Так замыкается круг

Marcin Przybyłowicz — Wolven Storm (English)

      Дувр встретил их гулом толпы, криками чаек и зазывами торговцев. Ветер кинул им в лица запах соли, тухлой рыбы и специй. И конечно же — везде царило оживление, суета: кто-то куда-то бежал, кто-то кого-то звал, кто-то ругался, кто-то торговался… Сан, непривычная ко всему этому городскому беспокойству, отчаянно хотела закрыть уши, зажмурить глаза и заткнуть нос. Она уже и забыла, каково это — оказаться среди людей. После лет, проведенных почти в полном одиночестве в лесу, где единственными звуками были шум дождя, треск веток и поскрипывание старых досок, с лишь короткими вылазками в тихую, спокойную деревню, Дувр обрушился на нее всей своей многоголосой, хаотичной силой, заставляя едва ли не пошатнуться.       Но она больше не была в этом хаосе одна — Уён была здесь. И лишь ее нежная ладонь, ее крепкая хватка на руке Сан заставляли ту не задохнуться в этом реве, в этом гуле незнакомой стихии, которой и был для целительницы город.       Уён вела их сквозь толпу, и Сан едва поспевала за ней.       — Не потеряйся! — крикнула черноволосая зачем-то, хотя едва ли сама слышала свой голос.       Уён обернулась к ней и улыбнулась своей невозможной улыбкой, от которой у Сан каждый раз что-то екало и сладко сжималось в груди. Рыжие волосы выбились из-под капюшона, и в тусклом, блеклом свете пасмурного октябрьского дня они горели, словно далекий огонек маяка в тумане.       — Город — моя стихия! Я уж точно не потеряюсь, — ответила Уён с улыбкой — глаза ее горели от задора, но в глубине них поселилась какая-то чернота. — А вот ты держись крепче, лесная дикарка!       Они пробирались сквозь толпу, плечом к плечу. Толпа гудела и двигалась, как полноценный живой организм — со своим мерно бьющимся сердцем, с кровью, текущей по венам, и своей какой-то целью. А Сан не могла поверить, что они — они сами почти достигли своей. Она не верила, что они действительно дошли. Что позади остались недели пути, холод, голод, страх погони. Что они стоят здесь, в этом шумном портовом городе, и что до свободы остался — лишь один шаг.       Один гребаный шаг.       Однако на причале их ждало разочарование. Пожилой матрос с лицом, изъеденным ветрами и солью, лениво почесал заросший подбородок и прокряхтел:       — Ветру попутного нынче не будет. И до завтра не ждите — море стихнет не раньше чем через пару дней. А места на завтрашний… — он поднял глаза к небу, смотря заплывшим глазом на тусклое солнце, и сплюнул на землю, — все расхватали еще с утра. Купцы, видать, чуют, что затишье будет коротким, торопятся.       Сан почувствовала, как внутри закипает раздражение. После всего, что они пережили, их тормозит какой-то дурацкий ветер?       — Есть что-то еще? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Другой корабль? Рыбаки?       Матрос лишь развел руками.       Сан выдохнула и потянула Уён прочь от причала.       — Нужно решать, что делать, — сказала она, когда они отошли на достаточное расстояние. — Если ветра не будет до завтра, а места раскуплены… мы не можем торчать здесь на виду.       Уён кивнула, и Сан увидела в ее глазах ту же тревогу.       — Давай зайдем куда-нибудь, — предложила рыжая. — Посидим, подумаем. В таверне, может, меньше ушей, чем на улице.       Таверна называлась «Пьяная креветка» и находилась в двух шагах от причала. Покосившееся серо-синее здание с облупившейся краской, пропахшее морской солью и дешевым элем. Внутри было шумно — моряки орали во все горло песни, стукаясь бокалами с весьма понятным содержанием, играли в карты и то и дело пытались ущипнуть за пышную задницу жену хозяина, подносившую им кружки — и накурено, но хотя бы сухо и относительно тепло. А еще здесь никому не было дела до двух завернутых в черные плащи фигур — через город путешествовало на большую землю и обратно всякого сброда достаточно, и зачем лишний раз испытывать удачу с кем-то, кто мог оказаться кем угодно. Так что Сан и Уён примостились за столом в углу, заказали две кружки эля (больше для вида, чем для утоления жажды — пах он не лучше ослиной мочи) и уставились друг на друга.       — И что теперь? — спросила Уён тихо. Она старалась держать лицо, но тон ее был совсем тихий, поникший.       Сан инстинктивно накрыла ее холодную руку своей и сжала — грея, даря молчаливую поддержку. Она тоже не знала. У Сан был только один план — и он не включал в себя непогоду. Но ведьма знала — они что-нибудь придумают. Они обязательно выберутся — как всегда выбирались.       (И только маленький голос на подкорке сознания шептал, что судьба уже дышит им в спину, чтобы взыскать старые долги.)       Сан открыла было рот, чтобы заговорить, но вдруг краем глаза отметила движение. Взметнувшийся край плаща и шуршание юбок — к их столу приближалась девушка. Волосы невзрачные, грязно-русые, сливающиеся по цвету с капюшоном, лицо, больше похожее на мышиную мордочку — вытянутое, маленькое, с плотно сжатыми узкими губами и крохотными черными, но очень умными глазками. Такую вряд ли заметишь в толпе, да и на улице города — обязательно влетишь в нее, наступив на ногу, потому что перепутал со стеной. Ничего особенного.       Но почему-то взгляд ее темных глаз был направлен точно на них, и почему-то она все приближалась. Сан напряглась, инстинктивно сжимая руку Уён сильнее — так, что та чуть зашипела и удивленно воззрилась на ведьму.       И в этот момент Уён вдруг вскрикнула, подскочив на месте — потому что та мышка подбежала к ней и заключила рыжую в крепкие объятия.       — Уён! — зашептала она на ухо удивленной ведьме, расплываясь в улыбке — с такой искренней радостью, что Сан на мгновение опешила. — Как я рада видеть тебя, ты не представляешь!       В этот момент Сан внезапно почувствовала в сердце… укол. Острый и холодный осколок чего-то вонзился прямо ей в грудь — не по-настоящему, конечно, лишь фигурально. На языке стало кисло, и губы ее сами собой изогнулись в выражении неодобрения. Кто была эта… мышь? И почему она позволяла себе вести себя так с ее… с ее Уён?       Сама же рыжая сначала замерла, удивленно хлопая глазами. А затем она повернулась в чужих объятиях — пару мгновений рассматривала черты чужого лица, нахмурившись — но стоило ей дойти до глаз, и в ее взгляде расцвело узнавание.       — Сонхва? — выдохнула она. — Ты?.. Как?..       Девушка отстранилась, улыбнулась — и Сан вдруг заметила, как черты ее лица будто бы слегка помутнели, поплыли: чуть изменился изгиб носа, и щеки пополнели, делая лицо чуть более знакомым — но все быстро вернулось обратно, к маске. Ну конечно, превращение.       — Сонхва, — повторила Сан, облегченно выдыхая. И на ее губах тоже несмело показалась улыбка. — Как всегда пугаешь нас. И пугаешь.       — Сан! — Сонхва, казалось, только сейчас заметила, что за столом есть кто-то еще — кто-то третий. Но ее улыбка вмиг стала еще шире — и теперь уже Сан была сжата в крепких объятиях, пахнущих корицей и яблоками. — Я тебя даже не узнала сначала! Богатой будешь.       «Да уж, что там… — подумала Сан, глядя через чужое плечо на искрившиеся глаза Уён. — Какое мне богатство — свое главное сокровище я уже обрела».       — Как же я рада видеть вас обеих тут — живыми и здоровыми! — Сонхва наконец отстранилась, усаживаясь на третий стул за их столом, совершенно не спрашивая разрешения. — Мы ж когда услышали, что за тобой, Уён, стража приходила — все чуть с ума не посходили. А потом и ты, Сан, пропала — и мы уж такого себе понадумали! Но вы тут и… и вы даже не представляете, что в королевстве творится!       — А что происходит? — насторожилась Сан.       Сонхва понизила голос, наклоняясь ближе:       — За вами идет настоящая охота. Вы обе, видать, знатно насолили королю. По всем городам и весям разослали указы, обещают дать награду за голову двух ведьм — рыжую и черноволосую — сотню золотых за каждую! Описания и рисунки, конечно, так себе, но…       — Я же надеюсь, что ты не собираешься нас сдать, а, Сонхва? — сузила глаза Уён в полушутке — но смешного в ее тоне было мало.       — Делать мне больше нечего, — фыркнула ведьма, нахохлившись. — Конечно, только вчера, считай, спасли одну подругу из заточения — и отправили их на корабле, а сами остались дожидаться, не появитесь ли вы — а теперь возьму и сдам вас охотникам. Ну просто так!       — С Юнхо все в порядке? Вы смогли ее спасти? — тут же встрепенулась Уён, позабыв мрачную шутку.       — Конечно смогли, — теперь в чертах Сонхва читалась горделивость и даже какое-то превосходство. — Ты говоришь с лучшей мастерицей по превращениям во всех четырех королевствах!       — Так вот от кого она таких выражений понахваталась, — закатила глаза Сан, впрочем, не без улыбки.       — Эй! — Уён тут же стукнула ее по предплечью. И вновь обратилась к Сонхва: — Так они с Минги уже отправились отсюда на большую землю?       — Да, — кивнула старшая ведьма. — А Чонхо и Ёсан уже обосновались в Лейдене и ждут нас всех там. Выдвинемся завтра днем.       — Но мы не можем… — вздохнула Сан, плечи ее опустились. Было приятно вот так снова шутить со старой подругой и знать, что с остальными все хорошо — но жестокая реальность была такова, что они с Уён все еще оставались пленницами этого острова. — Погода не для плавания, да и места на завтрашний корабль все раскуплены.       Сонхва на миг нахмурилась, задумавшись. Морщинка залегла между ее черных, изящных бровей. Но затем лицо ее вновь просветлело — и она улыбнулась, хитро, совершенно по-лисьи.       — Эту-то проблему мы легко решим. Хонджун здесь со мной. А она, сама знаешь… умеет одолжить что угодно из-под носа у кого угодно. Так, чтобы хозяин и не заметил.       — Украсть, ты хотела сказать, — фыркнула Уён.       — Ну зачем же такие грубые слова? — притворно обиделась Сонхва, надув губы и взмахивая длинными ресницами — совсем по-знакомому (видимо, не только старшая ведьма влияла на Уён, но и наоборот). — Мы называем это «временно позаимствовать». У тех, кому это нужно меньше. А вам уж эти билеты нужны куда больше, чем им.       Сан почувствовала, как напряжение чуть отпускает. Хонджун, ведьма-невидимка, специалистка по шпионажу и незаметному проникновению — если кто и мог раздобыть им пропуска в такой ситуации, то только она. Кажется, план все-таки исполнится без преград.       — Кстати о Хонджун, — Уён вдруг хитро прищурилась, глядя на подругу. — Я надеюсь, ты времени не теряла, пока вы с ней были тут в городе… одни?       — Уён! — Сонхва пихнула рыжую в бок локтем — так, что та чуть не свалилась с кривой табуретки. Но щеки ее, чуть покрасневшие, выдавали старшую с головой.       — Ну а что? — возмутилась Уён, взмахивая руками. — Смертельная опасность очень даже подстегивает к тому, чтобы наконец-то сойтись!       — По своему опыту говоришь? — не осталась в долгу Сонхва, и теперь уже яблоки щек Уён окрасились алым.       — Не соскакивай с темы!       — Ладно-ладно, — Сонхва запнулась, теребя край рукава плаща. — Я все рассказала ей.       — И? — подбодрила Уён, все ее лицо искрилось совершенно детским любопытством. Прямо как тогда, когда они обнаружили маленьких оленят в лесу.       — И она сказала… — голос Сонхва дрогнул от едва сдерживаемой радости. Она бросила взгляд сначала на Уён, потом на Сан — до дрожи желая поделиться счастьем, но никак не решаясь, будто боялась спугнуть. — Она сказала, что мы поговорим об этом, когда будем в безопасности. Что позже, чем мне бы хотелось, но… она не отказала. Понимаете? Она не отказала!       Уён взвизгнула, пугая звуком задремавшего на столе матроса, и засияла так, будто это ей самой только что признались в любви. Рыжая схватила руки подруги в свои и сжала их, подрагивая от еле сдерживаемой радости.       — Мати-Природа, как я рада за тебя, Сонхва! — воскликнула она. — Ты заслуживаешь счастья. Вы обе заслуживаете. Как никто другой!       Тонкие, бледные пальчики Уён сцепились с загорелыми и длинными пальцами другой ведьмы — кожа к коже. И Сан заметила, что рыжая не морщилась, не дергалась, не отшатывалась в ужасе. Значит — не видела ничего плохого. Ни беды, ни смерти. Значит, с ними — с Сонхва, с Хонджун — все действительно будет хорошо. Они и правда будут в порядке.       «Почему же тогда, — подумала Сан, — меня не покидает тревожное чувство, что с нами все будет иначе?»       — А вы как? — вырвал ее из мыслей голос Сонхва. Та смотрела на них с лукавым интересом. — Как вы друг друга в дороге не поубивали?       Сан фыркнула, возвращаясь в реальность.       — Мы пытались, — сказала она с самым серьезным лицом. Но почувствовала, как предательски алеют кончики ушей — и инстинктивно потянулась, чтобы заправить за ухо пряди волос.       — Ага, — Сонхва перевела взгляд на Уён, потом обратно на Сан и ухмыльнулась. — Судя по вашему виду — губами.       Уён вспыхнула так, что слилась цветом со своими волосами. Сан почувствовала, как жар распространяется дальше, заливает щеки и шею, и поспешно уткнулась в кружку с элем.       — Сонхва! — возмутилась Уён, но в голосе ее не было злости. Только смущение и что-то еще… Когда рыжая посмотрела на нее в ответ, Сан обдало жаром еще и в районе живота. Блеск.       — Ладно-ладно, молчу, — подруга подняла руки в примирительном жесте. — Но я правда рада за вас. Правда.       Они договорились встретиться завтра в полдень на том же месте. Сонхва обещала, что к тому времени места на корабле будут у них в кармане.       — Я все еще не могу поверить, — мотала она головой, вставая из-за стола. Улыбка не покидала тонких губ. — Совсем скоро мы все будем вместе. Все восемь. И нам больше не нужно будет ничего бояться.       Что-то похолодело и ухнуло вниз в груди Сан от этих слов. И во взгляде Уён она прочитала ту же неуверенность, что была и в ней. Но обе не спешили расстраивать подругу.       Они обнялись на прощание, и Сонхва растворилась в толпе так же незаметно, как появилась. Сан смотрела ей вслед и думала о том, как странно устроен мир. Одним суждено счастье. Другим…       — Сан? — голос Уён выдернул ее из мыслей. Рыжая смотрела на нее с тревогой. — Пойдем искать ночлег?       — Да, конечно, — Сан улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка вышла убедительной. — Просто… на минуту отключилась. Пойдем.       Они вышли из таверны, и вечерний Дувр обдул их холодным ветром с моря. Сан взяла Уён за руку — просто так, потому что могла, потому что та позволяла, потому что это было единственное, что имело значение.       Но где-то глубоко внутри, под ребрами, ворочалось темное, извращенное чувство. Предчувствие бури.       Сан отогнала его прочь.       В конце концов, они почти у цели. Всего одна ночь. Одна ночь в этом городе, а завтра — свобода.       Всего одна ночь.

***

Женя Любич — Колыбельная тишины

      Блеклые, полупрозрачные лучи рассветного солнца пробивались сквозь грязную муть окна какой-то дешевой ночлежки, где они решили — за неимением лучшего варианта — перекантоваться эту последнюю ночь. Оттуда же до ушей Уён доносились шум моря и вопли чаек, разгорающийся гул просыпающегося города — воздух все еще пах сыростью и солью, даже в этой наполненной пылью и трупами насекомых постели она чувствовала море на языке. Уён слышала, как завывает ветер в щелях поскрипывающей лачуги, как хлопает он незакрепленными ставнями. Он предвещал парусам легко раздуться и кораблю — унести из этого ничтожного города, из этого проклятого королевства десятки, может, сотни людей. Он пах свободой — маняще и запретно. Уён не верила ему ни на грош. Ни на один проклятый, последний грош.       Она знала так же отчетливо, как свое имя, видела так же, как линии на собственной руке, чувствовала, как тепло руки, сжимающей ее пальцы под тонким одеялом — они не покинут этого королевства. Для нее было ясно, как сам белый день: все проведенные в бессоннице у костра ночи и в бегах дни, вся тревога и весь страх — все это было лишь долгой дорогой к одному и тому же концу. Да, Уён повела их в обход, крюком, можете сказать — но пункт назначения всегда оставался одним и тем же. Конец был до обидного предсказуем.       И все равно.       Все равно где-то в груди, под ребрами, в самом темном и неприступном уголке сердца теплился этот дурацкий, совершенно необъяснимый, хрупкий и невзрачный, но неугасаемый — огонек надежды. Эта глупая, иррациональная человеческая надежда — ну куда от тебя деться! И даже в самый страшный, темный и безысходный момент жизни — ты будешь гореть. Маленький и насмешливый огонечек, и такой, к которому невозможно не тянуться.       Ведь… а вдруг?       Но об этом «а вдруг» Уён отказывалась думать.       Ведьма повернула голову на подушке и посмотрела на спящую Сан. Та лежала боком к ней, раскинувшись звездой по всему худому матрасу, а темные волосы ее, хотя и короткие, разметались по подушке. Дыхание, ровное и глубокое, заставляло точеные губы приоткрываться — делая их еще более красивыми, более манящими. Во сне она казалась почти что юной девчушкой. Черты ее лица, вечно острые, настороженные — округлились, расслабились. Брови чернее сурьмы, всегда нахмуренные, приподнялись, щеки припухли и чуть покраснели. Уён смотрела на нее, и перед глазами ее была лишь четырнадцатилетняя девчонка — вздорная, упрямая, что только что получила свои ведьминские силы и радостно лечила притаившуюся у нее в ладонях бабочку с надорванным крылом. Это была ее Сан. Не каменная маска, не суровая целительница и не лесная отшельница. Просто Сан. Просто женщина, которую она любила больше всего на этом свете.       Протянув руку, Уён осторожно, самыми кончиками пальцев, легким, как перо, прикосновением провела по ее щеке. По скуле. По теплой, мягкой коже у виска, за которой вздымалась и билась голубая венка. И опустилась к губам, зарывшись в едва заметную на расслабленном лице ямочку.       Она касалась ее горячей, мягкой кожи — и ничего не видела. Картины будущего наконец отпустили ее, показав все, что нужно было. И осталось только тепло. Только разделенная на двоих кровать. Только любовь.       — Я люблю тебя, — прошептала Уён одними губами, не желая будить. — Ты даже не представляешь, насколько сильно я люблю тебя.       Сан вздохнула во сне и чуть повернулась, прижимаясь щекой к ее ладони. Улыбнулась приятному сну. Уён улыбнулась ей в ответ — хотя та и не видела.       Рыжая смотрела на нее и пыталась запомнить Сан такой — в этом тусклом свете, на этих грязных простынях в простой ночлежке она казалась Уён как никогда прекрасной. Она проследила взглядом и прочертила пальцами каждую родинку, каждую выемку и впадинку, чтобы запомнить их все — точно так же, как Сан знала каждую ее родинку. Если это было их последнее утро вместе — Уён хотела бы выжечь их на подкорке сознания навсегда.       И она знала, понимала как никогда четко, — это утро будет последним.       