I love you as the moon loves the sun

4 декабря 1987 года

Телефонный звонок раздался в тишине дома Уилеров. Он застал врасплох Майка, моющего одну и ту же тарелку уже минут десять. Погрузившись в свои мысли, он водил губкой по кругу, будто пытаясь смыть узор, а вместе с ним и все это бесконечное, зацикленное вчера. — Алло? — ответил Майк, прижав трубку плечом. Голос прозвучал почти безнадежно. Голос на другом конце был уставшим. Девушка представилась медсестрой из больницы. Майк замер, боясь сделать вдох. Внутри все еще мелко и противно дребезжало от внезапного звонка, а следом уже подступал липкий страх. Он перехватил трубку скользкой от мыла рукой и сжал ее так сильно, что побелели пальцы. Сейчас этот кусок пластика вибрировал от чужих слов, которые могли в одночасье похоронить его надежду. — Майкл Уилер? Нам дали ваш номер как контактного лица Уильяма Байерса. Состояние стабилизировалось, посещения разрешены с поне… Майк уже не слышал, что было после «посещения разрешены». Остальное утонуло в грохоте его собственного пульса. Разрешены. Значит, все самое страшное кончилось. Майку на мгновение почудилось, что если он прямо сейчас ворвется в палату и столкнется с Уиллом взглядом, то весь этот проклятый, рассыпающийся мир чудом склеится обратно. Это заставило его легкие сделать первый настоящий вдох за вечность. — Спасибо, — голос Майка сорвался на полуслове. — Сегодня. Я приду сегодня. Он рывком повесил трубку, не слушая возражений. Рука дрожала, Майк вытер мыльную пену о джинсы и выбежал из кухни. В прихожей он споткнулся о собственные кеды, брошенные у входа. Он яростно отпихнул их ногой, даже не заметив, как они отлетели к стене. На бегу схватил первую попавшуюся куртку, легкую осеннюю, накинул ее на одно плечо, второе продел уже у двери. Ему было плевать на холод. Плевать на мокрые руки и на то, что он выглядит как безумец. Впервые с того дня он получил надежду, которая жгла его изнутри сильнее любого мороза. Замок щелкнул за спиной или не щелкнул? Ему было плевать, закрыл ли он дверь вообще. Кажется, просто вывалился на улицу как из удушливой клетки. Уже на крыльце до него долетел глухой, искаженный дверью крик Карен. Она что-то надрывно вопила вслед. Майк не хотел, но расслышал только «больной», «придурок», «хлопать». Но ее голос казался бессмысленным шумом, далекой помехой на радиоволне, которая больше не имела к нему отношения. Майк даже не замедлился. Ледяной воздух ударил в лицо, впиваясь в кожу тысячью иголок, но это было даже хорошо. Холод отрезвлял, помогая не думать. До мемориальной больницы Хоукинса было несколько километров заснеженного ада. Ему некогда было искать того, кто мог бы подбросить, поэтому он просто побежал. Он спешил, вслепую срезая путь через чужие дворы и на ходу перемахивая через обледенелые ограды. Не разбирая пути, перебегал дороги напролом, игнорируя редкие гудки машин и вязкие сугробы. Снег шел крупными, липкими хлопьями, мокрой шапкой ложась на плечи и голову. Снежинки забивались за воротник и мгновенно таяли на горящей коже. Ледяным ручьем стекали за шиворот. Тонкая куртка и низ темных джинсов промокли насквозь, утяжеляя каждый шаг. Дыхание сбилось, став прерывистым и тяжелым. Майк вынужденно замедлил бег. Он жадно хватал воздух ртом, и каждый вдох царапал горло, оставляя на языке металлический привкус крови. Город превратился в смазанный, неразборчивый шум. Майк не замечал редких прохожих, в ужасе шарахающихся от его безумного, задыхающегося силуэта. Как вдруг здание больницы выросло перед ним, как белый, подсвеченный прожекторами айсберг. Он пролетел через ограждение, пересек пустую парковку и взлетел по лестнице, совершенно не чувствуя собственных ног. Ступени не были скользкими, но где-то посередине одна плитка предательски ерзнула под ногой, отклеившись от мороза. Майк едва удержал равновесие, взмахнул руками и ругнулся сквозь зубы. На стеклянной двери висело объявление. Он не стал вчитываться, только выхватил взглядом слово «разыскивается». Уголок губ дернулся в кривой усмешке: «Опоздали. Я уже здесь». И шагнул внутрь. Майк вломился