I love you as the moon loves the sun

14 декабря 1987 года

Прошло три дня с тех пор, как приходил Майк. Снаружи больницы, как и внутри Уилла, все еще бушевала буря — бесцветная, холодная мгла, которая покрывала все мысли и чувства, оставляя после себя лишь ничего. Город накрыло аномальным снегопадом — небо будто прорвало, и оно в бессильном отчаянии выплеснуло на землю месячную норму осадков за несколько часов. Городские службы работали круглосуточно, но их усилия оказались жалкими и бессмысленными перед лицом природы. Машины, брошенные владельцами, медленно тонули в сугробах, превращаясь в бесформенные ледяные фигуры. Снег ложился плотным слоем, бережно и равнодушно пряча под собой шрамы на дорогах и обломки зданий. Уилл часами наблюдал за этим из окна своей палаты. Стекло по краям медленно зарастало морозными, колючими узорами, а в центре оставалось прозрачным от тепла батареи. Уилл прижимался лбом к холодной раме, чувствуя, как внутри него идет точно такой же снег. Утром он ходил на процедуры уже без помощи медсестер и без костылей, которые ужасно натерли ему подмышки, оставив синяки. Эти синяки стали доказательством того, что он действительно старался. Больничные стены медленно смыкались, превращая его жизнь в серую, стерильную рутину. Уилл заставлял себя ходить на процедуры, понимая, что это единственный путь назад. Тело восстанавливалось, послушно отзываясь на лечение, но это выздоровление казалось ему издевкой над тем, что творилось в его душе. Внутри все окончательно превращалось в прах, израненное страданиями сознание искало спасения в пустоте, пытаясь захлебнуться в ней, лишь бы не чувствовать эту давящую боль. У него не осталось ничего своего. Ни рации, чтобы поговорить с Майком. Ни комиксов, чтобы отвлечься и сбежать в их мир. Ни денег, ни собственной одежды и каких-либо личных вещей. Его старая одежда была потрепана, залита кровью, поэтому ее выбросили, и теперь он носил больничную пижаму и тапочки, которые ему выдавали. Все, что имел Уилл, умещалось на краю тумбочки: зловещая открытка, десятки раз прочитанное письмо надежды и измятый пакет, который все еще хранил едва уловимый аромат шоколада. Это казалось нелепо, но Уилл не мог заставить себя выкинуть его, потому что тот неожиданно много значил для него. Будто был для него якорем памяти. После обеда к Уиллу никто не зашел. Из-за непогоды больница перешла в экстренный режим: коридоры опустели, а редкие медсестры разрывались между тяжелобольными и только что поступившими пациентами. Уилл прождал полчаса, лежа на кровати и глядя в белый, равнодушный потолок. Потом еще полчаса, а потом не выдержал. Тишина в палате со временем стала невыносимой. Мысли о тех, кого больше нет, просачивались сквозь каждую щель, затапливая собой, и Уиллу казалось, что он снова задыхается, как тогда, в небытии. Стоило ему закрыть глаза, и он почти физически чувствовал их присутствие. И эта скорбь была такой материальной, что казалось, прикоснувшись к ней, можно почувствовать ее ледяной холод на кончиках пальцев. Он резко вскочил с кровати, надел тапочки и вылетел в коридор. Третий этаж встретил его мертвым штилем. Уилл почти бегом добрался до лестницы, замерев лишь на секунду, чтобы вслушаться в тишину. Никого. Спустился на второй — то же самое, те же пустые неестественно тихие коридоры. Только где-то в бесконечном отдалении надрывно гудел пылесос. На мгновение Уиллу показалось, что он готов сбежать. Просто толкнуть дверь и исчезнуть. Наклонившись, он схватился за холодные перила, поморщился и заставил себя дышать. Медленно. Трезво. Бежать было