I love you as the moon loves the sun

10 декабря 1987 года

Утро в больнице наступало рано, задолго до завтрака, задолго до того, как Уилл успевал окончательно проснуться. Сон больше не затягивал на дно, теперь Уилл не тонул, а лишь лежал на поверхности, и стоило только свету коснуться век, как он всплывал сам. Пришедшая медсестра, привычно улыбнувшись, измерила ему давление и температуру и помогла дойти до процедурного кабинета. Он покорно делал гимнастику и упражнения на мелкую моторику и, можно сказать, заново учился ходить. Первые шаги после комы он сделал еще в конце ноября. Тогда в глазах темнело от напряжения, ноги подкашивались и каждый шаг отдавался тупым ноющим эхом. Прогресс был нестабильным, но последовательным — хорошие дни сменялись плохими, но Уилл никогда не начинал с нуля. На завтрак была овощная запеканка, поэтому он без особого энтузиазма позавтракал и одним из первых покинул столовую. У него было неприятное предчувствие с самого утра и настроение упало ниже некуда. Уилл вернулся в палату, плюхнулся на кровать и закрыл глаза. Он устал так, будто прошел не несколько метров, а километры. Полежав десять минут, он почувствовал жажду и поэтому потянулся к прикроватному столику, на который медсестра принесла кувшин свежей воды. Вместе с кувшином на столике оказались письмо, завернутое в бумагу, и яркая открытка с пальмами и надписью «Добро пожаловать в Калифорнию!». На ней его имя, написанное быстро и небрежно. Ручка просвечивает, слово «любил» продавлено и отзеркалено на песке Калифорнии. Сначала Уилл взял открытку, она была легче, ближе и казалась менее опасной. Текст от Джонатана был втиснут в тесное пространство, почерк неровный, плывущий, кляксы и часть текста зачеркнута: «Уилл, Я снова в Калифорнии, помнишь? Прости, что так поздно пишу и что уехал, но так нужно. Я не могу так (зачеркнуто). Нам нужны деньги, поэтому, короче, я тут. Про маму… не знаю, что сказать. Она потеряла себя, но она сильнее нас, Уилл. Хопп с ней, он должен все тебе объяснить. Нэнси (далее слова зачеркнуты, выдавлены). Нэнси больше нет. Не думал, что когда-либо напишу это. Все рухнуло. Прости. Не пиши сюда. Я (зачеркнуто)… не готов. Береги себя, выздоравливай.» Взгляд застрял на строчке «Нэнси больше нет». Мозг отказался воспринимать это. Нэнси? Нэнси Уилер? Уилл перечитал текст снова, перевернул открытку, взглянул на пальмы и снова перевернул, словно ожидая, что буквы сложатся иначе, но этого не произошло. И тут из пласта памяти вырвалось воспоминание, то, которое было сокрыто где-то глубоко. Яркое, четкое, невыносимое. Не Нэнси, а Стив. Падение Стива. То, о чем он не рассказывал остальным, когда они поднялись сквозь разлом. Он поднимался последним, оставив на площадке вышки Джонатана, Стива и Дастина, и видел, как это произошло. Он зажмурился. Открытка выпала из рук, перевернувшись яркой стороной. Одна, другая, темные соленые капли упали, размазывая синие чернила над веселым «Добро пожаловать…». Воспоминание и эта страшная новость, которую Джонатан бросил ему в лицо на этой дурацкой открытке без предупреждения, заставили его заплакать. Кошмар произошедшего накрыл его, впуская страшные мысли ему в голову, от которых внутри все леденело. Если Нэнси — решительная, умная и несгибаемая — погибла, то кто еще? Дастин? Лукас? Макс? Оди? Майк? Если это все правда, значит, он становился свидетелем конца этого мира. В слепой панике он нащупал единственное, что могло бы вернуть его к старой жизни, дать надежду. Второй конверт. От Хоппера. Он вцепился в него, как тонущий в спасательный круг, разорвал его и дрожащим голосом прочитал строки, написанные грубым, угловатым почерком: «Уилл, это Джим Хоппер. Пишу тебе я, так как твоя мама сейчас не может. Она бы написала сама, ты же ее знаешь, накатал бы десять страниц, но руки не слушаются. Не сердись на нее…» Слезы текли по щекам и шее, Уилл вздрагивал, рвано дышал. Открытка с ее продавленным «любил» все еще жгла где-то внутри. А в руках среди строк теплилась надежда. Губы дрожали, то