в вестибюль, отряхивая ноги. С ботинок посыпались комья талого снега. Промокшая насквозь куртка висела мешком, вся в темных пятнах влаги. Он стянул ее прямо на ходу, перекинув через руку, не заботясь о том, что с нее течет. Мокрые волосы облепили лоб, вода затекала в глаза, мешая видеть, но Майк лишь порывисто смахнул ее тыльной стороной ладони и рванул к стойке регистрации. — Байерс! — выкрикнул он, сорвав голос, и тут же мучительно прокашлялся. — Уильям Байерс. Мне звонили. Я… можно к нему? Медсестра — возможно, та самая, чей голос полчаса назад распоряжался его жизнью — вносила что-то в толстый журнал, разлинованный по колонкам. Она подняла глаза, скользнула усталым взглядом по его взлохмаченным волосам, мокрой куртке в руке и бешено вздымающейся груди. В холле повисла тягучая, гнетущая тишина. Майк замер, впиваясь пальцами в край стойки, чувствуя, как сердце колотится о ребра, словно пойманная птица. Девушка медленно вздохнула, почти сочувственно кивнула и, не говоря ни слова, потянулась к папке с бейджами для посетителей. И в этот момент Майк увидел. Не специально — просто взгляд упал на открытую страницу журнала, заляпанную отметками и штампами. Четкие каллиграфические строки гласили: «04.12.1987. Байерс У. палата 314. Посещение: разрешено. Состояние: тяжелое, без динамики». Четвертое декабря. Синие чернила вонзили эту дату в сознание, и Майк в уме лихорадочно посчитал: почти месяц. Он и раньше знал, что идет декабрь, чувствовал это по колючему ветру и хрусту снега под ботинками, но увидеть дату, официально зафиксированную в больничном журнале, это было иначе. Это делало время официальным. Больше он не мог притворяться, что время замерло в ожидании. Календарь неумолимо фиксировал каждую секунду его одиночества. — Ваша фамилия? — голос медсестры выдернул его из пустоты. Она замерла с бланком для пропуска в руках, ожидая ответа. — Уилер… Майк Уилер, — автоматически ответил он, все еще видя перед собой эти цифры: 4 декабря 1987-го. Медсестра что-то написала на бланке, оторвала нижнюю часть и протянула ему. — Третий этаж, палата 314. Пожалуйста, не тревожьте и не шумите, пациенту нужен покой, — протараторила она, как будто заученную, мертвую фразу, которую произносила сотни раз другим людям в таких же мокрых куртках. Майк взял пропуск, на котором стояла та же дата, отмеченная печатью. Четвертое декабря. Он сунул его в карман, ощущая его колючий край, и пошел к лестнице. Сил ждать лифт не было — внутри все слишком сильно вибрировало от адреналина, и Майку нужно было движение, чтобы окончательно не сойти с ума от ожидания. На втором этаже он резко остановился и запустил руку в карман, чтобы проверить, не потерял ли листок. Пальцы нащупали бумагу, скользнули по краю, и острый угол так полоснул по подушечкам, что Майк даже зашипел от неожиданности. Вытащил руку, пальцы и листок были в крови. Он усмехнулся, глядя на кровавое клеймо. Теперь этот пропуск точно его. Заплатил кровью за право войти. Все честно. Спрятав испачканный листок обратно, он направился вверх по лестнице, неся с собой тяжкую ношу этой даты, ставшей точкой отсчета новой невыносимой реальности. Порез на пальце пульсировал в такт сердцебиению, напоминая, что он все еще жив, в отличие от того застывшего мира, в который он сейчас шагнет. Перед самой палатой Майк замер, лихорадочно репетируя будущую встречу. Он представлял, как осторожно открывает дверь, как Уилл, бледный, но живой, сидит на кровати и смотрит на него, слабо улыбаясь. От этой картинки губы Майка тоже на секунду дрогнули в болезненном подобии улыбки. Но реальность тут же ударила под дых. Его пробило осознание: ему придется рассказать правду. Про Дастина. Про Нэнси. Про то, что их мир рухнул и они, черт возьми, не победили. «Это будет потом», — судорожно отмахнулся он, заталкивая страх поглубже в подвал памяти. Сейчас важно только одно: увидеть. Просто убедиться, что Уилл тут. Майк боялся прикасаться к нему. Он думал, что если прикоснется, то поранит его. Или, может, его останавливало то, что давно ворочалось внутри. Неправильное, пугающе теплое