Ведьма едва ли думала. Тело ее двигалось быстрее мыслей с грацией, присущей не человеку, но кошке. Она вдруг стала хищницей. Огромной черной кошкой. Сан вцепилась в руку охотника, сжимающую кинжал, выкручивая его запястье с силой, о которой сама не подозревала. Тот взревел, и оружие выпало из ослабших пальцев. Охотник попытался отшвырнуть повисшую у него на спине ведьму, рвался и ревел, как разбуженный из спячки медведь. Но Сан была куда ловчее, куда цепче его. Она уже заносила свой нож.       Один удар.       Второй.       Третий.       Сан била снова и снова, не видя перед собой ничего, кроме этого серебряного креста на черном плаще, который медленно тяжелел, окрашиваясь алым. Пока тело под ее руками не обмякло и не задергалось в предсмертных конвульсиях. Пока не остановилось сердце под ее дающими жизнь руками.       Тело охотника свалилось в листву тушей поверженного зверя. И пламя тут же охватило его в подобии древнего ритуала. Сан отшатнулась, тяжело дыша. Собственное сердце — живое — колотилось в груди. А руки все купались в теплой и липкой крови. Она заливала пальцы, капала с локтей, смешивалась с ее собственной, текущей из раны в боку. Она даже была несколько приятной на ощупь.       Сан смотрела на свои окрашенные алым руки и не могла поверить тому, что видела. Тому, что чувствовала.       Она, ведьма природы… та, что получила силы исцелять, спасать жизнь…       Только что ее отняла.       И не чувствовала ни капли сожаления. Только темное, липкое и теплое — как эта кровь на пальцах — удовлетворение.       Колени подкосились, и Сан устало рухнула на землю рядом с догорающим телом, от которого осталось лишь обугленное нечто. Сознание уплывало, унося ее куда-то в спокойную и безопасную темноту, но ведьма заставила себя повернуть голову — и взглянуть туда, где сидела Уён.       Сжавшаяся в комок, все еще дрожащая, рыжая смотрела на нее в ответ. Огромными, перепуганными карими глазами, в которых наконец появилась искра жизни. И все еще полными ужаса — но не из-за себя… за нее.       — Сан… — прошептала Уён одними губами, осматривая ее окровавленные руки, ее рану в боку.       Сан хотела ответить ей. Хотела улыбнуться и сказать, что с ней все в порядке. Что теперь все точно позади, все закончилось, и теперь они в безопасности. Но темнота накатывала, затягивая ее в свою глубину и мешая сказать хоть слово. Губы не слушались. Глаза слипались. Она ужасно устала. Она ужасно хотела спать.       Последнее, что Сан увидела перед тем, как провалиться в забытье — перепуганные карие глаза, смотрящие на нее сквозь ночь, и рыжие волосы, в которых путались отсветы пламени.       А потом — ничего.

***

YOUHA — Numb

      13 лет назад.       В окно постучалось тихое утро. Игривый лучик августовского солнца залез в комнату Сан, пощекотал ей нос, забрался под веки, вырывая девочку из сна. На веточке ели у самого дома заливался песней соловей, легкий ветерок трепал занавески. Сан медленно раскрыла глаза, потягиваясь, и позволила себе поваляться еще минутку — слушать, внимать всем окружающим звукам, встраиваясь в один ритм с миром. В конце концов, такое спокойное утро располагало к капельке лености.       Слишком, пожалуй, спокойное утро.       Сан резко распахнула глаза.       Было тихо. Чересчур тихо.       За стеной от нее не слышно было ни скрипа кровати, ни еле слышного кряхтения и бормотания, ни даже вздохов.       Это заставило Сан вскочить с кровати и, прямо так, в ночной сорочке, ринуться в чужую комнату. Уён не могла встать так рано — она была ужасной соней, и это Сан всегда приходилось будить ее под крики возмущения. Но сейчас… сейчас в комнате никого не было. И легко распахнувшаяся дверь подтвердила ее подозрения.       Спальня Уён была пуста. Кровать — идеально заправлена, как будто в ней сегодня и не ночевали. На подушке — ни единого рыжего волоса. И даже запах полыни и вишни почти выветрился, растворился в летнем воздухе.       Это означало лишь одно.       — Бабушка! Бабушка! — Сан сбежала по лестнице, стуча по дереву голыми пятками. — Уён пропала!       Ведьма нашлась за столом у камина. Ее спина была сгорблена, голова — опущена, и выбившиеся из пучка седые волосы обрамляли лицо, что в тот момент, в то тихое утро, отчего-то казалось совсем старым, совсем изможденным и лишенным жизни. Некогда могущественная, твердая в решениях и суждениях ведьма вдруг за одну ночь потеряла всю свою силу. Став просто старушкой.       Сан остановилась перед ней, тяжело дыша, комкая в руках край ночной сорочки.       — Знаю, внучка, — голос ведьмы был тихим и скрипучим, как полы их дома. — Ее узелок с травами и снадобьями исчез. И ее любимый гребень.       Гребень.       Сан как будто ударили под дых. Тот гребень с васильками, что Сан выменяла у проезжего торговца и подарила Уён на день рождения. Он не мог пропасть просто так — значит… Уён ушла сама. Собрала вещи, то, что нужнее всего, и ушла. Но куда? И почему?       Нет, если она думала, что Сан это так оставит, что позволит ей уйти и не будет искать, — она ошибалась.       Бабушка пошла к ручью — по проторенной, более-менее знакомой дороге. Сан же ломанулась в самую гущу леса. Туда, где ветки хлестали по лицу, где кроны деревьев совсем скрывали солнце, где корни и поваленные деревья перекрывали дорогу, и меж них проходили только самые дикие, самые озлобленные звери. Но Сан было плевать, даже если сейчас весь лес станет из друга ее злейшим врагом — даже если будет цепляться за ее одежду, заставлять ее спотыкаться и пугать рычанием. Она знала, куда идет, следовала туда, куда зовет сердце — и это был единственный верный выбор.       Ноги привели ее к старому гроту. Острые каменные уступы мешали забраться туда так просто, а деревья скрывали от чужого взгляда — и случайный гость вряд ли бы забрел сюда, не зная дороги. Они с Уён отыскали это место пару лет назад, пытаясь скрыться от шторма, и с тех пор оно стало их маленьким секретным убежищем. Уён не могла быть нигде еще.       Ее выдал всполох огненных волос, выглядывающих из-за камня в глубине грота. Руки обернуты вокруг тела в странном объятье, в попытке согреться. Рядом — догорающий костерок и узелок.       Эхо шагов достигло ее ушей, и Уён вскинула голову, смотря на Сан затравленным взглядом покрасневших, очерченных темными кругами глаз, в которых все еще сверкали слезы.       — Не… не подходи! — вскрикнула она, прежде чем Сан смогла ей что-либо сказать. И тут же попыталась отползти назад, стоило Сан сделать шаг вперед. Черноволосая почувствовала неприятный, больной укол в сердце при этом неосознанном жесте.       — Ён-а… что случилось? Что ты тут забыла? Почему убежала?       В ответ Уён только замотала головой, заставляя рыжие кудряшки подпрыгивать и лезть ей в лицо. Губы ее задрожали сильнее, по лицу покатились слезы. Она молчала и сжималась сильнее под обеспокоенным взглядом подруги.       — Ён-а… — но Сан не оставляла попыток. — Пойдем домой. Пожалуйста.       Девочка протянула руку и попыталась коснуться рыжей — осторожно, как приближаются к раненому дикому зверю. Но Уён резко дернулась назад, врезаясь спиной в каменный свод. От удара у нее перехватило дыхание. И еще больше прозрачных, как роса, слез побежало по щекам.       — Не трогай меня! Не приближайся ко мне! Не… не…       — Почему? Да что с тобой вообще такое! — терпение Сан наконец лопнуло. Она не понимала, что происходит с ее Уён. Это… это забитое, подрагивающее от паники существо попросту не было ее Уён. — Почему ты вдруг сбежала, никому ничего не сказала? А теперь шарахаешься от меня? И даже говорить ничего не хочешь? Уён! Пойдем домой, не глупи! Бабушка волнуется!       — Я не вернусь домой, — выплюнула Уён, устремляя взгляд в пол. — Никуда с тобой не пойду.       — Что? Но почему?       — Потому что… потому что вы мне… н-надоели! Вот что! — Уён проговорила эти слова тихо, почти шепотом, сбивчиво. И Сан не поверила ни одному из них. — Поэтому я и сбежала! Видеть вас больше не могу! Ни бабушку, ни… т-тебя! — Уён перевела дух и только пуще залилась слезами, утыкаясь лицом в колени. — А теперь уходи! Оставь меня!       — Ни за что! — крикнула Сан в ответ. Она подлетела к Уён вмиг и, не сдержавшись, схватила ее за волосы, направляя голову на себя. Чтобы та наконец посмотрела ей в глаза и сказала честно! Честно всю эту чушь! Чтобы Сан могла хоть на секунду ей поверить — или наконец увидеть в глазах правду. — Если ты думаешь, что я поверю в весь этот бред, который ты несешь, то ты ошибаешься, Уён! Либо ты уходишь вместе со мной сейчас, либо я остаюсь здесь с тобой, пока ты не скажешь мне правду или пока мы обе не сдохнем с голоду!       — Пусти! Пусти! Больно! — взмолилась Уён, и Сан сжалилась над ней, выпуская рыжие локоны из пальцев. Теперь подруга хотя бы смотрела на нее.       — Так что ты выбираешь? Из двух? — Сан отставила руки в боки и отказывалась сдвигаться с места, сверля сердитым взглядом рыжую.       — Не пойду я с тобой, я уже сказала! Оставь меня, что привязалась? Д-дура!       Ругательство явно далось Уён тяжело и выбило из нее чуть ли не половину сил. А еще оно заставило кровь Сан вскипеть окончательно.       — Дура? Я? Это ты дура! Непроходимая, молчаливая идиотка!       Все так же осыпая ее ругательствами, Сан наклонилась и, схватив Уён за высокие сапоги, потащила ее к выходу насильно.       — И если ты не хочешь идти так, то я тебя дотащу!       — Пусти меня! Пусти! Оставь! Я не пойду! — визжала Уён громко, до хрипоты, как свинья, которую резали заживо. Все ее тело дрожало от холода и от рыданий, и она даже не могла отбиваться. Только бессильно дергала ногами.       — Пойдешь! Пойдешь как миленькая! — с этими словами Сан все-таки отпустила ноги Уён и присела перед ней на корточки, подставляя спину. — Давай. Не дури — забирайся, и пойдем домой.       — Нет!       — Забирайся на спину, или я потащу тебя прямо так, по земле, как мешок с камнями! — шикнула Сан через плечо.       И только тогда, обдумав свою ситуацию, Уён повиновалась — вцепилась в плечи, скрытые рубашкой, и повисла на чужой спине. Сан подхватила ее за все те же сапоги и с легкостью подняла вверх — будто та вообще ничего не весила.       — Вот так, — наконец довольно выдохнула черноволосая. И в груди рядом с тревожностью вспыхнул огонек тепла. — Пойдем домой.       «Домой… — думала Сан. — Отнесу ее домой, а там… а там мы во всем разберемся. Мы всегда во всем разбирались».       В ответ за спиной Сан послышался только сдавленный всхлип. И вечно ледяные руки сжались сильнее на ткани ее рубашки.