Дорога, ведущая ко все той же «Пьяной креветке», где они договорились встретиться с Сонхва, пролегала через рынок. Рука Сан лежала в ее руке, якорем в неспокойных водах приковывая Уён к этой дороге и к этому городу — и была единственным, что удерживало ее от того, чтобы развернуться и припустить обратно в лес. Бежать от судьбы — то, что она умела лучше всего. Но Сан держала ее, ее непоколебимая, твердая земля.       А вокруг них уже бурлила жизнь. Торговцы открывали лавки, уже ругаясь с первыми посетителями о цене соли и рыбы, матросы тащили тюки к причалу, отгоняя от них нахальных, жадных чаек, извозчики хлестали лошадей, спеша доставить товар на место до полудня… Никому из этих людей и дела не было до того, какая буря происходила в душе одной рыжей ведьмы. И, наверное, это было даже и к лучшему. Уён бы не выдержала и пары сочувствующих взглядов на себе. Ей не нужно было сочувствие. Она сама выбрала этот путь, она сама шла по нему…       И вдруг, прерывая мысли ведьмы, прямо перед ними на дорогу рухнул человек.       Уён отшатнулась, инстинктивно отдергивая Сан вслед за собой. Проходящие мимо люди лишь бросали взгляды на несчастного, корчащегося на холодной земле — и продолжали идти дальше, нескончаемым, неразрушимым потоком. Равнодушные ко всему, что не касалось их самих.       Но только не Сан.       Нет, эта глупая ведьма тут же выдернула руку из хватки Уён и бросилась к упавшему, падая перед ним на колени.       — Что с вами? Вы меня слышите? Видите? — спросила Сан обеспокоенно, прикладывая пальцы к шее, проверяя пульс. Мужчина — пожилой, в простой одежде — лишь хрипел в ответ, хватался за грудь, лицо его наливалось синевой.       — Сан, — лицо и тон Уён тут же стали серьезными. Она подошла к ведьме, положила ей руку на плечо и легонько сжала. Ее взгляд коснулся синюшного лица старика — и ледяные, колючие мурашки побежали по спине. Ей все это не нравилось. Ой как не нравилось. — Сан, нам надо идти. Сонхва ждет нас.       — Я не могу, — отмахнулась от нее Сан, даже не повернувшись. Ловкие пальцы уже расстегивали ворот рубахи мужчины, пытаясь облегчить ему дыхание. — Я должна помочь. Это мой долг как целительницы. Иди одна.       — Сан! — в душу и в голос Уён просочилась паника. Она оглядывалась по сторонам, ища наблюдающие за ними глаза. Потому что она знала, чувствовала — за ними кто-то наблюдает. — Не дури, идем! В другой раз поиграешь в рыцаря!       — Я сказала, иди. — Голос Сан был твердым и не терпел возражений. Уён знала этот тон слишком хорошо — так же говорила с ней когда-то давно в детстве старая ведьма. — Я догоню.       Уён не могла противиться этому тону — никогда не могла. Но сейчас что-то не давало ей уйти тоже. Этот взгляд. Эти наблюдающие за ними глаза. Да где же они!       Сан тем временем уже положила руки на грудь мужчине, и из-под них вырвался знакомый золотой свет. В груди Уён все оборвалось. Сан, как всегда, даже не думала о себе, о том, что ее магию могли заметить — в ее голове было только то, как бы помочь.       Уён замерла. Чужой взгляд жег ей кожу. Осознание вдруг опустилось на нее, как топор палача.       Сан ее не догонит.       — Хорошо, — тогда выдохнула Уён.       На мгновение Сан оторвалась от дела и обернулась, удивленная такой легкой уступкой. Уён думала лишь о том, как не дать слезам, вдруг наполнившим глаза, стечь по щекам. Онемевшие губы растянула неуверенная улыбка. И в это мгновение Уён шагнула к Сан, взяла ее лицо в ладони, позволяя себе насладиться бархатистостью, теплом кожи под пальцами — и поцеловала.       Лишь касание губ — короткое и нежное. Оставляющее за собой соленый вкус пота и сладкий — яблока, съеденного за завтраком, одно на двоих. Оно должно было сказать все, что только нужно было сказать.       Но на всякий случай Уён произнесла это вслух:       — Я люблю тебя, — впервые сорвалось с бледных, искусанных губ.       Сан распахнула глаза, и в карих этих омутах плескалось удивление, смешанное с чем-то огромным — что было больше и сильнее любой опасности. Даже самой смерти.       — Я тоже… люблю тебя, — выдохнула она, легко улыбнувшись. — Встретимся у таверны. Позже.       — Встретимся… позже, — эхом повторила за ней Уён.       Затем развернулась на нетвердых ногах.       И ушла.       Она не оборачивалась. Не могла.       Потому что знала — тогда она попросту не сможет уйти.       Потому что знала — это был последний раз, когда она видела Сан живой.       И — странно, но — совсем не последний, когда она встретится с ней.       Но то будет уже в другой жизни.       Сонхва влетела в таверну встрепанной летучей мышью — да еще и с опозданием. Глаза ее — расширенные от паники — искали Уён по всему маленькому помещению, грудь вздымалась от частого дыхания.       — Уён! — выдохнула она. — Там стража! Сан… Сан схватили! Они схватили ее! Я видела, как они… как они ударили ее и тащили к повозке, я не успела, я ничего не успела…       Но рот захлопнулся с глухим щелчком. Потому что Уён никак не реагировала.       Уён сидела все за тем же столиком, что и вчера. Руки ее лежали на столешнице — мертвые и недвижимые, как будто и не ее вовсе, и лишь подрагивали. В тот момент они казались особенно холодными — познавшие чужое тепло и навсегда его лишившиеся. Лицо казалось расслабленным, и лишь глаза — тусклые, пустые, пепел вместо костра — смотрели куда-то сквозь Сонхва, сквозь стены таверны, сквозь, кажется, само время и пространство.       — Уён? — позвала Сонхва испуганно, помахав ладонью перед глазами подруги. — Ты слышишь меня вообще? Сан схватили! Ее увезут в столицу! Нам нужно…       — Я знаю, — перебила Уён. В ее голосе едва теплилась жизнь. Отчаяния не было, нет… только болезненное принятие. — Я знаю, Сонхва. Я… знаю…       Сонхва замерла, глядя на нее обеспокоенно.       Уён с трудом сфокусировала зрение на ее лице. Ее ресницы затрепетали, и…       Одна слеза покатилась по щеке. Ужасно холодная и горячая одновременно. Разбиваясь о темное дерево стола.       Сонхва молча опустилась рядом с подругой, беря ее руку в свои. Но те — больше не грели. Ничего больше не грело.       — Сонхва, — прошептала Уён обескровленными губами. И в горле, и в глазах поселилась сухость. — Я сделала все правильно… как надо…       Она сглотнула ком в горле. Кинула взгляд в окно — на разноцветную толпу народа, спешащую по своим делам, на кричащих торговцев, на торгующихся за рыбу чаек, на бескрайнее море — за которым была свобода. И за которым ее больше не существовало.       — Но почему же так больно?