некуда. Спустился на первый. Там было… пусто. Почти пусто. Автоматы с напитками мирно жужжали у стены, мерцая цветными лампочками. Кто-то катил тележку за поворотом, колеса ритмично стучали, наезжая на стыки плитки. Уилл вслушался, ему показалось, что это похоже на поезд. У стойки регистрации, скрытой за двойной стеклянной дверью, кто-то разговаривал по телефону, приглушенно кашлял и скрипел стулом. Уилл прошел дальше, в холл для посетителей. Здесь обычно сидели те, кто ждал выписки или навещал пациентов дневного стационара. Его встретило широкое холодное пространство, пластиковые кресла рядами, одинокий фикус в углу, плакаты про здоровый образ жизни, поучающие никого. И маленький, нет, крохотный столик для детей. На нем были разбросанные листы бумаги и пластиковый стакан с карандашами. Часть листов уже была исписана детскими каракулями: кривые домики, солнца и что-то, что Уилл не в силах был разобрать. Он подошел к столику, помялся. Руки сами собой сжались в карманах пижамных штанов, пальцы судорожно вцепились в ткань. Он оглянулся, холл по-прежнему был пуст. Сделал шаг назад, уже готовый развернуться, чтобы уйти. Но, помедлив, он снова повернулся к столику, наклонился и взял несколько чистых листов. Рядом, в пластиковом стакане стояли карандаши. Их было всего четыре: черный, красный, синий и желтый. Он думал спросить у кого-то, можно ли это взять, но никого тут не было. Он быстро спрятал карандаши в карман и, прижав листы к груди, почти бегом пошел к лифту. Добравшись до поворота, Уилл замер. Его взгляд приковала приоткрытая на несколько дюймов дверь палаты 108. Той самой палаты, в которую он когда-то случайно заглянул и увидел то, что ему не предназначалось. Момент, когда мир для него перевернулся: он впервые увидел, как целуются две девушки. Уилл вспомнил, как тогда не мог пошевелиться. Он стоял и смотрел, как чужие губы находят друг друга, как одна рука нежно накрывает другую. В этом не было ничего постыдного. Это было… тепло. Банка кока-колы предательски выпала из рук и с шипением разлилась на полу. Его заметили. Уилл дернулся так, будто его ударило током, развернулся и побежал, что есть сил. Это место для него стало точкой отсчета, после которой он впервые ощутил себя нормальным, пусть даже это чувство и было пугающе хрупким. Он невольно улыбнулся, прижимая листы к груди чуть крепче. Он вернулся в палату. Тихо прикрыв за собой дверь, Уилл сел на кровать, опершись спиной о подушку. Он подтянул колени, устраивая импровизированный мольберт из стопки листов. Это было не слишком удобно, бумага прогибалась, а спина быстро начинала ныть от непривычного напряжения, но Уилл почти не замечал этого. Он разложил на простынь все, что у него было. Всего четыре карандаша. Случайная партия, запертая в безмолвной башне Морозного Пика, пока буран снаружи хоронит Пограничье. Он смотрел на черный карандаш, и чувство знакомого оцепенения снова сковывало пальцы — Дастин. Карандаш был безнадежно сломан, грифель раскрошился внутри. Он еще мог рисовать, но линия была рваной, непредсказуемой, как затухающий сигнал радиостанции. Рядом, вопреки всему, алел красный — Лукас. Цвет яростного сопротивления судьбе, укравшей слишком многих. Он был сточен почти до половины, но все еще оставлял за собой обожженные следы. Уилл долго, почти не дыша, смотрел на синий. Майк. Холодный, длинный, пугающе нетронутый. В нем не было того привычного огня, только гладь замерзшего озера, подо льдом которого скрылась его сила. Он казался отчужденным, застыв в неподвижной печали и безмолвии, не способный вести за собой. И наконец Уилл