***

AURORA — It Happened Quiet

      Кап. Кап. Кап.       Где-то капает вода.       Сырость бьет в нос. Запах плесени и разложения. Ржавого железа. Крови.       Зрение едва фокусируется на сером камне стен. Перед глазами — красная пелена.       Раздается визг — нечеловеческий. Должно быть, это крысы пируют над новой жертвой.       Кап. Кап. Кап.       Вода стекает по лбу.       Или это… не вода вовсе?       По комнате эхом проносится звук шагов. Свист. Что-то бьет наотмашь. В самое темя. Мир взрывается болью.       Крик.       Уён резко отдернула руки, прижимая их к лицу. Ее трясло и колотило. По лицу струились слезы, едва давая вдохнуть. В легких осел этот мерзкий, этот гнилостный запах сырого подвала и крови. Уши заложило от криков мучений. Какой-то неведомой силой она заставила себя отползти назад. Дальше. Дальше от всего этого. К горлу подкатила обжигающая, кислая масса. Ее не вырвало только потому, что в желудке уже день ничего не было.       Она не могла.       Не могла.       Просто не могла.       Сан лежала у ручья — Уён не знала, откуда взяла силы, чтобы перетащить ее тело сюда. Дело оставалось за малым — промыть и обработать рану, перевязать. Дождаться, когда она наконец очнется. И Уён могла пожертвовать частью своих юбок, чтобы сделать повязки. Могла намочить их и даже набрать воды в ладони. Могла собрать нужные травы и приложить их к ране вместе с повязкой.       Но она не могла… не могла сделать самого простого.       Расстегнуть рубашку на груди Сан оказалось самой сложной задачей. Потому что каждый раз ее руки, ледяные, свободные от забытых где-то на поляне у костра перчаток… каждый раз, когда они продевали пуговицы в петельки, они то и дело касались чужой нежной кожи.       И тогда вспыхивали они. Видения.       Фрагменты одной и той же сцены. Ужасной, отвратительной, несправедливой…       Уён с ненавистью глядела на свои совершенно бесполезные руки. Лучше бы… она и правда отрубила их тогда. Все было бы легче.       Затем взгляд ее вновь переместился на лежащую у ручья ведьму. Грудь Сан медленно, мерно вздымалась, но кровь так и продолжала сочиться из раны, пропитывая рубаху.       Это было ужасно. Совершенно невыносимо.       То, что эти видения… лишь усиливались.       Как бы Уён ни жаждала прикоснуться к Сан — почувствовать ее горячую кожу руками, провести ладонями по изгибам ее литого тела, зарыться пальцами в короткие темные волосы — и потом впиться жарким поцелуем в эти точеные губы… она не могла. Она не позволяла себе. Потому что боялась. Потому что видения не отпускали ее.       А становились лишь ярче… лишь точнее! А значит — ближе…       Уён схватилась за волосы, оттягивая рыжие локоны до боли, до того, как она совсем перестанет чувствовать хоть что-нибудь кроме нее. Может… может тогда слезы наконец остановятся?       Как так? Как же так.? Она ведь пыталась сделать все, чтобы увести Сан от этой гребаной столицы, от подвалов и казематов, от монстра, что сидел на троне в своем замке… Она специально потащила ее с собой в лес. Хотела переждать, хотела бежать куда подальше… Но видения становились только четче. Она так хотела спасти Сан от смерти… а в итоге лишь приближала ее.       Уён знала, что ее видения точны. Что они всегда сбываются. Она прикасалась к живому существу — и видела, как именно оно умрет. Иногда эти видения были слишком расплывчаты, чтобы что-то разобрать — значит, до конца было еще далеко. Но чем явнее, чем навязчивее они становились — тем ближе подбиралась смерть.       В какой-то момент Уён даже научилась видеть смерти людей через их важные предметы или дорогих им людей, но… она всегда спрашивала себя — зачем ей все это? За что… Мати-Природа, за что ей было все это? Если она ничего не могла изменить в этих смертях — то зачем было все это?       Только один… только один единственный раз Уён решилась восстать против судьбы. Только один раз она решила взять все в свои руки и предотвратить ужасный конец той, что любила больше всего на свете.       И что теперь?       Что теперь?!       Что теперь ей делать — если видения не уходят? Если они становятся все четче?       Как ей жить дальше, зная, что она не смогла спасти Сан?       Зачем ей жить дальше?       Ручей журчал и переливался под светом тусклого осеннего солнца. Начинался октябрь. Листья слетали с деревьев ворохами, земля становилась все холоднее, а лес — затихал. Дыхание Сан становилось все более тихим, медленным, прерывистым…       А Уён не могла заставить себя прикоснуться к ней снова.       Она ненавидела себя. Не сейчас — всегда ненавидела.       Должно быть, она и правда была проклята. В ту красную луну природа, дающая силу всем ведьмам, наверное, захотела наказать ее за что-то. И дала ей самую страшную на свете силу — видеть, как умирают все вокруг нее.       И они умирали.       Мама, бабушка, Сан…       Все они умирали.       И только Уён — эта алая проклятая метка, этот нарыв на теле мироздания — только она всегда оставалась в живых.       Хотя меньше всего того заслуживала.       Кап. Кап. Кап.       Откуда-то сверху полилась вода. Пошел дождь.       Кап. Кап. Кап.       Слезы стекали по лицу Уён, когда она вновь подползла к чужому телу, медленно расстегивая пуговицы на чужой рубашке.       Кап. Кап. Кап.       Стекает кровь из раны на голове.       Так медленно и мерно утекает сквозь пальцы чужая жизнь.       И Уён ничего не могла с этим поделать.