сжимаясь в тонкую линию, то кривясь в попытке улыбнуться, эта улыбка выходила мокрой от слез. Он выдохнул шумно, со всхлипом, вытер лицо рукавом и продолжил читать: «С ней правда не все в порядке. Врачи говорят про полное нервное истощение, в Хоукинсе с таким не сталкивались. Я хочу быть честен и сразу скажу, что она выглядит плохо, будто снова вернулась в день, когда ты пропал. Когда мы были в городе, она рвалась к тебе и говорила только о тебе… Будто ты все еще маленький и тебе снова угрожает опасность. Я нашел одно место, не в нашем штате… врача, который не будет крутить у виска пальцем, если она расскажет правду. Он изучает такие штуки, которые, ну… ломают людям головы. К тому моменту, как доставят письмо, мы уже будем там. Надеюсь, ненадолго. Но обещать не могу. Это не значит, что она бросила тебя. Она тебя любит, Уилл. Просто ей нужно это пройти, чтобы однажды вернуться к тебе и снова стать твоей мамой. Я с ней. Обещаю, что буду ее беречь. Не волнуйся. Ты должен быть сильным. Выздоравливай, выздоравливай для нее. Ей нужно знать, что тебе уже лучше. Как только она сможет, то обязательно тебе напишет. А пока это все, что я могу передать. Она любит тебя больше жизни. Я тоже. Крепись, парень. Джим Хоппер.» Уилл дочитывал письмо. Оно было длинным, но ему так хотелось, чтобы оно тянулось бесконечно, чтобы это тепло, исходящее от него, не кончалось. Он повторил про себя: «она любит тебя больше жизни». Снова. И снова. Потом откинулся на подушку, все еще плача, все еще сжимая листок в руке. Прижал его к груди так сильно, будто боялся, что письмо исчезнет. Лежал с закрытыми глазами, вздрагивая от того, что накатывало волнами: облегчение, боль, надежда, снова боль — все вместе.

11 декабря 1987 года

Уилл проснулся рано на следующий день и, на свое удивление, чувствовал себя неплохо. Ну или, может, так ему показалось? Хотя сон был действительно оздоравливающим, тихим и спокойным. Впервые за несколько недель ему ничего не снилось, но ночь показалась долгой, приятно тянущейся. Тело внезапно стало послушным. Фантомные боли, терзающие его все это время, затаились, ушли на глубину. Поэтому он отказался от дополнительных обезболивающих во время сегодняшнего утреннего врачебного обхода. Хоть худоба была пугающей, Уилл потерял почти семь килограммов веса, силы постепенно возвращались к нему: это подтверждало ежедневное взвешивание, хотя сам процесс Уилл ненавидел. Он не нравился себе в таком виде, старался не смотреть в зеркало, потому что видел там совсем другого человека. Но и без этого он чувствовал изменения: лицо осунулось, подбородок стал острее, глаза провалились и под ними были непроходящие синяки, шея казалась слишком тонкой, а ключицы выступали как вешалка. Кожа на запястьях стала прозрачной, а пальцы на руках стали длиннее. Вены выступали и окрашивали кожу в болезненно сине-зеленый цвет. Живот впал, и были видны ребра. — Если бы меня сейчас увидел кто-то из прошлого…— Уилл горько усмехнулся собственному отражению. — Из мальчика-зомби я бы быстро превратился в мальчика-скелета. Слово «зомби» соскользнуло с губ, оставляя привкус старого пепла. Это было прикосновение к миру, где чужие насмешки были самой большой его проблемой. Утренние больничные процедуры прошли штатно: Уилл показывал результаты лучше вчерашних, а те, в свою очередь, были лучше, чем все предыдущие. После обеда он вернулся в палату, бросил на столик пресное печенье, которое тут давали. Оно ему не нравилось, потому что в нем не было орехов, и оно не имело никакого вкуса, как будто ешь бумагу. Он, медленно прихрамывая, подошел к окну. Стекло не успело обледенеть, его просто завалило снегом, превратив мир снаружи в продолжение стерильной палаты. Уилл меланхолично всматривался в этот пейзаж, пока резкий порыв ветра не хлестнул по ветвям. Снежная пыль взметнулась вверх, на мгновение став пугающе похожей на пепел Изнанки. Уилл вздрогнул, зажмурился, с силой встряхивая головой. Он пытался вышвырнуть эти тени из сознания, но они липли к мыслям, как черные