***

Dreamcatcher — Propose

      Холод обжег кожу, заставляя Сан задрожать, дернуться и наконец пробудиться от беспокойного сна. Ледяные капли вылитой на нее воды стекали с волос на каменный пол, проникали под рубашку, заставляя всю кожу покрываться мурашками. Инстинктивно Сан попыталась поднять руку, чтобы стереть влагу с лица — и не смогла. Только скрип и стук железа пронесся эхом по комнате, а ее руки так и остались закованы сзади. Ведьма попробовала пошевелить ногами — и тот же скрип раздался, а конечности так и остались лежать, онемевшие от холода.       Зрение фокусировалось медленно. И Сан пришлось проморгаться несколько раз, чтобы сбросить муть перед глазами. Вокруг нее был сплошной камень — серые стены, серый пол, серая комнатушка, больше похожая на выгребную яму, чем на то, где можно было бы держать людей. Ее освещал лишь тусклый свет, пробивающийся сквозь прутья крохотного окошка под самым потолком. Пахло сыростью и чем-то кислым — ржавчиной или… кровью? Где-то в темноте, совсем рядом с ней, визжали и пищали крысы, прерываемые звуком мерно капающей воды, а откуда-то из-за стены доносились приглушенные стенания человеческих голосов. Не нужно было быть гадалкой, чтобы понять — Сан находилась в темнице.       Она едва ли помнила, как оказалась здесь. В одну минуту она склонилась над прохожим, оказывая ему помощь — а в другую тупая боль пронзила ее череп, и весь мир обратился в темноту. И эта боль тоже никуда не ушла — притупилась, отдаваясь пульсацией в висках и темени, и мешала думать нормально. В отчаянной попытке сделать хоть что-то Сан попыталась призвать свою силу, чтобы хоть немного подлечиться. И ничего не произошло. Она была слишком истощена, слишком слаба — и даже обернуться кошкой не получалось. Всего лишь бесполезный, безвольный мешок костей, валяющийся на каменном полу.       Лишь единственная мысль была четкой в голове ведьмы: «Только бы они не схватили Уён. Только бы с ней все было в порядке».       — Проснулась, ведьминское отродье?       Властный, полный высокомерного презрения голос пронесся эхом по стенам темницы, заставляя Сан еще раз дернуться, теперь — от неожиданности. Крохотный, теплый огонек зажегся где-то в самой глубине темноты, и перед ней появилась черная фигура.       Пламя осветило алый плащ, обитый мехом, блеснуло о золотую цепь на груди, колыхнулось о висящий за поясом меч, а затем остановилось на затянутых в перчатки руках, что держали длинный хлыст.       Факел занял место на стене и наконец осветил лицо говорившего. Это был человек с тонкими, но резкими чертами лица — худощавый, с ярко очерченными скулами и нелепым пушком под носом и на подбородке. Даже не мужчина — юноша еще. Но вот он повернул голову к Сан, и… его глаза…       Они были светло-голубые, невероятно чистые и холодные. Точно как небо ясным январским днем.       Сан видела такие глаза только раз в своей жизни. И тогда — они смотрели на нее, полные боли и отчаяния, из дыры в днище перевернутой повозки. Она ни за что не смогла бы забыть их и не узнать сейчас.       — Так это… ты?       Хриплые, едва слышные даже в этой пугающей тишине слова сорвались с губ. И только они растворились в темноте, к Сан пришло понимание.       Так вот о чем говорила Уён. Что они обе поплатятся. Что тот мальчик убьет ее.       Что ж, видимо, и правда настала пора платить по счетам.       — Узнаешь меня, ведьма? — усмехнулся юноша совершенно гадливо. Губы его, бледные и тонкие, как будто и не существующие вовсе, искривились в торжествующей улыбке. Он игрался с хлыстом в руках и выглядел при этом как точащий топор мясник. — Значит, ты помнишь того, кого пыталась убить. Тогда, десять лет назад.       — Я не пыталась убить тебя! — Сан рванулась в кандалах, чувствуя, как металл впивается в запястья, разрывая кожу до крови. — Я пыталась спасти!       — Не ври, отродье! — рявкнул юноша, и голос его, хотя и кажущийся низким, вдруг сорвался на совершеннейшее лягушачье кваканье. — На это ваш проклятый род только и способен — убивать да лгать! — Он шагнул ближе, нависая над ведьмой. Наверное, ожидал, что та сожмется в комок и задрожит — но Сан лишь выпрямила спину и встретила его взгляд своим — как твердая, заледеневшая и пустая земля встречает холодный январский рассвет, который вновь не принесет ей снега. — Ты отравила меня ядом, спрятала ото всех и ждала, пока я издохну! Но я выжил. Обрел свое наследство и стал правителем этих земель! — Голубые глаза выкатились из орбит и бешено вертелись, сверкая каким-то лихорадочным блеском. — И кто теперь смеется? А ты, мерзавка, поплатишься за то, что сделала.       — Я обычная знахарка, — фыркнула Сан, стараясь держать тон голоса настолько же ровным, как и гордо вытянутый вперед подбородок. — Я даже не знаю, как готовить яды.       — Зато твоя рыжеволосая подружка знает.       Где-то в углу завизжала крыса. Вода закапала с новой силой. Сан сглотнула ком в горле. И впервые с того момента, как очнулась, она почувствовала страх. Но не за себя — за Уён. Схватили ли они ее тоже? Или она была в порядке? Это было единственным, что волновало ее во всей земле.       Молодой король шагнул еще ближе, и теперь Сан видела его лицо еще отчетливее — красивое, совсем юное, но искаженное ненавистью. И она как будто придавала ему лет двадцать к возрасту — разошедшись по всему лицу морщинами и очертив темные круги под глазами.       — Ты же скажешь мне, где она? — спросил он тихо, почти ласковым тоном. Но тут же лицо юноши переменилось, сжавшись — и уголки губ ушли вниз, в недовольство и гнев. — Отвечай. Где она?       На мгновение тело Сан прошило облегчение. Значит, Уён не у них. Значит, у нее еще могло получиться спастись — сесть на корабль и больше никогда не возвращаться сюда. Тогда Сан, обретя новые силы вместе с этим знанием, вновь без страха заглянула в голубые глаза юного короля — она едва ли узнавала в них те, что когда-то с наивной детской доверчивостью смотрели на нее, пока она лечила того малыша.       — Я не скажу тебе, — усмехнулась Сан дерзко, и если бы в той темнице был кто-то, кто мог бы сравнить, он бы сказал, что улыбка эта была совершенно как у Уён. — Ни. За. Что.       На лице юноши отразилось явное неудовольствие. Он выпрямился, смотря на ведьму сверху вниз, и разминал руки. И тут воздух разрезал свист. А затем — спину Сан полоснуло ужасной болью. Ведьма даже не заметила, когда король успел занести оружие.       Удар разорвал рубаху Сан вместе с кожей, и теплая кровь потекла по спине, липкая, пахнущая железом. Сан вскрикнула, выгнувшись всем телом, но кандалы не дали ей упасть — только дернули обратно, заставляя принять удар на себя.       На языке стало кисло и вязко — и Сан сплюнула на пол кровью. Все тело еще переживало дрожь от боли и шока, но на губы уже снова просилась дерзкая улыбка.       — Слабо бьешь, господин правитель, — выдохнула Сан сквозь стиснутые зубы. Она вновь подняла глаза, смело смотря в чужие — со смелостью, граничащей с безумством. — Моя бабушка и то больнее нас в детстве била.       На мгновение в камере повисла тишина. Слышались только стоны из-за стены да тяжелое дыхание Сан. А потом хлыст поднялся еще раз. И король сорвался.       Он хлестал снова и снова, обрушиваясь на ведьму градом ударов, превращая белую спину в кровавую кашу, причиняя такую ужасную боль, что в какой-то момент Сан просто перестала ее чувствовать. Все тело будто онемело, но его трясло как от огня, и оно покачивалось от силы ударов, но спина оставалась прямой, пока сама ведьма не издавала ни звука, крепко стиснув зубы. Кажется, в какой-то момент она прокусила язык — и теплая, липкая кровь заполнила ей рот. Но единственное, что занимало ее разум в эти мучительно долгие минуты…       Уён. Конечно, это всегда была Уён.       Только бы она успела. Только бы добралась до корабля. Только бы выжила.       И вдруг юноша замер. Хлыст выпал из его ослабших рук, и он согнулся пополам, содрогаясь в приступе лающего, надсадного кашля. Казалось, будто в тот момент его грудная клетка должна разорваться, расколоться надвое, обнажая клетку ребер и раздувающиеся от небывалой нагрузки легкие. Его трясло и выворачивало наизнанку от этого кашля, и даже на губах показалась кровавая пена.       Сан глядела на это помутневшими от боли и невыплаканных слез глазами и понимала, что этот кашель кажется ей ужасно знакомым. Она видела его не так много раз, но — сегодня, видимо, был день узнаваний. Потому что то, что мучило короля, было той странной болезнью. Черной смертью — как назвал ее монах.       И теперь все отрывки одной истории вдруг мгновенно сошлись в ее голове. Ну конечно. Крысы, блохи, видение, из-за которого на Уён открыли охоту.       «…рассказала одному молоденькому эсквайру, что вместо отца у него скоро умрет сюзерен… а он… объявил, что его сюзерен — сам король»       Ну конечно. Теперь Сан все стало ясно, как белый день.       Она почти не чувствовала губ — те онемели, распухли от беспрестанного покусывания — но все же нашла в себе силы ухмыльнуться, смотря на этого несчастного, который умирал от неизвестной болезни, лечения которой не было. Лекарство от которой могла бы придумать она сама — если бы ей дали время. Но ни у нее, ни у нее этого времени больше не было. И кто был во всем этом виноват?       — И что, что правитель, — прошептала ведьма, будто проклятие. Будто она сама в тот момент стала провидицей, как Уён, и говорила ему его будущее. — Все равно ведь подохнешь… как собака…       Интересная все-таки дама — судьба. И шутки она любит.       Но король выпрямился, взял в руки хлыст. И, кажется, озверел еще сильнее. Его потряхивало, грудь вздымалась так сильно, что золотая цепь бряцала, а в глазах — ни капли разума. Все заволокло тяжелыми кучевыми облаками.       Следующий удар пришелся в голову.       Сан почти не почувствовала боли. Ее тело просто накренилось вперед, заставляя ее коснуться холодного камня лбом. Просто перед глазами все стало черным-черно, как в миг перед грозой. Лязганье цепей походило на раскат грома — а последний лучик света, пробившийся сквозь окно наверху — на молнию. Гроза то ли начиналась, то ли уже утихала — Сан не могла сказать точно.       Просто… кровь растекалась под ее головой алой лужей.       И в тот момент Сан казалось — она похожа на весенний закат, на ягоды брусники в июльский жаркий день, на красный клен в октябре, на алую рябину в январе. На прекрасные огненные волосы.       И наверное, это и было тем, что Сан хотела увидеть в миг перед смертью.       Темнота сомкнулась над ней. И предсказание исполнилось.