***

LeeHi — Breathe

      13 лет назад.       Бабушка велела Сан растопить баню и приготовить отвар из чабреца и мелиссы. Все они трое знали, что та не осмелится ослушаться — и Сан, бросив последний, полный беспокойства, но и некой обиды взгляд на Уён, убежала хлопотать.       В горнице остались лишь они вдвоем. Старая ведьма, сгорбившаяся у камина, и грязная, уставшая и голодная, словно бродяжный щенок, рыжая девочка. Бабушка не торопилась. Она подбросила полено в печь, поправила платок на плечах и лишь затем указала Уён присесть за стол.       — Садись, дитя мое. И рассказывай, что у тебя там приключилось, что заставило тебя сбежать из родного дома.       Слова ее были тихие, но держали в себе столько власти, что их невозможно было ослушаться. Темные, словно вода в колодце, глаза ведьмы впились в нее немигающим взглядом — не терпящим возражений. И от этого Уён стало еще страшнее. От нее ждали объяснений, которые невозможно было дать, не обнажив ее чудовищную суть.       И все же Уён повиновалась — села, сложив на колени руки. Те руки, которые сеяли смерть.       — Я не могу рассказать, — выдохнула она.       — Все ты можешь. Просто упрямишься, как вредная козочка, — протянула бабушка скрипучим голосом, оставаясь стоять на месте и лишь опершись на спинку стула. — Давай рассказывай, что произошло. И почему ты смотришь на руки свои так, будто они источают огонь. Что, — хмыкнула она лукаво, — сила наконец ведьминская пробудилась?       — Пробудилась, — кивнула Уён, не скрывая очевидного.       — И что же в ней тебя так испугало, а, маленькая ведьмочка?       — Я… я приношу смерть, бабушка, — сглотнув ком в горле, наконец призналась Уён, боясь смотреть старухе в глаза. — Все, к чему я прикасаюсь, умирает. Именно поэтому мне больше нельзя находиться среди людей.       Уён ожидала осуждения, ожидала нахмуренных бровей и причитаний. Ожидала, что ее выставят взашей — туда, чему она и принадлежала. Дикой, неистовой природе. Но бабушка только фыркнула насмешливо.       — Ну и чушь ты несешь, девочка. Как же ведьминская сила, что дана нам самой матерью-природой, может отнимать жизни?       — Я не вру, бабушка! — тут же вскинулась Уён, оскорбленная тем, что ей не верят. — Я правда… правда все видела! — И голос ее сорвался на шепот. — Сначала я погладила Графа и увидела, как его давит телега — и его правда задавила телега. Потом я видела, как тот младенец, с которым мы ходили помогать в прошлом месяце, задыхается — и так и произошло! А потом… а потом…       Уён запнулась, не в силах выговорить самое страшное.       — Что было потом, дитя? — подтолкнула ее бабушка.       — Вчера… когда я обняла тебя, бабушка… — голос задрожал, на глаза вновь навернулись слезы. — Я увидела и тебя — мертвой! Ты лежала здесь, на столе, не двигалась… Это я! Это я наложила на тебя это проклятие, и теперь… и теперь ты тоже умрешь, как Граф и тот мальчик… Это все я! Это все моя сила!       Руки Уён задрожали, и она вцепилась ими себе в лицо, сжимая до боли, так, чтобы остались красные вмятины, что потом превратятся в синяки. Впиваясь ногтями в кожу. Ее затрясло, и рыдания вновь захватили все тонкое тело девочки.       Рядом раздались мерные, шаркающие шаги. Уён скорее почувствовала, чем увидела тень бабушки, нависшую над ней.       — Уён, — сказала она строго. — Дай мне свои руки.       — Нет! — Уён отняла ладони от зареванного лица, пряча руки за спину. — Не подходи! Я опасна!       — Не говори глупостей, дитя! Дай свои руки. Я посмотрю на них.       И это вновь не была просьба — приказ, которому нельзя было противостоять. В нем, казалось, собралась вся непоколебимая воля мира. Древняя и более сильная, чем что-либо еще. Та, что могла принадлежать только могущественной ведьме.       Уён, замирая от ужаса и благоговения перед этой силой, протянула вперед свои дрожащие ладони.       Но вместо того чтобы просто осмотреть ее руки, ведьма вцепилась в них своими сухими, крючковатыми пальцами. И в тот момент, когда они сомкнулись вокруг ее рук, когда теплая, сморщенная кожа легла на ее нежную и бархатную, перед глазами вновь явилось видение. Оно стало ярче и неумолимее. И Уён никуда не могла деться из его цепких лап.       Та же картина: стол, неподвижное тело, платок с ягодами. Запах воска и тления.       Уён взвизгнула и рванулась, пытаясь вырваться из чужой хватки.       — Отпусти! Пусти, бабушка! Я же вижу это снова!       Но ведьма не думала отпускать. Ее руки сомкнулись, будто кандалы, вокруг чужих, заставляя дрожать от ужаса перед видением, но давая опору — не позволяя упасть, не позволяя быть полностью поглощенной этой страшной картиной.       — Смотри, дитя! — приказала бабушка, и ее голос был светлячком, мерцающим светом, ведущим ее сквозь туман видения на поверхность. — Смотри и дыши. Это всего лишь видение. Тень. Оно не имеет над тобой власти здесь и сейчас. Давай, девочка моя. Дыши вместе со мной.       Бабушка начала размеренно дышать — глубокий вдох, медленный выдох. Захлебываясь в панике, Уён попыталась подстроиться под этот ритм. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Грудная клетка дрожала, но поднималась и опускалась, подчиняясь ее командам, подчиняясь теплу и твердости чужих сухих рук. Уён будто вцепилась в сучья старого могучего дуба, что не давали ей уйти под воду быстротекущей реки.       И постепенно, с каждым вдохом и выдохом, видение начало меняться. Его очертания размылись, цвета потускнели. Оно не исчезло совсем, но отступало, стало полупрозрачным, зарябило, словно дурной сон перед рассветом. Сквозь него проступали черты реальной комнаты: пламя камина, стол, стулья, руки в ее руках.       — Дыши и тянись дальше, вглубь себя, дитя. — Уён, повинуясь гипнотизирующему голосу, и правда потянулась дальше, будто вцепившись в тонкую ниточку, что шла дальше и дальше, пока не вывела ее — на другое видение. — Что ты видишь, дитя? Скажи мне, что ты видишь?       — Я вижу кровать, — сказала Уён. И она и правда видела ее: это была кровать бабушки, в ее спальне. Видела спящее тело на ней. — Это твоя кровать, бабушка. И ты… ты спишь на ней.       — Хорошо ли я сплю? Спокойно?       — Спокойно, бабушка. Даже не морщишься. И не храпишь.       — Славно, дитя мое. Славно. Наблюдай дальше. Что ты видишь?       Уён не видела ничего больше — только кровать и бабушку. Но продолжала ждать, как велено. И вдруг… бабушка — то, что было ее отражением в видении — издала резкий вздох. И ее грудь перестала вздыматься.       Она была мертва. Заснула и больше не проснулась.       Глаза Уён в ужасе распахнулись, и она с силой рванула руки — и в этот раз те поддались. Хватка разжалась, позволяя ей выскользнуть.       — Это ужасно, бабушка! — тут же вырвалось у нее хрипло, и сквозь слезы Уён посмотрела на морщинистое лицо.       Улыбающееся лицо.       Бабушка, кажется, нисколько не была испугана или расстроена. Кажется, даже горда?       — Я умерла там, в твоем видении? Не так ли? — усмехнулась ведьма, упирая руки в боки. — Можешь сказать мне правду, дитя, я не обижусь.       — Да, бабушка, — Уён всхлипнула, утирая слезы тыльной стороной ладони. — Ты спала и вдруг перестала дышать.       — Так я и думала.       Ведьма покачала головой и, чуть покряхтывая, проложила путь к камину, усаживаясь на стул перед ним. Отсветы пламени плясали по ее усталому, морщинистому лицу. И только сейчас Уён увидела, каким на самом деле худым и изможденным оно было. Как впали щеки, как помутнели черные глаза, и область вокруг них обвисла в глубоких мешках.       — Раз ты рассказала мне свой секрет, Уён, я поведаю тебе свой, — тяжело вздохнула бабушка, глядя прямо на рыжую. В глазах ее плескалась светлая грусть. — Я уже давно больна, дитя мое. И ветер шепчет: недолго мне осталось. Сестры мои зовут меня обратно в землю, и я не могу им противиться. Да и не хочу.       — Это значит… — в груди Уён появилась какая-то робкая надежда, но та тут же затерялась в волне отчаяния.       — Да, девочка… Не ты наслала на меня смерть, она уж давно ходит за мной по пятам да ждет своего часа обнять меня да забрать с собой. А ты всего лишь увидела неизбежное. Это и есть твой дар — видеть тот момент, когда живое существо найдет свой конец.       — Но это не дар никакой! Все равно… это… это проклятие! — Уён замотала головой, не в силах поверить спокойствию ведьмы. Даже если и не она насылала смерть, все равно — она видела ее! И это было ужасно! — Как я могу жить с этим? Как я могу… как я могу снова касаться Сан, зная, что однажды могу обнять ее и увидеть… смерть? Как я могу быть рядом с той, кто дарует жизнь, когда сама ношу в себе такое знание?       Уён снова задыхалась — в боли, в несправедливости, в гневе. Слезы текли по ее лицу, не останавливаясь.       Тут крючковатая рука потянулась к ней через стол, и теплая бабушкина ладонь легла ей на щеку, легко стирая влагу. Видение снова мелькнуло перед глазами — но уже тусклое, совсем не значимое.       — В твоей силе нет ничего плохого, дитя мое. Да, она велика, и ты пока не до конца понимаешь ее. Но это не делает тебя ужасной. — Бабушка говорила тихо, и тон ее был необычно мягким. Каждое слово ее падало в разум Уён, как семя в распаханную почву. — Послушай же старую ведьму, дитя мое. Я может из ума и выжила, но еще что-то понимаю.       Она помолчала, собираясь с мыслями, и продолжила, глядя Уён прямо в глаза:       — Слушай же. Смерть, как и рождение — это самое естественное, что только может случиться с живым существом. Разве презираешь ты ночь за то, что она приходит после дня? Разве ненавидишь ты зиму за то, что она сменяет лето и осень? Без тьмы нет света, без холода — нет тепла. А без смерти… нет и жизни.       Уён, кажется, даже дышать перестала, слушая. Темные глаза ведьмы впились в нее, не отпуская ни на секунду. Голос — тихий, вкрадчивый — заставлял слушать и слушать. И рука на щеке давала необходимое тепло и поддержку. Будто она и правда не была ужасной. Будто она и правда заслуживала этого тепла, этой нежности.       — Каждый цветок однажды завянет, чтобы дать семена, — продолжала бабушка. — Каждое могучее дерево однажды падет, чтобы его тело стало домом для новых ростков и дало пищу лесу. Каждый человек, каждое животное, каждая букашка — все мы однажды обратимся в прах, чтобы смешаться с землей и стать частью нового круга. И это не плохо и не хорошо. Это закон, по которому живет мир.       Она сжала пальцы на щеке Уён чуть крепче, привлекая ее внимание.       — А ты, Уён… ты не несешь смерть. Ты лишь видишь часть этого великого круговорота. Момент перехода из одной жизни в следующую. А знание о переходе — это ничуть не проклятие. Да, великая сила. Да, ответственность. Но не проклятие.       — Но я не хочу этой силы! — прошептала Уён. — Я не хочу видеть смерть! Я хочу… хочу быть как Сан! Помогать, дарить жизнь, а не провожать в один конец!       Бабушка покачала головой. Так, как всегда делала, стоило только Уён заупрямиться и отказаться убирать тарелку со стола. Или застилать постель.       — Сан связана с одной частью бытия, а ты — с другой. Вы — две стороны одной медали. И не можете существовать друг без друга. Но сейчас… вы обе еще слишком слабы. И можете разрушить друг друга.       — И что же нам делать, бабушка?       — Учиться, — кивнула ведьма, убирая руки от Уён и сцепляя их на столе в замок. Голос ее стал тверже, взгляд — строже. — Вам обеим нужно научиться обращаться со своими силами. Я смогу научить Сан, но тебя… твоя сила слишком сильна и мне незнакома.       Бабушка задумалась на минуту, оставляя их двоих в тишине над потрескиванием поленьев в камине. Наконец она продолжила:       — Но у меня есть одна старая подруга в городе, в столице. Она ясновидящая — наверняка и тебя сможет научить контролировать твои видения. И смотреть сквозь них.       Уён молчала, переваривая новую информацию. Город. Слово ей знакомое, местность ей знакомая. И все же за семь лет, проведенных в лесу… город наверняка покажется ей совсем чужим. Вдалеке от хижины, от ручья, от грота… от Сан…       От Сан ей как раз и стоило держаться подальше. Ради ее же блага. И блага самой Уён.       — Хорошо, бабушка. Я пойду в город обучаться у этой женщины, — прошептала она, глотая слезы с острой болью, разрывающей ее где-то в груди. — Но при одном условии: Сан не должна знать, какова моя настоящая сила.       Это был единственный верный выбор. Потому что Сан, узнав о том, каким монстром она на самом деле является, непременно в ужасе отвернется от нее. Если уйдет молча, по выдуманному поводу — то ненависть ее будет бить намного меньше. А стать ужасным, страшным чудовищем для той, что была ей всего дороже, раз и навсегда Уён не хотела ни за что на свете.       — Она не должна узнать. Никогда. Обещай мне, бабушка, — слезы высохли, и Уён смотрела на ведьму с новым, неугасаемым огнем в глазах. — Обещай, что не расскажешь ей. Пусть думает, что я просто… устала от леса. Пусть ненавидит меня… но не боится. Так будет лучше.       Да. Пусть Сан не знает. Так будет лучше для всех.       На мгновение бабушка сомкнула веки, будто переживая поток физической боли.       — Обещаю, дитя мое, — наконец тихо выдохнула она. — Это будет нашей с тобой тайной.       Уён кивнула. В ее душе черный ком паники немного растаял, и его место заняла холодная решимость. В то время как бабушка говорила о круговороте, она ощущала лишь разрыв. Она будто в миг, когда получила силу, отстранилась от всего этого порядка жизни, будто бы стояла где-то в стороне — и слышала лишь конец, лишь отзвук песни, когда другие пели ее начало. И вряд ли она сможет когда-то снова встроиться в этот круг.       Но пусть так. Если рядом не будет Сан — ей уже никто не был нужен.       Когда Сан наконец воротилась с выполненными поручениями, пахнущая мятой и чабрецом… Уён не сказала ей ни слова. И сколько бы черноволосая ни пыталась выбить из нее объяснения, она встречала лишь молчание и холод — там, где вечно горел огонь и бурлила жизнь.       Утром Уён собрала вещи, взяла письмо от бабушки и ушла по тракту в столицу. Навстречу новой жизни, которая ее ожидала. Жизни, что была тусклее и тише, и хуже самой смерти.