хлопья, которые невозможно стряхнуть с кожи. Он прижал ладонь к подоконнику, впитывая сухое тепло батареи, и замер, как будто в медитации. Он понимал, что, отгоняя эти мысли, он загоняет их внутрь себя. Задвигает проблемы в дальний ящик, а это всегда кончается плохо. Но сил встретить их лицом к лицу у него пока не было. Оставалось только прятать, консервировать, откладывать до того дня, когда их возможно будет вынести. Если этот день вообще настанет. Дверь бесшумно открылась, и Уилл услышал только, как она щелкнула, закрываясь. Он не обернулся, погруженный в свои мысли. Кто-то из медперсонала часто заходил, кто-то ошибался дверью, палата как таковая перестала быть личной территорией. Но тишина, повисшая следом, всколыхнула его сознание, потому что она была другой — плотной, неправильной. Хотелось верить, что дверью не ошиблись, но Уилл уже боялся повернуться и разбить свою надежду самостоятельно. Безмолвие разрезал голос — охрипший, сорванный, неузнаваемо усталый и узнаваемый до дрожи в самых глубинах памяти: — Уилл? Он обернулся так резко, что мир перед глазами качнулся. Пальцы до белых костяшек вцепились в подоконник, удерживая его на краю обморока. Перед ним в дверном проеме стоял призрак из его прошлой жизни. Или нет, не призрак. Это был Майк, но Майк, вывернутый наизнанку. От того прежнего — резкого, с вечно горящим взглядом — не осталось ничего. Он был бледный, почти прозрачный, в тон больничному кафелю. С такими глубокими тенями под глазами, будто он не спал с того самого дня. Его одежда висела на нем мешковато, в волосах таял снег, а в кулаке он судорожно сжимал маленький, измятый бумажный пакет. Брови Уилла выгнулись в детском, беззащитном удивлении, и он улыбнулся сильнее, чем ожидал. Он молча стоял с широко раскрытыми глазами, впитывая этот образ, сверяя его с тем, что хранилось в памяти. Линия бровей, изгиб носа, все те же, но выражение лица было… сломанным. Майк моргнул, будто только что проснулся. Он медленно отпустил дверную ручку и осторожно сделал шаг вперед, потом еще один и еще, будто пол под ним вот-вот треснет. Его взгляд медленно скользил по Уиллу, спотыкаясь о резкие скулы, замирая на тонкой шее, впиваясь в пальцы руки, вцепившейся в подоконник. Лицо Майка дрогнуло, будто от боли. Так выглядел человек, в которого всадили нож, а он все еще пытался стоять. Он на секунду отвел взгляд, но снова глянул, принимая новый внешний вид. — Я… — сорвалось с его губ. Он судорожно сглотнул. А затем беспомощно поднял пакет и сунул его вперед. — Это тебе. Конфеты. Принес вот. Его голос дрожал, и в голове проскользнула мысль о том, что это так глупо, что это ужасно безнадежно. Уилл замер в шаге от него, не в силах пошевелиться. Он видел Майка насквозь: видел, как подрагивают его веки, как судорожно ходит кадык, как пальцы бессмысленно и яростно терзают бумагу пакета. Майк отчаянно пытался сдержать слезы, но те уже жгли изнутри, просачиваясь сквозь напускную броню. Уилл шагнул навстречу, принимая пакет. Когда его пальцы коснулись руки Майка, по телу прошел разряд ледяного тока. Кожа была пугающе холодной, сухой и шершавой, с мелкими ссадинами на костяшках. Совсем не такой, какой она была в его памяти. Уилл до боли отчетливо вспомнил, как они взялись за руки в последний раз, это не было простым жестом, это было необходимостью, чтобы пробраться через разлом. Майк выдохнул, и этот звук был похож на хруст ломающегося льда. Он разжал пальцы, выпуская пакет в ладони Уилла. Но вместо того, чтобы отступить, он сделал движение вперед. Но не резкий бросок, а плавное падение. Его руки — длинные, неуклюжие и нерешительные — поднялись и нашли Уилла. Майк обхватил его плечи, скрестив свои руки у него на спине. Это не было грубо, скорее неудержимо. Как будто плотина, не в силах сдерживаться, обрушилась на Уилла. Майк прижался к нему всем телом, и Уилл ощутил, как тот роняет голову ему на плечо. Весь его вес, вся его усталость будто перетекли в эту точку соприкосновения. Майк содрогался. Это были не рыдания — из него не вылетело