***

Green Apelsin — Станцую на твоей могиле

      Сонхва и Хонджун предлагали вернуться в столицу вместе с ней. Уён отказала. Пожелала им счастья и попутного ветерка, а сама обратилась вороной и начала долгий путь обратно. Домой. Навстречу судьбе.       Лететь было в тысячу раз труднее, чем пройти тот же путь пешком. Ей не хватало сил, приходилось беспрестанно останавливаться, мучительно хотелось есть, хотелось спать, хотелось упасть камнем вниз прямо здесь, в этом лесу, и не мучиться больше. Но маленькими порциями она продолжала преодолевать путь. Казалось бы — зачем спешить? Сан была уже мертва.       Но Уён спешила не к ней. Она спешила за ней. Она спешила наконец взойти на костер и воссоединиться с той, кого любила.       В замке было приоткрыто окошко — и она черной тенью скользнула в него, оказавшись в королевской спальне. Ковры, резные столбики и вышитый золотом балдахин — все это она однажды видела в предсказании, пришедшем ей от мальчика-эсквайра. А когда Уён обратилась, в ответ на нее смотрели два удивленных, невероятно синих глаза. Значит, она с самого начала была права. Во всем права.       — Ну здравствуй, старый знакомый, — усмехнулась Уён. Голос ее звучал ровно, почти скучающе. — Давно не виделись. Разбогатеть успел, смотрю. Титулом обзавестись. Постарел. — Она окинула его, сгорбленного за столом, насмешливым взглядом. — А я-то помню только перепуганного мальчишку, не красивее бездомного щенка.       Король дернулся, вскочил, выхватывая меч из-за пояса. Лезвие блеснуло в свете свечей, наставившись прямо на Уён.       — Ведьма! — вскричал он, и голос его дрогнул, сорвавшись на самой высокой ноте. — Если ты пришла убить меня, то тебе это не удастся!       Уён даже не шелохнулась. Не отступила ни на шаг. Только улыбнулась — снисходительно, даже ласково. Он думал, что контролирует ситуацию. Что именно он здесь победитель, правитель. Но как же ошибался.       — Полегче, мой король. — Ведьма кивнула на меч. — Так и пораниться можете. И смерть придет к вам раньше положенного.       Она окинула взглядом его слишком худую, даже для юнца, фигуру. Тяжело вздымающуюся грудь — как будто кто-то положил на нее вес, бледную кожу с желтоватым оттенком и ярко выраженными иссиня-фиолетовыми венами и налившиеся кровью, лихорадочно поблескивающие глаза. И усмехнулась.       «А положено ему, — отметила Уён про себя, — месяц. Не больше».       — Но я не за этим сюда пришла.       — Что, хочешь отомстить за свою подружку? — Король оскалился, в его глазах пульсировал, нарастая, нездоровый блеск. — Это ведь я убил ее. Самолично. Видела бы ты, как она корчилась, как…       — Заткни свою вонючую пасть и слушай.       Уён прервала его резко, не терпящим возражений ледяным тоном. И король — как миленький — захлопнул рот. Меч в его руке дрогнул, но так и остался наставлен на ведьму.       — Я пришла только потому, что мне надоели все эти расшаркивания вокруг да около, — продолжила Уён, бесстрашно глядя ему прямо в глаза. — Ты хочешь сжечь меня на костре. — Она усмехнулась удивлению, мелькнувшему в чужих глазах. Ей нравилось в этот момент быть той, кто диктует правила. Даже если это был последний раз, когда она могла сделать это. — И я пришла, чтобы ты сделал это. У нас с тобой желания сходятся. Так что давай без прелюдий, без темниц и лжесудов.       — Это какая-то ловушка? — Король прищурил глаза, вглядываясь в нее внимательно, ища проблеск лукавства за серьезной маской. — Ведьминская уловка?       — Если бы я хотела сыграть с тобой шутку, то уже превратила бы тебя в жабу, мой король, — насмешливо протянула Уён, шагнув вперед, и меч уперся ей в грудь, но она даже не взглянула на него. — Но сейчас — не время и не место для уловок. Я ведьма. Я виновна в том… в чем я там виновна. Я говорю, что ты сдохнешь через месяц. И я говорю, что я не хотела спасать тебя тогда, десять лет назад. — Она помолчала, сглотнула внезапно подкатившие к горлу слезы. — Сан уговаривала. А я не хотела. Я смотрела на твое тело в той постели и хотела, чтобы ты сдох.       — Так это правда, — прошептал король, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Человека, который долго убеждал себя в том, что небо красное, а трава — синяя, и наконец нашел тому подтверждение. — Вы хотели меня убить.       — Хотели, не хотели — какая теперь разница? — Уён устало повела плечом. — Давай, король. Я признаюсь. Я варю зелья и убиваю ими неверных мужей. — Она говорила ровно, будто зачитывала список ингредиентов для зелья, а не преступления. — Трахаю девственниц, ем детей и сплю с дьяволом… Или что еще вы нам там вменяете?       С каждым новым словом глаза юноши все расширялись — в благоговейном трепете, смешанном с настоящим ужасом. Такая смелость в действиях и суждениях, наверное, внушала ему даже каплю уважения. И возможно, он даже завидовал — там, где он был скован человеческими предрассудками и страхом ада, о котором Уён ничего не знала, ведьма была полностью свободна в том, что она делала и о чем мыслила.       — Но почему…? — наконец выдохнул он хриплым голосом. — Почему ты все-таки не бежишь? Тебя что, совсем не пугает, что ты будешь сожжена, что ты умрешь?       Уён только усмехнулась. Грустно, бесцветно. Твердо уверенная в своем решении.       — В отличие от тебя, я не боюсь смерти. Больше не боюсь, — сказала она твердо, не дрогнувшим голосом. — Да и я… уже устала убегать от судьбы.       Ее не стали пытать.       Король, видимо, решил, что раз уж ведьма сама явилась, нечего тратить время на дознания. Суд был коротким, формальным — просто чтобы соблюсти видимость законности. Приговор — сожжение на рассвете.       Уён сидела в камере, глядя на серые стены, и улыбалась.       Она слышала крыс за стеной, чувствовала запах сырости и тлена, и все это было ей знакомо. Все это она уже видела — в видениях, в кошмарах. Но теперь ничего из этого не пугало.       Потому что где-то там, за гранью, ее ждали.       