***

Sorn — Sharp Objects

      Журчала вода в ручье. Ветер гулял среди деревьев. Где-то высоко кричала одинокая птица. Тихие, задушенные всхлипы раздавались прямо над ухом Сан, пока чужие ледяные пальчики скользили по ее телу — осторожно надавливая там, где ныло, и где по коже текла горячая кровь. Рыжие волосы закрывали ей обзор перед и без того мутными глазами. И пахли они как всегда. Успокаивающе. Лучше всего на свете.       — Чего ты… плачешь… дурочка? — из груди Сан вырвался то ли шепот, то ли хрип.       Уён, сосредоточенно затягивающая повязку, от этого встрепенулась, вскинула голову — и ее карие глаза, полные беспокойства, полные слез, оказались совсем рядом. На губы Сан сама собой полезла легкая улыбка.       — Умирает кто-то… что ли?       Рыжая однако шутку не заценила. Втянула носом воздух — резко, со всхлипом, и с силой затянула повязку, заставляя Сан поморщиться и шикнуть от резкой боли.       — Заткнись и дай мне позаботиться о тебе. Раз проснулась — лежи и не мешай.       Несмотря на недовольство в голосе Уён, в груди у Сан разлилось тепло. Это было приятно — когда за тебя действительно волнуются. Когда заботятся.       — Ты так долго возиться будешь, — выдохнула Сан мягко. — Давай, помоги мне облокотиться о что-нибудь. Моя магия сама все сделает.       — И почему она не могла заняться твоим заживлением раньше, спрашивается? — пробурчала Уён, но послушно подхватила Сан за плечи, помогая ей пододвинуться к стволу ольхи и облокотиться на него. — Только зря волновалась.       — А ты волновалась? — Сан лукаво скосила взгляд на насупившуюся ведьму.       Та выглядела очаровательно даже так — с растрепанными волосами, еще не до конца высохшими дорожками слез на щеках и опухшим, покрасневшим носом.       — А кто же не будет, когда кое-кто решил поиграть в благородную рыцарьшу и спасти тебя ценой собственной жизни. — Сан приложила руки к боку, там, где кровь пропитывала повязку, и сосредоточила целебные силы там. Чувствуя, как срастается плоть и переплетаются сухожилия. На ней, как говорили в народе, все заживало как на собаке. — Ты зачем это сделала вообще? Что на тебя нашло? Могли бы спокойно убежать и все…       Не могли они спокойно убежать. И Уён тоже прекрасно знала это — но отказывалась признавать, что в тот момент она была не сильнее новорожденного олененка. Как всегда отказывалась признавать свою слабость, прикрывая ее грубостью.       — Потому что я люблю тебя, дурочка.       Одна фраза разрезала воздух, заставляя Уён задохнуться на полуслове. В словах и тоне Сан не было ни капли шутки, ни грана лукавства. Только обнаженное в своей честности чувство, которое Сан уже, если честно, устала скрывать. Да и смысла в том никакого не было.       — Я сделала это, потому что люблю тебя.       — Нет.       Медленно переведя нахмурившийся взгляд на чужое лицо, Сан увидела в нем страх. Что-то ухнуло внутри нее. Что-то оборвалось и заныло сильнее, чем рана на боку. Что-то закровоточило — изошлось, но не алой, а черной, ядовитой кровью. От одного этого затравленного взгляда на лице любимой.       — Нет. Ты не можешь, Сан… ты…       — Что я не могу? Испытывать такие чувства к тебе? Любить и желать тебя одну больше всего на свете? — Сан тут же ушла в глубокую оборону, защищая то, что чувствовала. Но походила она больше на бессильное нападение.       — Да. Ты не можешь.       Уён говорила с такой грубой, резкой уверенностью, будто упрекала Сан. Зубы сами собой стиснулись, пальцы сжались на повязке, пытаясь удержать ее в сознании, удержать внутри поднимающуюся наружу тошноту.       — И почему же? — проговорила она тихо, почти что надломлено.       — Потому что я не заслуживаю этого.       Лицо Уён было бледным, лишенным эмоций. Она вновь была похожа на ту ведьму, что пришла на порог дома в лесу январским днем десять лет назад. Вновь далекая, холодная и совсем незнакомая.       — С чего ты вообще так решила? Может, только мне самой решать, кто заслуживает моей любви?       — Ты просто ничего не понимаешь…       Внутри забурлила, смешиваясь с тошнотой, ярость.       — Так объясни мне! Расскажи мне, что творится в этой дурной голове!       Под натиском ледяная маска все же треснула — и на лице Уён проступило отчаяние. Боль. Она сжалась в комок, обхватив колени руками, сжимая их до побеления.       — Я не могу… я не могу… я не могу… — запричитала она, тряся головой из стороны в сторону.       Сан все это жутко напоминало одну сцену много лет назад. И это взбесило ее еще сильнее.       — Вечно ты это говоришь! Вечно это «я не могу»! Я не могу рассказать, я не могу показать, я не могу объяснить, что происходит! Зато убегать, когда появляется малейшая проблема — в этом тебе уж равных нет! И в дураках всегда остаюсь я! Я! Потому что продолжаю бежать за тобой и ждать, что ты наконец будешь честна со мной…       — Ты хочешь, чтобы я была честной? — голос Уён вдруг переменился, стал шипением. Карие глаза сузились. — Хорошо, я буду. Может, тогда ты наконец поймешь…       — Давай уж! Я жду!       Тогда Уён резко вскинула ладони вверх, подставляя их, дрожащие, будто не принадлежащие ее телу, под холодный осенний ветер.       — Видишь эти руки? — голос ее дрогнул, но она продолжила. — Это руки человека, который видит смерть. Каждый раз, когда я прикасаюсь к живому существу, я вижу, как оно умирает.       Она перевела дыхание, и слова потекли быстрее, словно прорвало плотину.       — Я видела, как умрет тот монах. Я видела, как умирала бабушка. Я видела… как умрешь ты… Все… все, кого я касаюсь, умирают… все…       Голос ее сорвался, но она заставила себя продолжать.       — И когда я просила тебя пойти со мной в лес… на самом деле это было не для меня. Я хотела спасти тебя от смерти. Увести от нее… Но вместо этого только приближаю неизбежное. Вместо этого я заставила тебя… ту, кто дарует жизнь, лишить кого-то жизни.       Слезы снова потекли по ее щекам, но она не пыталась их утереть.       — Я ужасна. Я чудовище. Я проклята самой ведьминской силой. И поэтому мне нельзя быть рядом с живыми. Мое место с теми, кто уже мертв. Только они смогут принять меня и понять.       Сердце Сан замерло, сжалось и заныло невыносимо. Перед ее глазами пронеслись картинки из прошлого — отчужденность и растерянность Уён в последние недели перед тем, как она ушла. День, когда она сбежала из дома в пещеру. Как она отдергивала руки и боялась прикосновений. Все теперь вставало на свои места. Но слишком поздно и гораздо более больно.       — Так вот почему… ты ушла в город и изолировала себя от нас с бабушкой? Не потому, что тебе наскучила жизнь в лесу… а потому что ты боялась увидеть наши смерти? И боялась сказать об этом… мне?       — Я просто поняла, что мне не место среди вас. Вы с бабушкой — обе целительницы. А я… та, кто несет только плохое. От меня никогда не было проку. И я решила уйти.       Уён остановила взгляд где-то поверх плеча Сан. Взгляд ее остекленел, и руки медленно опустились вниз.       — Знаешь, мне кажется, что это решение — отдалиться от тебя — было самым верным решением в моей жизни.       Сан не показала лицом, как больно ей стало от этой фразы — как она пронзила ее сильнее острого клинка.       — Наверное, и вовсе не нужно было возвращаться и втягивать тебя во все это. Все равно от меня проку нет. Только беды приношу.       И прежде чем Сан смогла возразить, прежде чем успела протянуть к ней ослабшую руку и схватить, заставить остаться, заставить слушать о том, что несмотря ни на что ее глупое, раненое сердце все еще любит ее — Уён поднялась, отряхиваясь от прелой листвы и сухой травы.       — Я больше не хочу обременять тебя собой. Правда, я… — она остановилась на секунду, растерявшая все слова, смотря на Сан с такой ужасной тоской. — Я бы очень хотела быть достойной твоей любви. Но я не могу изменить то, какая я. И я не могу оставаться рядом с тобой и знать, что… что тебя не станет, и это будет только моя вина. Наверное, мне лучше уйти и сгинуть раньше, чем это произойдет. Прости меня.       Сан рванулась вперед, пытаясь встать. Но всю правую часть ее пронзило болью, и она упала на землю, бессильно сжимая сухую листву. Немая и бессильная, ведьма только и могла, что смотреть, как скрывается между деревьями рыжее пламя чужих волос.       Ветер стих и одинокая птица замолкла. Только журчание ручейка доказывало Сан, что она не оглохла. И только горячая слеза, покатившись по ее щеке, говорила, что она еще жива.