взял свой — светло-желтый. Цвет изнуряющей болезни и слабости. Он был таким бледным и хрупким, будто его выточили из закатного блика, случайно упавшего на край больничной койки. Тепла едва хватало, но он не собирался послушно сливаться с белизной листа. Поначалу карандаш казался чужим, почти невесомым, никак не желающим подчиняться затекшим пальцам. Держать его было непривычно, рука быстро немела, и ему приходилось то и дело останавливаться, чтобы осторожно встряхивать ее. Поэтому Уилл начал с простых, едва различимых фигур — чертил круги, заполнял лист штрихами. Линии давались с трудом, но в глубине его взгляда теплилась тихая, едва заметная улыбка. В этих монотонных движениях было что-то до боли знакомое и безопасное. Впервые за долгое время он был наедине с настоящим собой. Постепенно линии становились смелее. Темные штрихи и спирали, те самые, что он ощущал в небытии, послушно ложились на бумагу. Теперь в них проступало что-то еще. Изгибы, которые напоминали линию плеча. Тени, похожие на чей-то силуэт. Они больше не пугали, он избавлялся от них, оставляя их на листе. За окном окончательно стемнело. Буря выдохлась, но снег все еще срывался крупными, ленивыми хлопьями. Где-то в коридоре глухо громыхнула тележка, донеслись обрывки голосов, но здесь, в палате, было тихо. Уилл отложил карандаши. Долго смотрел на свои рисунки. Не знал, захочет ли когда-нибудь их кому-то показать. Затем бережно собрал и спрятал листы, которые теперь хранили его эмоции. Он выпрямился, откинулся на подушку и почувствовал, как усталость разливается по телу и возвращает его в реальность. Уилл бросил последний взгляд на тумбочку, где в свете лампы, как у костра, остались лежать четыре немых спутника. Ему казалось важным, чтобы они были вместе. На губах проступила слабая, горькая улыбка. Он не пытался ее спрятать. Скрывать было нечего — ему все равно было больно.

18 декабря 1987 года

В этот раз Майк собирался основательно. Он слишком ясно осознавал, что если заболеет, то не сможет увидеть Уилла или, что гораздо хуже, станет для него угрозой. Он стоял посреди своей комнаты и смотрел на вещи, разложенные на кровати. Теплые носки, шерстяной свитер, куртка, которую мать купила ему в конце прошлой зимы. Тогда он почти не носил ее, она была с плотным подкладом и глубоким капюшоном, который он раньше считал дурацким. Шапка, перчатки и шарф. Майк медленно бродил по комнате, пытаясь отыскать хоть что-то, что можно было бы принести Уиллу из дома. Его комната почти не изменилась. Ну если не считать стены, которую Демогоргон проломил, когда ворвался сюда за Холли. Майк заделывал дыру сам. Это заняло больше недели: он в одиночку таскал из гаража тяжелые листы фанеры, пытаясь кое-как приладить их на место. Ровно не получилось, и он завесил все плакатами, старыми постерами рок-групп, скрывая отсутствие краски и неровные стыки. Вечером, при тусклом свете лампы, этой «раны» на стене почти не было видно. Но Майк знал, что она там. Она была спрятана под заплатками, как и все то, что он так старательно пытался скрыть от самого себя. Старого встроенного шкафа больше не было — дверцы прежнего разлетелись в щепки. Вместо них зияла пустота. Майк не стал чинить дверцы, он просто вбил новые деревянные полки в проёме, выставив все напоказ. «Новый» шкаф казался болезненно пустым: на штанге, которую Майк закрепил взамен вырванной старой, сиротливо покачивалось всего несколько вешалок. Там висела его другая куртка, джинсовка с потертыми краями и та самая парадная рубашка, которую он надевал на танцы сто лет назад. Почти вся его одежда — ношенные футболки в полоску и темные джинсы — росла бесформенными кучами на стуле и углах комнаты. Майк уже не оправдывал себя, просто не было сил донести до стирки. На полках он сложил лишь то, что чудом уцелело и было чистым: старые штаны, несколько шортов и стопка уродливых свитеров. На верхней полке молчал поцарапанный магнитофон. На самой нижней полке, за стопкой старых журналов, Майк пристроил небольшую картонную коробку. В ней лежало то, что он не решался показывать никому. Старые рисунки Уилла. Письма Нэнси в летний лагерь. И еще несколько вещей, о которых он старался не думать. Фотография, сделанная полгода назад, тем коротким летом. Обычный кадр в их подвале: день передышки между вылазками. Уилл склонился над игровой картой, но в момент вспышки поднял голову и посмотрел прямо в камеру. А Майк… Майк на этом фото смотрел на Уилла. Раньше этот взгляд казался естественным, простым, но сейчас он вызывал лишь глухое непонимание. Майк был смущен тем, как именно он смотрит на друга, слишком искренне, слишком… открыто для него. Рядом с фотографией лежал скомканный лист. Новое письмо, написанное ночью того дня, когда он впервые пришел к Уиллу в больницу. Старое безнадежно размокло под снегом, но дело было даже не в нем. Уилл все равно не слышал. Лежал с этим бледным, безжизненным лицом, и Майк снова, уже в который раз за последние месяцы, испытал страх перед смертью. Он уже похоронил слишком многих. Уилл не должен был стать следующим. Когда Майк вернулся домой, он сел писать снова. Хотел просто повторить. Но стоило закрыть глаза, как перед ними вставало то самое лицо. Почти неживое. И пальцы сами неслись по бумаге, выплескивая все, что он так долго прятал даже от себя. Теперь же, перечитывая, он чувствовал как горят щеки. Если бы кто-то увидел это, Майк провалился бы сквозь землю. Он смотрел на этот листок и разрывался между желанием, чтобы Уилл когда-нибудь узнал, и ужасом перед тем днем, когда это случится. Майк не решился взять что-то из этого, быстро закрыл коробку и задвинул ее поглубже. Он шумно спустился по лестнице, но дом был неизменно тихим, словно поглощая каждый его шаг. Дома никого не было. В прихожей Майк замер, глядя на свои собственные кеды, брошенные в углу. Он застегнул куртку до самого подбородка, натянул шапку и вышел на улицу. Город встретил его слепящим зимним солнцем, которое отражалось от снега и действительно грело. Было абсолютно тихо, ни малейшего дуновения ветра, который в прошлый раз наотмашь бил его по лицу. Он поправил лямки полупустого рюкзака, сверил время и отправился в хорошо известное ему место. Майк свернул на знакомую улицу и прошел мимо дома Синклеров. Темные окна, занесенная снегом дверь — казалось, что дом замер вместе с остальным Хоукинсом. Майк невольно замедлил шаг. Лукас и Макс… скорее всего, они были там, внутри, за этими глухими стенами. Он не знал наверняка. Весь последний месяц они жили в режиме радиомолчания. Никто не выходил на связь, никто не говорил «прием», никто не запрашивал статус, не говорил «код красный». Частота оставалась свободной. Майк не стал останавливаться — он и так уже начинал опаздывать, пока слишком долго и бессмысленно перерывал свои вещи в поисках чего-то стоящего для Уилла. Время посещений уже началось, а Майк все еще мерил шагами пустые тротуары. Про себя он отметил: нужно будет обязательно зайти к Синклерам. Он чувствовал, что не все еще потеряно и они смогут помочь друг другу. Майк шел, поглубже спрятав подбородок в воротник, и думал о Уилле, и за этими мыслями почти не заметил, как добрался до больничной парковки. Знакомый