Утро выдалось холодным и ветреным. Тусклое ноябрьское солнце только начинало подниматься над горизонтом и тянуло свои слабые, тощие лапы к домам, к деревьям, к уродливой громадине замка, на площади перед которым уже сложили костер. Уён вели под руки двое стражников — ноги ее дрожали, подкашивались, но она шла сама. Старалась держать голову высоко поднятой, так, чтобы уже по-зимнему холодный ветер бил ей в лицо и развевал вокруг рыжие, горящие словно пожар в утреннем свете, волосы.       Собравшийся на площади народ шептался, тыкал в нее пальцами. Кто-то выкрикивал проклятья, кто-то молчал, кто-то крестился, кто-то даже плакал. Но Уён не смотрела на них — только в бескрайнее, затянутое облаками небо. Там, прямо под белесой пеленой, касаясь ее черными крыльями, кружили вороны. Уён слегка улыбнулась — вот они, ее друзья. И скоро, совсем скоро она присоединится к ним и будет так же летать под облаками.       Совсем скоро она будет свободной. Совсем скоро она будет с Сан.       Грубые веревки впились в запястья, разрывая кожу до крови — и палач, не слушая ее шипения, продолжал затягивать путы лишь сильнее. Ее обложили хворостом, сухими поленьями, смоченными в смоле, и все вокруг запахло елью. Пахнуло холодом — ароматом приближающейся зимы. И Уён улыбнулась и ей. Это было прямо как в лесу в снегопад. Только там было тихо — а сейчас ведьму окружали тысячи людей. Тысячи глаз, направленных только на нее, как на диковинную и очень опасную зверушку. Уён обвела их взглядом. И улыбнулась и им тоже. В жалости ли, в счастье, или во внезапном приливе любви к миру, которую испытываешь только на самом пороге смерти.       Ее взгляд коснулся замка — там на балкончик вышел посмотреть представление сам король. Как положено — в мантии и короне, но от Уён не скрылось неудобство, боль, сковавшая его фигуру. В руке он сжимал платок, и даже отсюда было видно, как трясутся его плечи — то ли от кашля, то ли от ликования. Его светло-голубые глаза горели торжеством.       Уён улыбнулась ему одними уголками губ.       «Месяц, — подумала она. — Не больше».       Палач поднес факел к костру. Огонь лишь коснулся края дерева — и побежал, разносясь во все стороны, как особенно мощный прилив пожирает часть берега. Но только огонь не отползал назад. Нет, он распространялся дальше и дальше — уже лизал кончики пальцев, уже расцветал алыми розами, охватывая всю кучу хвороста.       За пришедшим к ней странным спокойствием наконец последовала боль. Уён ждала ее и приняла как старую подругу. Сначала огонь лизнул щиколотку, словно добродушный уличный пес, которого ведьма не могла погладить. И тут же — сильно укусил ее за голень, заставляя вскрикнуть и зашипеть. Но не успокаивался — впился дальше, в бедро. Затем — в другое, выше, пробираясь по копчику к позвоночнику. Откусывал часть за частью, лизался и терся своим ощетинившимся, блохастым боком об ее ноги. Заставляя кричать и плакать.       От огня поднимался дым — и он застилал ей глаза, впивался в нос и в губы, заставляя задыхаться, заставляя слезы литься еще сильнее, а зрение — плыть.       Словно в отчаянной, последней мольбе о поддержке Уён подняла глаза вверх — туда, где кружили вороны. Но там их уже не было. Зато кое-что другое спускалось прямо к ней — белые мухи падали с неба, замирая и исчезая в пламени костра. Первый в этом году снег.       И так же внезапно, как снег, пришло и видение.       Глаза застилал туман. Сквозь него она видела толпу — но иначе. Не лица, а скелеты, обтянутые кожей. Не тела, а гниющие трупы. Черные бубоны вздувались на их телах и взрывались, один за другим, орошая землю гнилостным, зловонным ядом. Люди падали на землю один за другим, корчась в судорогах, и никто не мог им помочь.       Она видела крыс, бегущих по улицам. Блох, прыгающих с тела на тело. Она слышала абсолютную тишину на вымерших улицах города. Черные черепа домов, смотрящие пустыми глазницами на пустынные улицы. И никто не придет. Никто не спасет. Никто не откроет. Совсем как в той деревне.       Голос, вырвавшийся из горла ведьмы, не был ее собственным.       Он звучал гулко, раскатисто, перекрывая треск пламени и крики толпы. Он шел откуда-то из самой глубины ее груди — оттуда, где жила, свернувшись клубочком, ее страшная сила. В тот момент ее устами заговорила сама смерть.       — Слушайте! — произнесла Уён, и люди на площади замерли. Даже палач опустил факел. — Слушайте меня, жители этого города! Король ваш умрет на закате. Ровно через месяц, день в день, час в час, он испустит дух в страшных мучениях, и никто не придет к нему на помощь!       Кто-то в толпе ахнул. Кто-то стал креститься усиленнее. Король на балконе дернулся и схватился за горло, сгибаясь в приступе кашля.       — А за ним, — продолжал голос, — один за другим, сгинет каждый, кто стоит на этой площади. Каждый, кто дышит воздухом этого города. Черная смерть придет за вами. Она уже пробралась в ваши дома и хозяйничает там. Она уже прячется в ваших телах — и вы даже не знаете об этом.       Уён задохнулась, втягивая воздух, полный дыма.       — Такова воля Природы! — выкрикнула она в последний раз. — Люди разгневали ее. Вы сжигали ее детей, вы топтали ее леса, вы убивали тех, кто говорит с ней на одном языке. Она хочет восстановления баланса. И она получит его!       Пламя взметнулось выше, проглатывая Уён практически полностью. Боль стала невыносимой — пламя прожигало до костей, обугливало ее плоть. Но ведьма уже не чувствовала этого.       Сквозь пелену дыма ее невидящие глаза устремились в толпу. И там, у самого края площади, Уён вдруг увидела женщину. Та была обернута в черный плащ, и рыжие волосы разметались по ее плечам, лишь немного прикрытые капюшоном. Уён не видела ее лица — но знала, что женщина улыбается. В тот момент ей вдруг показалось, что это была ее мама.       Женщина раскинула руки в стороны, зовя ведьму за собой. И Уён пошла к ней.       Но то была Смерть. И, словно заблудшую дочь, приняла она Уён в свои вечные объятия.