***

Tommee Profitt, Fleurie — Hurts Like Hell

      13 лет назад.       Бабушку хоронили в первый день, когда земля после долгих дождей хоть немного подсохла. Тусклое ноябрьское солнце блеклым желтым глазом смотрело с затянутого тучами неба, резало глаза острыми и холодными, как сталь меча, лучами и совсем не согревало. В этой серости, в этой темной мути, смешавшей небо и землю воедино, все происходящее казалось слишком похожим на страшный сон и одновременно — четко очерченным, реальным. Слишком реальным, чтобы быть этим страшным сном.       Все было настоящим: и черный край свежевырытой могилы под старой рябиной, и запах влажной глины, и черви, копошащиеся в ней, и букет полупожухлых кленовых листьев, что Сан сама принесла.       Сан стояла одна над подсыхающей горкой земли — ни камня, ни креста, с которыми хоронили обычно людей; ведьминские могилы не украшали. Только земля, только букет кленовых листьев и навсегда опустившаяся над домом тишина. Деревенские приходили на рассвете — отдали дань уважения старой знахарке, помогли уложить тело в яму и засыпать землей, но быстро разошлись: у всех были свои дела даже после сезона сбора урожая — оставив совсем юную внучку почившей ведьмы наедине с тишиной. За весь день Сан не проронила ни слезинки. Все они закончились за три ночи бдения у тела, когда она в одиночку обмывала и обряжала бабушку, готовила ритуальные настои и жгла благовония. Теперь же осталась только пустота. Удушающая и давящая со всех сторон. И в этот момент Сан думала, что ничего нет и не может быть на свете хуже, чем стоять здесь вот так, одной.       Но вот задул холодный, пронизывающий ветер, заставивший ведьму поежиться. И он принес — сначала запах. Полыни и вишни. И голова Сан сама собой мотнулась в сторону.       Сперва это была просто тень на краю леса. Но затем она обрела очертания, изогнувшись фигурой в черном, что почти нерешительно проявлялась из-под смыкающихся за ее спиной веток деревьев. Сан не нужно было гадать. Она узнала походку — легкую, стремительную… которую, однако, сдерживала какая-то искусственная скованность. Больше не летящую, будто прикованную к земле кандалами с тяжелым весом.       Уён.       Сан смотрела на нее и не верила своим глазам. Еще недавно такая близкая, такая реальная и досягаемая — она вдруг обернулась призраком прошлого. Та же высокая, чуть сутулящаяся фигура, те же острые плечи, родинки и веснушки, покрывающие загоревшую кожу. Но все остальное было ужасно неправильным. Волосы, всегда летевшие впереди нее, окружавшие худое лицо огненным облаком, были туго стянуты в пучок на затылке. Вместо легких, развевающихся юбок — строгое черное платье городского покроя, в котором ни по лесу не пройдешь, ни на гору не взберешься — только и годится, что ступать маленькими шажками по грязным мостовым да задирать нос, обходя лужи. И руки. Сан заметила это сразу: на ее руках были черные перчатки. Плотной кожей облегающие каждую фалангу, закрывая ее от мира, где каждый рисунок коры и рельеф камня рассказывает свою историю.       Уён остановилась в нескольких шагах от старой подруги, не решаясь подойти ближе. Ее лицо, мраморно-бледное, лишенное всяких эмоций, казалось заледеневшим. Ни следа слез, ни тени привычной живой мимики — ни нервной улыбки, ни гримасы боли. Оно было заморожено — навсегда в одном положении. Снежинка. Рыба, вмерзшая в лед. И глаза… древние боги, ее глаза! Карие омуты, в которых всегда плескался яркий, озорной и лукавый огонь — смотрели с холодной, ясной отстраненностью. В них было ни-че-го — и лишь хлопья черного пепла опускались там, где раньше полыхал костер.       В груди у Сан что-то вдруг забурлило и закипело, подбираясь к горлу язвенной тошнотой. Нет, не горе, не обида даже — ярость.       — Приехала все-таки, — сказала Сан, и ее собственный голос будто не принадлежал ей. Звучал хрипло и глухо.       Уён кивнула — ровно один раз. Точно отмеряя движение, как растертый порошок в зелье. Она подошла к горке земли, посмотрела вниз. На сырой чернозем и букет листьев. В лице не читалось ни единой эмоции — как будто она просто смотрела на дорогу у себя под ногами.       — Гонец прибыл вчера вечером, — произнесла рыжая. Голос был ровным, тихим, в него не пробилось ни единого следа дрожи. Как будто говорила о погоде. Или об ужине. — Я должна была приехать.       «Должна была» — эти слова отозвались в голове Сан звоном стекла. Она-то… она ждала рыданий. Истерики. Да хоть одной слезы! Хоть какого-то намека на боль! Ту же самую боль, что выворачивала изнутри ее саму и резала ей внутренние органы в кровавую кашу. Но получила лишь… отмашку. Констатацию очевидной, но нежеланной обязанности.       — Как мило с твоей стороны, — ядом в голосе Сан явно можно было отравить целое поселение. На миг она сама себя не узнала. — Удостоить нас своим присутствием. После столького-то времени. Было бы еще лучше, если бы ваше величество не опоздало к началу церемонии. Но, похоже, я о слишком многом прошу.       Да, наезд, да, провокация. Сан и не скрывала. Что угодно бы пошло в ход, чтобы вытащить из Уён… ее саму, леший тебя задери! Но Уён, медленно повернув голову, без страха, без малейшего трепета взглянула ей в глаза — в них не было ни злобы, ни упрека. Только все та же пугающая пустота.       — Я не смогла приехать раньше. В городе были дела.       «Дела в городе». И у Сан перехватило дыхание. Бабушка лежит в сырой земле, в доме пусто и тихо, весь ее мир рухнул, а у этой… дела в городе… В тот момент Сан скользнула взглядом по любимому лицу раз, и еще раз… и не узнавала его. Не в том смысле, что Уён сильно изменилась за три месяца, как они не виделись, но… в том, что она вообще сомневалась, что перед ней стоит та же ведьма. Что Уён не подменили, не заперли в городе, а ей подослали куклу. Уён тоже изучала ее взглядом — ее поношенное платье, всклоченные, сальные волосы, грязные от земли руки… и во взгляде рыжей Сан почудился упрек, отвращение даже. Этот равнодушный взор будто говорил «дикарка». Будто шептал «я правильно сделала, что ушла. Она не заслуживает, чтобы я осталась».       И прежде чем Уён успела сказать все это вслух — чтобы Сан наконец разрушилась, распалась на тысячи осколков от ее жестоких слов — Сан решила напасть первой.       — Ты хоть знаешь, что она звала тебя? — прошипела Сан, делая шаг вперед. Глаза внезапно стало жечь с новой силой, но она подавляла готовую стечь по щекам влагу внутри. — В последние дни… бабушка постоянно шептала твое имя. Искала тебя глазами… а тебя не было. Ты даже не удосужилась ответить на все те письма, что я тебе посылала!       Она ждала, что эти слова, словно ивовый кнут, хлестнут Уён, заставляя ее наконец содрогнуться, упасть на колени и заплакать. Признать свою вину. Признать, что она была не права — и вернуться. Вернуться к ней, к Сан. Но рыжая лишь опустила длинные ресницы книзу и махнула рукой, будто отгоняла назойливую муху.       — Я была занята, — сказала она все тем же бесстрастным тоном. — Да и что я могла сделать? Ничего.       «Ничего». И этот третий удар был самым больным. И решающим. Уже не оскорбление даже — предательство всего того, что они знали. Всего, чему бабушка учила их — единства, семейных уз, любви. Это все в устах Уён потеряло всякий смысл, став лишь безликим «ничего».       — Ничего? Да ты могла быть здесь, с нами! — голос Сан наконец сорвался на крик, прозвучав диким ревом в лесной тишине. — Ты могла провести с бабушкой последние дни ее жизни! Держать ее за руку! Ты могла бы проводить ее в последний путь вместе со мной! Ты могла бы… могла бы…       «Ты могла бы просто быть здесь, со мной. Просто обнимать меня, просто дать поплакать на твоем плече, просто позволить разделить с тобой это горе, как мы делили все» — но ничего из этого Сан так и не сказала.       — Да что угодно, кроме как сидеть там, в своем городе, и торговать травами, и гадать по картам! Или чем ты там вообще занимаешься!       Теперь в глазах Уён все же что-то промелькнуло. Но Сан уже не различала, была ли это боль или простое раздражение — какое бывает во взгляде матери, когда ее ребенок закатывает истерику на пустом месте.       — Тебе что, так легче? Винить меня во всем? — тихо спросила ведьма. — Ну что ж. Ладно. Вини.       И повернулась, чтобы уйти. И вот это легкое, отточенное движение, это отвернутое в сторону изящное плечо, стало для Сан последней каплей. Вся ярость, все горе, что копилось в ней на протяжении мучительно долгих дней, проведенных в одиночестве с остывающим трупом под одной крышей, наконец вырвались наружу. И единственной их целью была рыжая ведьма.       Сан бросилась вперед и схватила Уён за руку — где-то на границе, где черная перчатка переходила в бархатную, усыпанную родинками кожу. Пальцы вцепились в нее до побеления, до того, что искусанные ногти впились в нежную плоть, оставляя там алые полумесяцы. Как будто причиненная другой боль могла бы уменьшить ее собственную.       — Ты сбежала! Ты бросила нас! — Сан уже не кричала и не ревела, она выла раненым зверем — так, как не звучала никогда в жизни. И как никогда не будет впредь. — И даже сейчас, придя домой, ты снова уходишь! Снова бросаешь! Да ты вообще способна хоть что-то чувствовать? Или твое сердце уже успело окаменеть окончательно в этом гребаном городе? Бабушка приютила тебя! Дала тебе дом! Дала тебе семью! Заботилась о тебе! А ты стоишь тут — и даже не можешь нормально почтить ее смерть!       В момент, когда пальцы Сан вцепились в нее, Уён резко дернулась, пытаясь высвободиться. В ее глазах — наконец-то — вспыхнуло что-то живое. И из всех эмоций, что можно было ожидать — это был лишь испуг. Рыжая рванула руку так сильно, что, казалось, чуть не вывихнула ее — а Сан пошатнулась, но удержала и равновесие, и хватку.       — Не трогай меня! — заверещала она не своим голосом. — Не прикасайся ко мне!       Шок заставил пальцы Сан ослабнуть — и Уён наконец рванула руку из каменной хватки. Она отшатнулась на несколько шагов, поправляя перчатку, будто бы грязные лапы Сан могли ее запачкать. Это сказало ведьме больше, чем достаточно. И потому всем, что она увидела в карих глазах после — было только брезгливостью.       — Я не хочу стоять здесь и выслушивать вот это… все. Я вообще не хочу все это обсуждать. Я не за этим сюда пришла. — проговорила Уён, вернув тону прежнюю ровность. Спиной она уже поворачивалась к Сан, чтобы уйти. — Я пришла проститься с бабушкой. И я сделала это. Прощай, бабушка…       На мгновение, всего на мгновение она остановилась, будто споткнувшись о собственную ногу. Тонкие плечи сгорбились сильнее, гордая голова поникла.       — …и прощай, Сан.       Но это было только на мгновение. И Уён тут же вновь выпрямилась — и пошла вперед.       Она ушла. Она ушла так же медленно, как лето становится осенью, и вместе с тем так же резко и неожиданно, как выпадает первый снег на землю и осень становится зимой. Не оглянувшись ни разу, черная фигура скрылась за ветками осиротевшего леса. Оставив Сан одну у свежей могилы, с пальцами, перепачканными в земле, но все еще помнившими нежную бархатистость чужой кожи. С сердцем, разорванным вклочья теперь не только горем, но и жгучей и совершенно праведной ненавистью.       Уён ушла и забрала с собой последний теплый день этой осени. И опустилась зима. Самая долгая зима в жизни Сан.       На следующее утро, едва разлепив сухие от бессонницы глаза, Сан решила впервые за несколько дней умыться. Стук босых пяток по полу отдавался эхом слишком громким для ее ушей. И воздух бы стылым и промерзлым — она снова забыла зажечь камин.       Из ведра с водой на нее смотрело чудовище столь ужасное, что на него было не взглянуть без слез. Бледное осунувшееся лицо, опухшие глаза, запавшие огромные мешки под ними… и сальные сосульки давно нечесаных волос обрамляли острые, как у мертвеца, скулы.       Ситуация почти напомнила ей что-то… но туманный разум Сан едва ли смог вытащить это на поверхность сознания.       Пальцы ее сами собой потянулись, чтобы нащупать за поясом ножик. И черный шелк волос попадал на деревянные половицы мертвым грузом. Вот так. Как Сан всегда и хотела.       Все равно в них больше не было никакого смысла.