маршрут вел его сам. Перед глазами возникли тяжелые стеклянные двери, обклеенные объявлениями, и та самая сломанная плитка у входа, которую так и не починили. И тут реальность грубо напомнила о себе. Он почувствовал, как что-то резко с силой толкнуло его в правый бок, ударив по ногам. Майк потерял равновесие и наклонился вправо от боли. Инстинктивно пытаясь оттолкнуться от того, что в него врезалось, он ударил рукой по капоту машины, выезжающей на него прямо перед аркой входа в больницу. Раздался гулкий, металлический звук, эхом отозвавшийся в ушах. — Да твою ж… — Майк отскочил, едва не повалившись в сугроб. — Черт! Аккуратнее можно?! — Сердце забилось где-то в горле, и он пытался отдышаться. Из окна машины высунулся мужчина, он выглядел не менее ошарашенным. Он что-то неразборчиво пробормотал про «чертова призрака», возникшего из ниоткуда, и про то, что секунду назад дорога была абсолютно пуста. Майк раздраженно вскинул руки, не желая слушать оправдания. Гнев на мгновение вытеснил скорбь, сделав его живым. Он не собирался задерживаться, но этот прилив адреналина требовал выхода. Майк замер на широких ступенях больницы, чувствуя как мелко дрожат пальцы. Он полез в карман, выудил оттуда помятую пачку. Всего пять минут, глядя на заснеженную парковку. *** Уилл сидел на пластиковом кресле — не развалившись, а как-то скромно, ссутулив плечи. По его позе было видно, что он провел тут в ожидании целую вечность: корпус был мягко наклонен вперед, а локти упирались в колени. Одной рукой он подпирал щеку, лениво и боком наблюдая за тем, что происходит в холле. В этом жесте сквозила тихая, сонная отрешенность. Уилл уже давно перестал всматриваться в стеклянные двери, повернувшись к ним спиной. Он просто сидел, изучая взглядом серые стыки плитки на полу, и изредка переводил пустой взгляд на суету вокруг. Двери глухо хлопнули, впуская прохладный воздух. Уилл услышал, как где-то рядом тихо заплакал ребенок, зашумели люди, сбрасывая верхнюю одежду, здороваясь и обнимаясь. Жизнь в холле пульсировала чужими голосами, запахами улицы и кофе, но Уилл оставался неподвижным островком тишины. Кто-то прошел совсем близко, кто-то пробежал мимо, обдав его сквозняком, и Уилл лишь посмотрел им вслед. Но, сфокусировав взгляд, понял: — Майк! — негромко, но четко позвал Уилл, порывисто выпрямляясь и вскидывая ладонь, чтобы помахать. Ошибиться было невозможно. Уилл видел, как человек в глубине коридора резко, словно вкопанный, остановился. Он замер на секунду, не оборачиваясь, будто вслушивался и проверял, не показалось ли, его ли позвали. А затем медленно, почти механически обернулся. Уилл поднялся с кресла. Ноги затекли, и он стоял, не сводя взгляда с приближающейся фигуры. Майк, получив вторую за утро встряску, быстро пошел обратно. На ходу он стягивал шапку и лихорадочно расстегивал рюкзак, пытаясь запихнуть туда шарф и перчатки, чтобы освободить руки и достать то, что принес. Его движения были рваными, неловкими, он явно не ожидал увидеть Уилла здесь, в общем холле. Уилл смотрел на него, чувствуя приливающее тепло, и сделал несколько медленных шагов навстречу. Майк подошел вплотную и неуклюже похлопал Уилла по плечу, жест вышел неестественным, слишком неловким. Он смотрел виновато, как человек, который опоздал на что-то жизненно важное, и заговорил быстро, будто оправдываясь: — Эй… — голос Майка прозвучал хрипло. — Слушай, просто… просто послушай, что сейчас было. Этот долбанный мир просто не хочет, чтобы я до тебя добирался. Серьезно. Уилл медленно приподнял бровь. Взгляд у него был тусклый, вымотанный. Он