ни звука — только прерывистая, судорожная дрожь, бившая его изнутри. Он был выше, крупнее, сильнее, но сейчас в руках Уилла осталась лишь сломленная тень. Майк искал опору там, где Уилл, как ему казалось, мог предложить только пустоту. Уилл замер, оглушенный этим весом. А затем его собственные руки, тонкие и почти невесомые, поднялись и неуверенно скользнули по ребрам Майка. Уилл не то, что бы обнимал Майка, он держался за него. Уилл слегка повернул голову в его сторону, чтобы что-то сказать и случайно коснулся щекой горящего уха. И почувствовал запах. Не больничный, когда все должны обработать руки антисептиком, не колючий запах снега с улицы. Это был тот самый Майк. Смесь стирального порошка, который всегда использовала миссис Уилер и чего-то едва уловимого, сухого и теплого, как страницы книг в их подвале или пыль на старых фигурках ДНД. Запах дома, которого больше не существовало. И еще тонкий, незаметный запах, въевшийся в воротник куртки. Табачный дым, совсем легкий, будто Майк стоял рядом с кем-то курящим. Этот запах ворвался в сознание Уилла, и он инстинктивно вжался сильнее, жадно вдыхая. Это длилось несколько бесконечных секунд — немое, неловкое падение друг в друга, где один отдавал свое отчаяние, а другой принимал столько, сколько мог выдержать. Майк вздрогнул и медленно, с видимым усилием, выпрямился. На бледных щеках проступил живой румянец — то ли от жара батареи или же от другого тепла. Его глаза, темные и неудержимо глубокие, теперь казались еще ярче. Он отступил на шаг назад, пряча взгляд и коснулся ладонью щеки — того самого места, где мгновение назад горело прикосновение Уилла. — Извини, — выдохнул он и, помедлив, добавил: — Я просто… Фраза так и осталась висеть в воздухе, ненужная и недоделанная. Уилл стоял неподвижно, сжимая пакет с конфетами. На его плече все еще осталось пятно тепла от чужого дыхания. В воздухе все еще витал призрачный запах прошлого. Это все было неловко, слишком откровенно и единственно реально для них двоих. Майк сверлил взглядом пол, не в силах поднять голову. Руки его бестолково скользнули в карманы куртки, и не найдя там ничего, вынырнули обратно. Он переступил с ноги на ногу, покачиваясь, как человек, внезапно потерявший ориентиры. Губы его тронула растерянная улыбка, которую он тут же поспешно спрятал. — Садись, — голос Уилла нарушил тишину, возвращая их в палату. Он кивнул на кровать. — Садись, а то упадешь. Ты выглядишь… Уилл запнулся, подбирая слово помягче. — Как дерьмо? — уголок губ Майка дернулся в кривой, до боли знакомой усмешке, которая едва пробилась через усталость. Он послушно опустился на край кровати, и тело тут же отозвалось благодарной, ноющей судорогой. — Только вчера первый раз без температуры, — добавил он тише, изучая пространство между своими ботинками и ногами Уилла. — Ноги до сих пор ватные. — А ты? — Майк поднял взгляд, и Уилл почувствовал, как этот взор впивается в его собственные дрожащие пальцы. — Только правду. По-настоящему. — Да так… Врачи говорят, жить буду, — Уилл попытался усмехнуться. — Вот, ходить заново учусь… — он пошевелил ногой в больничном тапке. Майк кивнул, потирая кисть руки, и было слышно звук трения о шершавую кожу. Он молчал, будто подбирая слова. Уилл тоже молчал. Им обоим было что сказать, но слов было так много, и все они были неправильными. Уилл почувствовал, что разговор неизбежен, и громко, сильно вдохнул, будто это был последний воздух в комнате. — Я получил письмо, — выдохнул он, глядя на пакет в своих руках. — От Джонатана. Майк остекленел. Весь его облик застыл, взгляд прошил Уилла насквозь и ушел куда-то в пустоту за окном. Брови сошлись у переносицы в болезненном изломе. Было видно, как он внутренне сгруппировался, ожидая удара под дых. Его пальцы, не зная куда деться, начали остервенело раздирать кожу вокруг ногтя. Уилл с трудом вытолкнул из себя слова: — Он сейчас в Калифорнии, написал, что работает, но… — он запнулся, пытаясь быстро придумать хоть какую-то ложь, чтобы смягчить удар, но не найдя, быстро