***

Secret Garden, Karen Matheson — Greenwaves

      Сан спала и видела сон.       Ветви старой рябины покачивались на ветру, зеленые крохотные медальончики ее листьев блестели в золотых лучах солнца, а красные ягоды, словно угольки, подсвечивались и горели в этом свете тлеющим огнем. Ребристая кора, полная копошащихся в ней жучков, все еще хранила в себе тепло лета. И Сан прислонилась к ней лбом, уложив тело между могучих корней. Только сейчас она могла спокойно вздохнуть. Боль ушла, ушла тоска, и ненависть куда-то исчезла. Во всем свете осталась только она, только этот золотой свет, и теплые объятия рябины, которых ей так давно и отчаянно не хватало.       — Она такая дурочка, ба… — протянула ведьма куда-то между корней, закрывая глаза. — Опять все бросила и сбежала.       Сверху нее послышался скрип и шелест листвы — бабушка смеялась, и ее смех был почти таким же, как при жизни — скрипучим, но легким.       — Она просто боится, внучка. Саму себя боится.       Это не был голос в обычном понимании слова — неподготовленный слух услышал бы только шелест ветра и скрип веток. Но Сан была ведьмой — и умела читать все знаки природы, общаться с ней на ее языке. А бабушка теперь — сама стала частью природы. И только так говорила.       — Нашла чего бояться, в самом деле, — фыркнула Сан. — Как предавать и забывать своих родных — так она не боится. Как бежать и оставлять меня раненую в лесу — она не боится. А просто признать свои силы и рассказать мне правду — так вот это самый главнейший страх! Вот где истинный ужас мира-то скрыт!       — Ты все еще обижена на нее.       — Конечно, я все еще обижена, ба! — Сан всплеснула руками, ударяя по корням слишком сильно — и листья тут же недовольно зашелестели. — Она оставила меня одну в доме, без объяснений, на тринадцать лет, а вернувшись — снова сбегает, потому что так, видите ли, «правильно»! Ты бы не была обижена?       — Я бы пожалела несчастное дитя.       Тут Сан взорвалась лающим смехом, держась за бока. И, кажется, распугала птиц на ветках.       — Как-то ты раздобрела, ба, когда стала деревом. При прошлой жизни от тебя доброго слова было не дождаться — а все страхи и несчастья ты лечила, отправляя нас за водой, дровами да травами.       Бабушка подумала, пошевелила листьями. Подставилась солнцу другим боком. И наконец признала:       — После смерти много чего переосмысливается, внученька. И ты так же заговоришь, вот увидишь.       Сан вздохнула и вновь прижалась лбом к коре рябины, обнимая большой корень, чувствуя, как одна из веточек тянется, чтобы погладить ее по голове.       — И все-таки… что мне с ней делать? Уён ведет себя как загнанный волком ягненок. Шарахается от любого прикосновения, бежит, только удастся возможность. И даже поговорить без слез не может… — Сан приподняла голову и вновь ударилась лбом о кору дерева, с размахом, с чувством. — Это так сложно, бабушка! Ты никогда не говорила, что любовь — это так сложно!       — Тут-то как раз все просто, внученька, — вновь заскрипела смехом рябина. — Делай так, как подсказывает тебе сердце. Если говорит отпустить — отпусти. Если же понимаешь, что без нее не проживешь — догони и никогда не отпускай. Уён вон всегда так и делает — что взбредет в голову, то и городит. Ух, вздорная эта девчонка. Ты же всегда слишком много думаешь.       — Но она же предала нас… она ушла и оставила тогда, когда мы… когда я нуждалась в ней больше всего… разве такое прощают просто так?       Сан все еще цеплялась за остатки обиды, за последние всполохи ненависти — которые вообще-то уже давным-давно перегорели, обратившись горьким пеплом тоски.       — Она, может, и ушла… но сердцем… сердцем она тебя никогда не предавала, внучка. Вы же одинаковые у меня выросли — коль любите, так раз и навсегда. Коль ссоритесь — да так, что клочья по дому летят. Сердцем она всегда была с тобой. Всегда думала о тебе в первую очередь. Помни об этом, когда придешь к ней снова.       — Но ба… я же еще не решила, пойду за ней или нет, — возмутилась Сан, скрестив руки на груди.       — Я же тебя лучше всех знаю, — насмешливо зашелестела листьями рябина. — Все ты уже решила. Просто упрямишься.       Сан на секунду подумала о том, чтобы поколотить ствол, но потом поняла, что только сама руки обдерет. А потому лишь фыркнула и отвернулась от корней, разглядывая золотые лучи солнца, пробивающиеся сквозь крону. Молодая зеленая трава колола ей пальцы, когда она пропустила их сквозь нее. Жучки копошились в траве, забираясь на кору дерева. Было тепло и тихо, и наконец спокойно. Но даже здесь, в этом вечном лете, ей чего-то мучительно не хватало. Взгляд Сан коснулся красных гроздьев рябины, замерших меж листьев. Кого-то. Ей кого-то не хватало. И у этой «кого-то» губы и щеки горели ярче этих ягод.       Всю правду сказала бабушка — одного лишь не подметила. Что не только Уён все эти годы хранила сердце не у себя. Что и Сан мыслями всегда была где-то там, в городе. Что единственным неверным решением в своей жизни она считала то — что не побежала за Уён. Что не выбила из нее всю правду. Что отпустила ее, что позволила раствориться в этой бесконечной зиме, в которой они обе замерзали.       Поэтому в этот раз — пока у нее еще есть время — Сан обязана быть рядом с ней, несмотря ни на что.       — Что бы я делала без тебя, ба? — улыбнулась Сан, поглаживая теплую кору. И ей казалось, корни обняли ее, укрывая от всего. Как объятия бабушки в далеком детстве. — Я так по тебе скучаю…       — Я тоже, внученька… я тоже… — прокряхтела рябина, накрывая ее ветвями. — Но ничего. Скоро свидимся с тобой снова. Скоро… уже скоро все воссоединимся.       Скоро…       Значит, у Сан и правда оставалось не так много времени. И она собиралась использовать его полностью.       Проснувшись на сырой земле у затухшего костра, Сан отряхнула с юбок листья и, поднявшись, пошла вперед. Знакомый запах звал ее и манил, и Сан не собиралась сопротивляться. Она собиралась делать все правильно.