наблюдал, как Майк лихорадочно терзает лямки рюкзака, боясь встретиться с ним глазами. — Сейчас меня чуть машина… не размазала прямо у входа, — продолжал Майк, переходя на рваный, еще более быстрый темп, когда слова обгоняют мысли. — А тогда, ну, в первый раз… — Майк, — перебил его Уилл. — Ты… ты в порядке? Тебе точно не нужна помощь? Он подался вперед, и Майк на секунду замер, глядя на его протянутую руку. — Да нет, я… я просто испугался, — Майк поморщился, потирая кисть, которой он ударил по капоту. — Встряхнуло немного. А в тот раз я вообще поскользнулся на этой чертовой плитке. Он на секунду замер, глядя на свои покрасневшие пальцы, и добавил с какой-то пугающей злостью: — Эту хрень так и не починили. Эти… умники просто делают себе новых клиентов, прямо на пороге. Майк выдавил из себя жесткую, сухую усмешку и начал стягивать куртку, борясь с рукавами так, словно они были его врагами. — Так… я приношу тебе несчастья? — растерянно спросил Уилл. Этот вопрос прозвучал почти утвердительно, словно он наконец-то нашел логичное объяснение всему хаосу последних лет. — Что? Нет! Уилл, не неси чушь, это… это просто совпадение! — Майк тут же перестал растирать ушибленную кисть, испуганный тем, как легко Уилл готов был во всем обвинить себя. И вдруг вспомнил, что все это время крепко прижимал локтем к боку вещь, которую принес. Он порывисто протянул ее Уиллу, но в спешке не рассчитал движение и мягкий сверток ткнулся Уиллу прямо в живот. Уилл подхватил сверток, сначала не понимая, что это, а затем медленно развернул его, и его брови взлетели вверх от удивления. Это была клетчатая фланелевая рубашка Майка. Она не была новой или свежевыстиранной, она была ношеной, сохранившей в складках тепло Майка и его запах. Это была его любимая вещь, которую он, кажется, носил все время. — О… это мне? — Уилл смущенно опустил взгляд, прижимая мягкую фланель к себе. — Я что… настолько паршиво выгляжу в этом больничном тряпье? — Да. Это полный отстой, — без тени сомнения отрезал Майк, вытирая рукавом пот со лба, выступивший от резкой смены температуры. Они рассмеялись, действительно искренне, по-доброму, как раньше, и вместе пошли к лифту. Уилл заметно хромал, прижимая к груди рубашку. Майк шел рядом, ощущая каждое его неловкое движение, и внутри него все кричало о том, что нужно помочь… но он так и не решился. Двери лифта сомкнулись, заглушая голоса в холле. Уилл первым юркнул в палату, в свое убежище, а Майк, как и в прошлый раз задержался в дверях. Он медлил, будто боясь войти и потревожить тот мир, который был создан тут. Он, завороженный, оглядел палату, которая была совсем не как у всех. Верхний свет был выключен. Лишь прикроватная лампа источала мягкое тепло, а вторая, на подоконнике, была развернута плафоном вверх. Уилл смастерил для нее бумажный фильтр света, который создавал иллюзию звездного неба на стенах и потолке. Над кроватью были вывешены рисунки, их было не много, но они создавали уют. Майк на секунду забылся. Он ожидал увидеть холодные стены страданий, а зашел словно в свой подвал. Уилл создавал красоту вокруг себя. — Это… безумие, в смысле… это потрясающе, — выдохнул Майк. Он все еще стоял в дверях, но уже смотря на то, как Уилл надевает его рубашку. А затем поймал себя на том, что слишком долго смотрит. Он резко отвел взгляд в сторону созвездий на стене. — Да, я сам это сделал… ну, здесь… — Уилл запнулся, неловко поправляя воротник. — Просто невыносимо без всего этого. Помогает мне хоть как-то отвлечься. Он явно заметил тот долгий, изучающий взгляд Майка, но решил промолчать, переводя тему на