чувство, которому он не смел давать имя. Он боялся, что его пальцы коснутся руки Уилла, и эта невидимая преграда между ними рухнет, и он почувствует все слишком остро. Почувствует то, что парню не положено. Стоя в пустом коридоре, Майк сжал кулаки, вдавливая ладони в ткань джинсов, будто пытаясь защититься от самого себя и от той нежности, которая сейчас казалась ему опаснее любой Изнанки. Он выдохнул и толкнул дверь. Палата была белой и тихой, как будто в вакууме. Воздух здесь застыл, время окончательно остановилось. Единственное, что нарушало эту тишину — чужой звук машины с проводами и трубками. Майк замер в дверях, переминаясь с ноги на ногу, невидимая стена не давала шагнуть за порог. Он огляделся и наконец увидел его, того самого человека, который сейчас был всем для него, хоть и неосознанно. Уилл лежал не так, как спят люди, а так, как лежат предметы. Беспомощно, пугающе отдаленно. Лицо было бледным до синевы, а на скулах пролегли резкие тени, которых раньше не было. Веки были опущены, ресницы лежали едва заметно дрожащими полумесяцами. Губы застыли приоткрытыми, но дыхание было беззвучным. Майк сделал шаг, потом еще один, ноги стали ватными, непослушными. Тяжелый, шумный вдох наполнил легкие, как перед прыжком в воду. Он дошел до края кровати, и весь его мир схлопнулся до этого воскового, неживого лица, до тонких запястий и ладоней с длинными, неестественно скрюченными пальцами. Майк моргнул, не отрывая взгляда от Уилла, и из его груди вырвался бессвязный надрывный стон. В его памяти вспыхнуло то, от чего его повело в сторону, а к горлу подступила тошнота. Он «узнал» этого Уилла. Узнал в нем то самое тело, которое полицейские вытащили из карьера Сеттлер — такое же восковое и неподвижное. В ушах оглушительно застучало. Накатил удушливый запах сырой земли — он снова стоял там, на кладбище, среди людей в темной одежде, которые заживо хоронили его друга. Он вспомнил, как люди захлебывались горем, как все вокруг смирились с этой потерей, и только он один до последнего отказывался верить в это. И теперь это жуткое дежавю накрыло его с головой. Внутри что-то оборвалось и упало в ледяную пустоту. Майк заплакал навзрыд, глаза заполнили слезы, он пошатнулся, наклонился, падая на колени прямо у кровати, которая поймала его локти. Слезы крупными каплями падали на одеяло, которым был укрыт Уилл. Они скатывались прямо на его ладонь, и это было почти прикосновение. С усилием Майк развернулся и прижался спиной к холодному борту кровати, осел на пол. Поджал ноги, обнимая себя за колени, и уткнулся в них лицом, размазывая слезы по ткани джинсов. Дыхание превратилось в судорожные, рваные всхлипы. — Уилл…— шептал он в темноту своих колен, раз за разом повторяя его имя. Майк совсем не думал, что заплачет, что вообще он может так плакать. Он до последнего надеялся, что сегодняшний день будет счастливым, ну или более счастливым, чем все предыдущие на этой неделе, да и на прошлой. Он пришел сюда, приготовив столько слов — глупых, важных, и страшных, как он думал. Извинения, которые он повторял про себя, и мольбы, которые он боялся произнести вслух. Дрожащими пальцами он достал из кармана свернутую бумажку. Она была в ужасном состоянии: промокшая насквозь, измятая. Чернила потекли от воды, превращая строчки в грязные синие пятна, половину слов было уже не разобрать. Этот листок теперь выглядел таким же истерзанным, как и все вокруг. Майк жалобно прошептал в пустоту, обращаясь к неподвижному телу на кровати: — Уилл… я пришел. Голос был надорванным, едва слышным. Майк тихо плакал, плечи его мелко вздрагивали. — Я… шел пешком, а там метель, ух…— он шмыгнул носом и коснулся его тыльной стороной ладони, размазывая слезы по щеке. Выдох вышел рваным, прерывистым. Что еще сказать? «Я замерз...», «Я думал, ты проснешься...». Он просидел так долго, отдавая всю свою боль этой пустоте. Мокрый, дрожащий от холода, который наконец добрался до костей, он выпрямился в этом слишком белом, слишком тихом пространстве. Перед ним лежал его лучший друг, его тихая тоска, его самая глубокая рана и в то же время надежда — все это застыло в образе хрупкого парня. Он простоял больше часа на страже как паладин, несущий покаяние за то, что не смог защитить раньше. Это было все, что он мог сделать. И все, что ему оставалось. Когда время посещения истекло, Майк вышел из палаты, не оборачиваясь. Он боялся, что если посмотрит еще раз, то просто не сможет заставить свои ноги двигаться прочь. Майк спустился по лестнице, мимо дежурного поста, где медсестра даже не подняла головы, и толкнул тяжелую входную дверь. На улице уже стемнело. Хоукинс засыпало пеплом и снегом, скрывающим разломы в земле, но не те, что остались в душе у Майка. Он сунул руку в карман, коснулся острого края пропуска с датой «04.12.1987» и побрел обратно, в свою пустоту. *** На другой стороне:

*адог 7891 ярбакед 4

В этот день реальность предательски раскололась и пустота снова захватила его. Уилл не смог выбраться из сна, его будто завернули в тяжелое ватное одеяло и опустили на дно темного озера. Раньше, когда он проваливался в это состояние, он исчезал полностью. Не чувствовал, не думал, не был. Сейчас же его сознание пульсировало, яркий свет то проступал сквозь толщу воды, то снова гас, оставляя после себя лишь липкую тошноту. *** Последнее, что он помнил до, до дня, когда умер, так ему казалось, — это темный силуэт, занесший руку для последнего удара. Кто-то в слепой истерике замахивался оружием, чтобы обезглавить его. А дальше наступила тьма. Та тьма без дна, без стен и ориентиров, бесконечное ничто, в котором Уилл неотвратимо растворялся. Здесь больше не было телесных отголосков, боли и слабости, не было «я». Тела тоже не существовало. Все вокруг было им и одновременно было ничем. Он не мог сказать, где заканчивается он и начинается пустота. Может, они всегда были одним целым. Может, он всегда был этой тьмой, а тело — лишь временным, почти забытым пристанищем. Уилл не мог пошевелиться, не мог закричать, не мог подумать. В этом месте не было мыслей, и все это место состояло из них. Это было похоже на бесконечную смерть, если бы она существовала здесь. Со временем сквозь эту толщу что-то начало прорываться. Вспышки — как свет фар на мокром асфальте, резкие и слепящие. Ощущения — будто кто-то сжимал его руку, наделяя своим теплом, но в следующую секунду ладонь была уже пустая и холодная. Звуки — что доносились откуда-то сверху, искаженные бездной, неразборчивые. Уилл тонул. В редкие дни, когда ему удавалось приоткрыть веки, когда он смутно понимал, что говорят медсестры, когда пытался пошевелиться или встать, он всплывал на поверхность. В плотной темноте появлялась щель. Полоска мутного, молочного света сочилась сквозь приоткрытые ресницы, расплывшись без фокуса. Он снова и снова смотрел в нее, и где-то внутри копошилось смутное непонимание. С каждым последующим разом полоска становилась шире. Он обретал понимание имен и границ окружающих его вещей, способность отделять одно от другого. А затем снова утрачивал их. Надолго зрения никогда не хватало. Веки дрожали, и щель будто схлопывалась, смыкалась. Свет гас, растворялся во мраке. Я здесь, но где — здесь? — внутренний голос просачивался в эту пустоту. И Уилл удивлялся ему. Не зная, что у него есть голос. Не зная, что у него есть «он» сам. Тишины не было. Только вечное изматывающее гудение, шум крови внутри, других жидкостей. Вся эта машина стонала изнутри. Внешних звуков не было. Или они были, но их невозможно было отделить от этого внутреннего гула, они стали его частью. Нечто вокруг снова и снова меняло свою форму, обрастая подробностями и плотностью. Двери распахивались, впуская вместе с движением воздуха и запахом прозрачной горечи, светло-розовые, желтые, нежно-голубые силуэты, которые проплывали по кругу, друг за другом. — Уильям, вы меня слышите? Зрачки не реагируют… запишите: поверхностная кома… первой степени… — звуки были лишены смысла, пустые оболочки слов. Он не отвечал, но не потому, что не хотел, — часто у него не было слов, он не понимал, что именно слышит. Но все же иногда понимал. Что-то прикасалось к нему, холодное и твердое. Но тело не давало никакой