***

MARINA — Immortal

      Конечно же, Сан нашла ее. Уён даже не удивилась. Спрятаться в ближайшей пещере, сжаться в комок в углу, слушать, как сочится и капает где-то в глубине вода, и трястись — не от страха, от тревожного ожидания. Это то, что Уён умела лучше всего. А Сан с ее невероятным кошачьим нюхом и инстинктами лучше всего умела ее искать.       Но даже если уходить и прятаться было изначально провальной идеей — Уён не могла по-другому. Ноги сами несли ее сюда, когда паника и отчаяние затмили разум, а в висках билась одна-единственная мысль: бежать, бежать, бежать, пока не поздно.       Только вот было уже поздно. Всегда было поздно.       Сан стояла на входе в пещеру, заслоняя собой последние лучи заходящего солнца. Длинная ее тень падала на Уён, касаясь дрожащей фигуры почти что ласково. Уён же — жалкая, напуганная — сжалась в комок у ребристой стены, обхватив колени руками, и затравленно смотрела на нее снизу вверх.       Будет ли она обвинять? Уличать во лжи? Кричать и говорить, какая она ничтожная?       Нет. Конечно нет. Это же была Сан. Она лишь опустилась рядом, тихо, спокойно. Откинула голову на камень и глядела на нее из-под полуопущенных ресниц. Она была такая уставшая, такая болезненность крылась в ее заострившихся чертах, но в глазах плескалось столько нежности, что она могла обернуть всю Уён в свой теплый кокон и убаюкать ее там навсегда. Пока страхи не испарятся, как дымка от потухшего костра.       — Ты сказала, что видела мою смерть, — голос Сан звучал ровно, без единого следа упреков. Только усталость. Бесконечная усталость. — Расскажи мне больше об этом. И не смей отнекиваться. — Тут ее лицо, до того кажущееся расслабленным, оттенилось суровостью, строгостью. — Я не уйду, пока не скажешь. Это касается уже не только тебя, но и меня. Так что я имею право знать.       Уён закрыла глаза ладонями. Когда на лице Сан появлялось такое выражение — спорить с ней было бесполезно, рыжая знала. Сан всегда была такой — если уж вцепится во что-то, не отпустит. Хуже клеща.       — Помнишь того мальчика, которого ты нашла в лесу десять лет назад? — спросила Уён тихо. И перед ее веками сами собой пронеслись картины — необычно снежный январь, засыпанная белым хижина, любимое лицо, что она запрещала себе видеть годами — но что все равно приходило во сне каждый день — вытянувшееся, повзрослевшее. Крошечное тело в кровати — и зло, невероятное зло, которое оно совершит.       — Конечно, помню, — кивнула Сан серьезно, даже не переспрашивая, при чем тут он.       — Когда я коснулась его тогда, в хижине… — Уён сглотнула, собираясь с силами. — Я сделала это не чтобы прочувствовать течение яда, а чтобы понять, возможно ли его вылечить или он уже мертвец. Но вместо его смерти… я увидела тысячи других. Тысячи ведьм, которых он убьет.       Сан молчала, задумчивая. Тишину между ними нарушал только звон капель, просачивающихся сквозь своды пещеры и ударяющихся о камень.       — Он… он стал охотником? — наконец выдохнула Сан. — Я… даже не знаю, что с ним сейчас. Я не слышала о нем ничего с того дня, как его забрали от меня какие-то странные люди. Спустя две недели после того, как он пошел на поправку.       — Я… тоже точно ничего не знаю, — призналась Уён. И это было правдой — какие-то фрагменты знания так и не сложились в ее голове полноценной мозаикой. Но если она была права в суждениях… то она обязательно встретится с этим ублюдком лично. И взглянув ему в глаза — она точно все поймет. — Но… я догадываюсь. — Она подняла глаза на Сан. Последние лучи заходящего солнца отражались в ее глазах золотом — и Уён не могла в них насмотреться. — Я знала, что он будет проблемой уже тогда. Поэтому и не хотела помогать.       Сан не отвечала. Только смотрела на нее — долго и пристально, как и сама Уён на нее — изучающе. Будто старалась запомнить каждую черточку, расположение каждой родинки, которое, Уён была уверена, она и так знала наизусть.       — Но десять лет спустя, — продолжила Уён, и голос ее дрогнул, — когда я прилетела в хижину, и ты схватила меня за руку… эти две истории как будто соединились. Я точно знала, что совсем скоро он убьет тебя. И что это случится в городе. — Она зажмурилась, пытаясь отогнать навязчивые образы. — Поэтому я решила сделать все, чтобы этого не произошло. Увела тебя подальше, мы разработали план побега… и я думала, что все будет нормально. Что хотя бы раз в жизни мне удастся одолеть собственные силы.       — Но не вышло, — тихо сказала Сан. Это не было вопросом.       — Видения становились только ярче, — прошептала Уён. — И я поняла… что я проиграла. Я сама только вела тебя на верную смерть. Не знаю как, но это я виновата.       — И поэтому ты решила, что если убежишь от меня сейчас, то это что-то изменит?       — Я должна была попытаться! — Уён всплеснула руками, распахнув глаза, и в ее голосе прорезались отчаянные нотки.       — Это глупо, Ён-а.       Сан покачала головой, при этом смотря на рыжую не с упреком или высокомерной жалостью, но с обреченной нежностью. С улыбкой, скрытой в самих уголках губ.       — Знаю, — просто согласилась Уён. Она обхватила себя руками, будто пыталась удержать остатки тепла в промерзшем теле. Солнце почти скрылось за горизонтом, становилось темно и холодно. — Я знаю, что это глупо. Это вообще такая глупая вещь… — Она грустно усмехнулась самой себе, укладывая голову на колени. — Даже когда знаешь, что смерть близка, что она неизбежна, что она вот-вот нагонит тебя или кого-то из твоих близких… у тебя все еще остается этот маленький огонек надежды. Что все исправится, что все еще можно спасти, что обязательно станет лучше. — Ведьма тяжело вздохнула и приложила руку к груди — там, где сбиваясь на неровный ритм, трепетало ее сердце. — Это глупое человеческое сердце… оно так устроено, что не перестает надеяться. И я надеялась. Что хотя бы тебя смогу спасти. Но это глупо.       Сначала снова установилась тишина. А потом рука Сан медленно, будто сама собой, легла ей на острое плечо, поглаживая выпирающую косточку — а пальцы начали играться с рыжими локонами, перебирая их между собой.       — Нет, надежда — это не глупо, — сказала Сан тихо, но твердо. — Глупо бездумно держаться за нее, даже не стараясь принять очевидный исход. Никто из нас не бессмертен. Так почему бы не принять это и спокойно не доживать, сколько бы тебе ни осталось… в счастье?       Уён перевела взгляд с пальцев Сан на ее глаза. Карие, лучащиеся внутренним, спокойным и умиротворяющим светом, они были так близко. И тело Сан — живое, теплое — было совсем рядом. К нему хотелось прижаться и никогда не отстраняться больше.       — Мне все равно на смерть, — продолжила Сан. — Все равно, что я умру, потому что… — улыбка на ее губах стала чуть шире, но чуть грустнее. — Ну, это как бабушка учила, помнишь? Все, что умирает, — возвращается. Зима сменяется весной и все прочее. Я знаю, что когда я умру, я вновь воскресну — но уже в другом обличии. И это дает мне силы дальше жить. — Она помолчала. Взгляд темных глаз устремился куда-то в противоположную стену, и Уён против воли задержала дыхание. — Но вот на что мне не все равно — это ты, Уён.       Ведьма вздрогнула, будто от удара.       — Я? — переспросила она растерянно. — При чем тут я?       — Ты сказала, что для тебя единственным верным решением было уйти. — Сан смотрела ей прямо в глаза, не отводя взгляда. Так что и Уён не могла — прикованная. — Но для меня… я бы предпочла, чтобы ты никогда не уходила. Этот месяц, который мы провели вместе… — Ее голос дрогнул впервые за весь разговор. — В нем я чувствовала себя по-настоящему живой впервые за много лет. Цельной.       Она перевела дыхание, и следующие слова упали в тишину пещеры, как камни в воду:       — И даже если я умру завтра… я бы хотела провести свой последний день с тобой. И никак иначе.       Уён смотрела на нее и чувствовала, как внутри рушится возведенная много лет назад стена. Трещит по швам парусина убежденности, тает лед заиндевелой маски. Она больше ни в чем не была уверена… кроме того, что вот так — сидя бок о бок с Сан, с ее пальцами, играющими с ее волосами — она чувствовала себя правильнее всего в мире.       — Я понимаю, — выдохнула Уён.       Но в голове билась другая мысль, которую она не смела произнести вслух: «Мне нужно еще время. Время, чтобы принять неизбежное. Время, которого у нас нет».       — На самом деле… — Уён сглотнула, чувствуя, как к глазам подступают слезы. Глупая, совершенно идиотская улыбка рассекла ее губы. — Я бы тоже… я бы тоже хотела провести с тобой столько времени, сколько могу… и намного больше. — Она вдруг стукнула кулаком по колену, и из горла вырвался сдавленный смешок, больше похожий на рыдание. — Дура! Я такая дура!       — Может быть. — Губы Саны тронула слабая улыбка. — Я не отрицаю. Но все равно буду любить тебя. Даже если ты была бы самой последней дурочкой в мире.       Уён замерла. Эти слова — выпорхнувшие с губ Сан так просто и ненавязчиво, сказанные так, будто в них заключалась вся правда мира — ударили сильнее любого видения.       Может быть, в том, чтобы убегать — и правда никогда не было никакого смысла? Может быть, ей с самого начала нужно было сдаться и, как говорила Сан, проживать каждый оставшийся день в счастье. Ну а что теперь? У них осталось совсем немного времени — и она даже не почувствовала чужого тепла. Она даже ни разу не поцеловала любимые губы.       И в этот момент Уён наконец решилась. К дьяволу — к тому самому, людскому — все страхи. Возможно, это ее последний день наедине с Сан. А значит, нужно было сделать все правильно. Не так, как говорил разум — правильно. А как желало сердце.       — Сан… — выдохнула Уён наконец. Тихо, стеснительно. — Могу я попросить тебя кое о чем?       — Конечно. — Солнце зашло, но звезды в чужих глазах горели — теплые, мерцающие огоньки, полные безраздельной любви. И Уён наконец могла позволить себе утонуть в них без конца.       — Поцелуй меня.       Сан не нужно было просить дважды.       Обветренные — теплые и шершавые — губы коснулись ее, холодных, дрожащих, опаляя горячим дыханием. Целовали с трепетом и осторожность, будто боялись вспугнуть.       И перед глазами тут же встало видение. Все тот же подвал. Все тот же холод и писк крыс. Уён не отогнала его в сторону — она погрузилась сильнее, дальше, смотря не в него, но сквозь.       Эхо криков звенело у нее в ушах, и слезы покатились по щекам. Поцелуй стал мокрым, скользящим, но не менее нежным. И он как ничто другое делал ее цельной. Зажатая где-то между реальностью, между прижимающимся к ней теплым телом, и видением, холодной твердостью камня, — она чувствовала себя невероятно правильно. Это была ее награда. Это было ее наказание. Это была она — вся она, без исключений.       — Ты вся дрожишь, — обеспокоенные глаза Сан воззрились на нее, когда ведьма отстранилась. Горячая ладонь легла ей на шею, зарываясь в рыжие волосы — и хватка ее откликалась ледяным прикосновением кандалов, где-то там, в предсказании.       Уён и правда дрожала. Ее било то жаром, то холодом попеременно. Но она никуда не хотела деваться от этого состояния. И ведьма сама прильнула к чужим губам в следующем поцелуе — более глубоком, страстном.       — Все хорошо. Все нормально. — Шептала она между прикосновениями губ. — Только не останавливайся. Пожалуйста, не переставай целовать меня.       В танце губ, в скрещении рук, взметнувшихся, чтобы маленькими паучками побежать по телу, исследуя каждый изгиб — родилась новая картина. Тесная камера предстала перед ней полностью, от угла до угла. В одном из них и сидела ведьма — но не сжалась, не опустила гордую голову. Над ней стоял человек в плаще, обитом мехами и с мячом за поясом. Гордая и надменная — она бесстрашно улыбалась ему в лицо.       Губы Сан скользнули на шею Уён, покрывая ее поцелуями и укусами. Оставляя горячий след, что рождал все больше жара внизу живота ведьмы. Оставляя метки, что алыми цветами распускались на белой коже. Сан поцеловала каждую родинку, которую смогла найти на бархатной коже, ее руки же скользнули ниже, расстегивая пуговицы на платье.       А Уён, закрыв глаза, видела, как над фигурой в темнице заносится кнут. Как он хлещет — и голова ведьмы резко дергается в сторону. Слыша болезненный стон, Уён застонала и сама. Шея ее откинулась, чтобы позволить чужим поцелуям следовать ниже и ниже, вслед за ловкими руками.       Платье скользнуло вниз, обнажая кожу — и та мгновенно покрылась мурашками от холода. Но Уён было жарко. Горячие руки исследовали каждый дюйм ее тела, очерчивая грудь, лаская чувствительные соски. Поцелуи легли ниже, на живот. И острые коготки Уён вцепились в чужую спину, царапая до крови.       Кнут разорвал рубашку на чужой гордой спине, окрашивая ее алым. Тело корчилось в агонии.       Спина Уён же выгнулась аркой в прошившем все ее существо удовольствии. Ледяные камни холодили ей кожу и здесь, и там. Но горячий язык Сан уже скользнул внутрь, лаская клитор, и нос зарылся в жесткие волосы на лобке. Иглы экстаза пронзили все тело, заставляя Уён беспокойно метаться и громко дышать.       Она не открывала глаз, потому что там, за ними — последними судорожными вздохами исходилась грудь другой. Потому что там красивые карие глаза закрывались, чтобы больше не открыться. Там любимые губы испускали последние слова…       — Уён… — когда ведьма открыла глаза, лицо Сан нависало над ней. Она тоже тяжело дышала, и щеки ее раскраснелись, а глаза лихорадочно блестели. В этот момент она была так красива, что Уён не смогла сдержать скатившихся по щекам слез.       — Хорошо… мне так хорошо… — улыбнулась рыжая сквозь слезы, прикасаясь к чужой щеке дрожащими пальцами. Сан прильнула к ее прикосновению, оставляя поцелуй прямо посередине. — Продолжай, прошу… я не хочу останавливаться.       И Сан, как всегда, исполнила ее просьбу. Губы снова сошлись в поцелуе — и Уён чувствовала в нем собственный солоноватый привкус. Она обняла чужую спину и сама стала стаскивать с Сан ее рубаху, за ней пошла и юбка. И вот уже голая кожа встречала голую кожу в каждом дюйме их тел. Наконец они будто слились друг с другом в единое, неделимое целое. Как всегда и должно было быть.       Видение поблекло и померкло, рассказав ей все, что могло. Но оно все равно оставалось тенью на подкорке сознания. От него некуда было деться — и Уён не пыталась. Она приняла его так же, как чужие горячие пальцы в свое лоно.       Глаза Уён закатились, и стон вырвался из груди. Пальцы же ее вцепились в короткие черные волосы, как будто они были единственным, что удерживало ее от полной потери в удовольствии. Грудь Сан вздымалась над ее, пока чужие губы целовали ее шею и плечи, опаляя их сбившимся, горячим дыханием. Уён слушала его, как самую прекрасную на свете мелодию.       Жар все нарастал и нарастал в ее теле — поднимаясь от низа живота выше, к сердцу, охватывая всю грудь, и дальше — на шею и лицо. Вся она горела. Вся сгорала в страсти и любви к той, что дарила ей это удовольствие.       — Сан, — стонала ведьма, запрокидывая голову назад. — С-сан, посмотри на меня…       Карие глаза, впившиеся в нее взглядом — они были полны огня. Он бушевал в них неумолимо, разгорался все больше и, кажется, выходил даже за пределы зрачков.       В тот момент Уён увидела в них себя. Но не то отражение, полностью разрушенное удовольствием, с рыжими волосами, разбросанными по холодному камню. Она увидела, как сгорает. Как пламя огромного костра пожирает ее, оставляя лишь пепел. То было новое видение.       Смотря в чужие глаза, она и сама сгорела до тла в этом пламени удовольствия.       Позже, когда Уён лежала объятиях Сан, и ее рыжие волосы рассыпались по их плечам, ее душа наконец обрела спокойствие. Ее рука лежала на чужой груди, легко поглаживая мягкую кожу. И видения больше не беспокоили ее. Даже смерть больше не была страшна. Если она уйдет вскоре за Сан, то они быстро встретятся снова… и круг замкнется, оставляя их навсегда вместе.       А пока она лишь нежилась в тепле, оставляя ленивые поцелуи на чужом теле. И чувствовала себя как никогда свободной. И наконец — цельной.