одежду: — Ну что? Так мне лучше? — Определенно, — вырывалось у Майка прежде, чем он успел включить привычный фильтр безразличия. Он наконец пересек невидимую черту порога и прошел вглубь палаты. Ощущение уюта усилилось: теплый свет ламп ложился на стены, превращая комнату в подобие кокона. Майк остановился у края кровати, не зная, куда деть руки, и неловко продолжил: — Слушай, а тебе тут… не одиноко? — этот вопрос прозвучал слишком тихо в полумраке комнаты. — На самом деле… ужасно, — так же тихо признался Уилл, и его голос в сонной тишине планеты прозвучал пугающе искренне. — Когда тебя не было всю неделю, я… я реально чуть не сошел с ума. Однажды я даже поймал себя на мысли, что мне нужно просто сбежать отсюда. Куда угодно, — он потупил взгляд, рассматривая переплетение нитей на рукаве фланели. — Но сейчас мне лучше, — Уилл дернул плечом, будто сбрасывая что-то невидимое, слишком быстро, слишком резко. Майк медленно опустился на край постели. Он неловко похлопал ладонями по матрасу справа от себя, одновременно приглашая Уилла сесть, и как бы указывая на уют вокруг. — Потому что ты так все украсил здесь? — спросил Майк, стараясь, чтобы его голос звучал обыденно. — Да, и потому что ты пришел, — Уилл присел на кровать, привычно поджав колени к груди. Он оказался в узком пространстве между подушкой и Майком. Майк не нашелся, что ответить, коря себя за слабость духа и болезнь, которые мешали прийти ему раньше. Он просто молча кивнул, не сводя глаз с Уилла, который сидел в огромной для него рубашке, под светом бумажных созвездий. Уилл первым нарушил воцарившуюся тишину. Его голос прозвучал мягко, почти невесомо: — А ты как… ты справляешься? Майк ответил не сразу. Он тяжело откинулся назад, ложась поперек кровати, шумно выдохнул, глядя куда-то в пустоту. Он мучительно обдумывал каждое слово, а произнес лишь одно: — Я… пытаюсь. Его глаза лихорадочно метались, то и дело возвращаясь к Уиллу. Майк смотрел на него, как на слепящее солнце — щурясь и отчаянно сдерживая подступающие слезы. Наконец он отвел взгляд на потолок, где дрожали бумажные созвездия. Это искусственное небо загипнотизировало его, давая призрачную силу высказать все. — Дома тяжело, — вздохнул он, и это было признание. — Я как будто… виноват во всем. Я провожу там слишком много времени, и чувствую себя… неправильно, в смысле, потерянным. Я не знаю, Уилл. Мама. она сходит с ума из-за Холли, из-за всего, что с нами произошло. Она то вовсе перестает меня замечать, будто меня нет, то внезапно взрывается злостью и… Майк осекся, испугавшись собственной откровенности, закусил губу так, что она побелела. На секунду замолчал, а потом, словно пытаясь спасти положение и оправдать мать, быстро добавил: — Но это редко. Серьезно. В основном я там совсем один… В плане, чувствую себя одиноко. Уилл тяжело вздохнул, невольно поерзав на матрасе. Его колено в тонкой больничной ткани случайно задело джинсы Майка, но тот даже не вздрогнул, слишком погруженный в свой монолог. Он продолжал говорить: — Школа все еще занята под это… волонтерское убежище для пострадавших или типа того. Официально занятий нет, но для тех, кто хочет… — он на секунду запнулся. — Я ходил… несколько недель по вечерам. Чтобы хоть как-то отвлечься. Чтобы не быть дома… — Учителя узнавали про тебя и… — добавил он. Затем замолчал, закусил губу. Было видно, как он борется с чем-то внутри, но следующие слова все равно вырвались наружу: — … эти… в спортивных куртках спрашивали, когда им приходить на твои очередные похороны. — Придурки, — одновременно выдохнули они и переглянулись. Уилл