сказал: — Мы ведь оба понимаем, да? Майк коротко кивнул. Понимал, конечно, он понимал. Когда он сам был в Калифорнии, он наблюдал затуманенный взгляд Джонатана еще до того, как мир окончательно рухнул. Представлять в какой наркотический ад тот добровольно сослал себя сейчас было невыносимо. — Но… это не важно, — Уилл поднял взгляд на Майка и почувствовал, как в груди холодеет. — Еще… Про Нэнси. Он написал про Нэнси. Мир внутри Майка надломился с отчетливым сухим хрустом. На мгновение его лицо превратилось в пустую белую маску, а потом черты поплыли: уголки губ дернулись вниз, крылья носа мелко задрожали. — Мне так жаль, — надрывно прошептал Уилл. Майка согнуло пополам. Он рухнул грудью на колени, закрыв лицо ладонями, притиснув локти к бедрам. Воздух выходил из него прерывистыми, свистящими толчками, будто легкие превратились в рваные мехи. Уилл с жалостью посмотрел на него и понял, что Майк повзрослел. Резко, за эти пару месяцев, за одну чертову минуту. — Она знала, на что идет, — голос Майка вынырнул из-под ладоней, приглушенный и мертвый. — И я знал. И сейчас я не понимаю… как я позволил ей? Та тварь вцепилась в нее, а я… я просто не видел. Меня не было рядом. Мы даже не нашли ее, Уилл. Мы даже не смогли ее похоронить. — Господи, я больше не могу, — едва слышно прошептал Майк в свои ладони. Он медленно, с силой провел рукой по лицу, от лба к подбородку, как будто хотел содрать кожу, стереть саму память о том, что он только что произнес вслух. — Стив… — начал он после долгой, удушливой паузы. — Он был на башне с Джонатаном и Дастином. Их больше нет. — Голос Майка дрогнул и окончательно захлебнулся в тишине. — Джонатан не смог об этом написать. Не вынес. — Стив упал с вышки, — безжизненно отозвался Уилл и слезы покатились по его щекам. — Я видел это, Майк. Я видел, но не поверил. Я надеялся, что это не так… Нас загнали демопсы, и мне просто некогда было это сказать. Прости меня. — Когда я был там, в коллективном разуме Векны… я был в ловушке, Майк… — продолжал Уилл, и его голос окончательно сорвался. — Я сделал все, что мог. Клянусь, я пытался… Майк поднял мокрое, искаженное лицо. — Ты не виноват, — отрезал он. Это было единственное, в чем он был уверен. — Никто из нас не виноват. Просто… Мастер перевернул стол, Уилл. У нас не было спасбросков. Нас просто вычеркнули из листов. Стива, Дастина, Нэнси. Оди. Имя Одиннадцатой прозвучало как финальный приговор. — Оди… — его голос стал совсем тихим. — Она осталась в Изнанке, когда все рушилось… Я… до сих пор не понимаю этого. Я не знал, что после всего, что с нами произошло, она решится на такое. Я стоял и смотрел, Уилл. Я ничего не смог сделать. Я не смог их спасти. Партии больше нет, Уилл… Уилла сломало. Он зарыдал навзрыд, ломаясь под тяжестью правды, глядя на Майка сквозь пелену слез. В палате столкнулись две боли: одна старая, въевшаяся в сердце Майка за долгие недели, и другая — свежая, бьющая Уилла наотмашь прямо сейчас. Майк перевел взгляд на измятый пакет с конфетами, который Уилл судорожно прижимал к груди. В нем промелькнула тень пугающей, безумной веры. — Но ты здесь, — прошептал Майк, и его голос на мгновение перестал дрожать. — Врачи говорят «стабилен», используют все эти умные слова… а я вижу только чертову «двадцатку», Уилл. Самую важную в моей жизни. Ту, которую выбрасываешь, когда шансов уже не осталось. Ты — единственный критический успех в этом кошмаре. Майк замолчал, не сводя с него глаз. В этом взгляде застыло все: и невыносимое, граничащее с болью облегчение, и дикий страх, что если он отведет взор, Уилл растает. Уилл всхлипнул, отворачиваясь к окну. Он чувствовал, как внутри все переворачивается. С силой вытерев лицо рукавом, замер в попытке унять дрожь. Плечи все еще мелко подрагивали, когда он, почти неосознанно, зашуршал оберткой. Он достал из пакета слегка подтаявшую конфету с орехами и положил себе в рот. Сладость показалась ему оглушительной, почти невыносимой. Это был вкус самой жизни. Теперь он понимал, о чем говорил Майк. Он вернулся.