реакции, оно было чужим, непослушным. — Температура в норме… пульс нитевидный, сорок восемь ударов… — говорили голоса снова, и слова уплывали, растворяясь в общем гуле, как случайный шепот в грозе. Силуэты таяли в воздухе, а затем снова обретали плотность. Сколько раз это было? Сколько раз он это слышал? Сколько таких циклов он проходил? Он не помнил. *** Сегодня Уилл снова, как донная рыба, прятался там, где никто не мог его найти. По иронии он был лучшим в этом деле. В этой ледяной толще он не ждал ничего нового — лишь голоса, обсуждающие его смерть. Он не знал, что сегодня все могло быть иначе. Если бы только он проснулся… Легче было тонуть, чем пытаться выплыть навстречу свету, который он все равно не мог бы увидеть. Лежа в пучине, он опять слышал обрывки фраз привычных мягких голосов. «Уильям, вы меня слышите? Уильям, вы меня слышите? Температура в норме… Температура в норме…». Бесконечно трещало из раза в раз. Но на мгновение — или, может, ему так показалось — все затихло. Настолько, что он отчетливо слышал свой медленный пульс под водой. Глухая тишина внезапно разбилась о звук, не обыденный, а совершенно иной: как будто кто-то несуществующий открыл дверь. Абсолютно бесшумно влетел в комнату или, может быть, замер и остался стоять в дверях? Нет. Послышался шаг. Второй. Этот звук ударил по поверхности воды, прошил тьму, дошел до самого дна искаженным, чужим. Кто-то остановился, шаги стали едва различимы, но появилось дыхание. Тяжелый шумный вдох. Рваный, волнами дошедший до дна. Кто-то дышал так, будто бежал сквозь метель. Повеяло холодом, но не сырым, подвальным, каким тянуло в окно дома Уилеров во время летних дождей, а настоящим, колючим, живым. Кто-то принес этот холод с собой в складках промокшей куртки, в холодных пальцах, которые не могли согреться. Сначала Уиллу казалось, что все происходящее — лишь очередной сон, очередная тень, очередной голос, который вот-вот растворится в темноте. Но нет. Сквозь призму воды до него долетел надрывный стон. Уилл лежал на дне, и вдруг его руки нащупали землю. Но неправильную, не ту, которая действительно лежит на глубине, вперемешку с илом. Это была слегка влажная, тяжелая земля, которая минуту назад летела в воздухе, чтобы с шумом упасть на деревянную крышку гроба и проститься. Ему казалось, что звук падающей земли заполнил все пространство вокруг. Омут, обволакивающий Уилла, пришел в движение, плескаясь на поверхности, будто он был в аквариуме, который яростно трясли. И только сейчас, впервые за все время, как он был в этой пустоте, в этой воде, он почувствовал теплую влагу. На ладони. Извне. Звуки и ощущения истлели. Снова стало как прежде — никак. Это было затишье перед бурей, которая, вопреки всему, оказалась ласковой. Она пела Уиллу, вплетая в свой шум его собственное имя. Он слышал, но не мог разобрать такой знакомый и родной голос. Внутри Уилла что-то зажглось и тлело даже под водой. Оно не давало покоя, заставляя вслушиваться в эту тишину бури, всматриваться в тени в поисках того, кто этот огонь зажег. Он почувствовал отчаянную потребность снова впитать в себя теплоту тех самых рук, различить темные вихри волос и слиться с голосом, который звал его по имени сквозь все миры. Уилл начал всплывать. Изо всех сил пытался пробиться на поверхность сознания, уверенный, что еще секунда — и он откроет глаза, прямо сейчас встанет. Наверху, в реальности, у него едва дрогнули ресницы. Почти незаметно. Это было все, на что он оказался способен. Ощущение присутствия наконец достигло своего пика. Кто-то очень знакомый был рядом. Совсем близко. Неподвижный, он смотрел на Уилла сквозь сон, сквозь границу, которую невозможно переступить. Уиллу казалось, что это неизменное ощущение останется с ним в пустоте навсегда. Но тепло вдруг начало таять. Кто-то ушел в холод, даже не обернувшись. Уилла потянуло назад — медленно, неумолимо, как вязкое течение уносило тонущего на глубину. Тьма окружила его, просачивалась внутрь, заполняя легкие липкой мглой. Ощущения размылись, очертания мира поплыли и растворились, оставляя его одного в тишине палаты 314.