сказал это с усталостью и раздражением, а Майк со злостью. — Агаа… — протянул Майк виновато. — Похоже, кто-то никогда не изменится. — А ты? — спросил Уилл, и в этом коротком вопросе прозвучало что-то загадочное, почти пугающее своей проницательностью. — Я уже изменился, — быстро, слишком поспешно ответил Майк. В полумраке палаты этот ответ повис между ними, и каждый понял его по-своему. В комнате снова настала тишина, Майк рылся в памяти, вспоминая, что еще он хотел сказать, и тут всплыло то, что, по его мнению, он должен был рассказать с самого начала, еще в прошлый раз. — Уилл, — начал он с имени. — Я должен был сказать еще тогда… Я встречал Лукаса в школе. Он в порядке. Потрепало чуть-чуть… восстановится, — Майк робко улыбнулся. Уилл резко обернулся и уже смотрел прямо на Майка. Он верил в это все время. — Он жив? — это было и утверждение и отчаянный вопрос одновременно. Майк кивнул. — Я должен был сказать еще тогда, просто… столько всего нахлынуло, что я совсем потерялся. Я просто идиот, Уилл. — Нет, ты… это не так, — голос Уилла мгновенно смягчился. Он подался чуть ближе, и в полумраке палаты его взгляд стал почти осязаемым, согревающим. Майк быстро продолжил, чтобы не стать идиотом дважды, и не упустить что-то важное: — Слушай, это не все. Лукас говорил в школе и о Макс… что все нормально. Но по нему было видно, что он очень устал. А еще. Он… То есть его родители взяли гостевую опеку над Макс, потому что ее мама пропала. Майк сглотнул, стараясь не сбиться с ритма, и выпалил все на одном дыхании: — И я видел ее, Уилл! Она с нами. Разговаривает, сидит… Мы пока не знаем, сможет ли она когда-нибудь ходить, но ей лучше. Она выкарабкалась, как и ты. Уилл медленно, с дрожью в плечах, выдохнул. — Спасибо… — прошептал он, не сводя глаз с Майка и привычно печально улыбнулся. — Спасибо, что рассказал. Майк пролежал в тишине еще какое-то время, чувствуя, как у него затекает шея — он лежал без подушки, на самом краю. Он резко поднялся, чтобы размяться, и в этот момент что-то тихо зашуршало на кровати. Оказалось, что он лежал на каком-то незаконченном наброске. Лист на секунду прилип к его спине и, едва Майк выпрямился, плавно соскользнул на пол, перевернувшись рисунком вниз. — О, черт, я не заметил, извини! — бросил Майк. Он порывисто наклонился, пытаясь подхватить соскользнувший листок. — Эй, что это? Уилл, вспомнив, что это за рисунок, дернулся следом. На долю секунды они замерли, столкнувшись плечами в узком пространстве между кроватью и тумбочкой. Уилла буквально прошибло насквозь, в этой внезапной близости, он почувствовал не просто запах Майка, а всего его. Тепло, напряжение и дрожь, которую Майк пытался скрыть. И этот чужой, очень отчетливый запах сигаретного дыма. — Нет-нет, я сам подниму, — выпалил Уилл, его голос дрогнул. — Это ничего… просто мой рисунок, он еще не готов! Не смотри! Он накрыл лист ладонями, пытаясь спрятать его. Но Майк, не успев затормозить, накрыл его руки своими. Холодные пальцы плотно прижали ладони Уилла к полу. — Да ладно тебе! Эй! Все точно нормально, Уилл? — быстро спросил Майк. Он не убирал рук, чувствуя, как Уилл дрожит под его ладонями, и чувствуя, что ему говорят неправду. — Ты куришь? — резко перевел тему Уилл, и Майк резко отпустил его. Уилл поднялся, прижимая спасенный лист к груди, будто пытаясь протолкнуть его внутрь себя. — Чт…что? Нет! — по привычке выпалил Майк, словно оправдываясь перед родителями, но тут же осекся. Встретившись с прямым пронзительным взглядом Уилла, он понял, что лгать бесполезно. — Агх… Да. — Майк, но… зачем? У тебя проблемы? — с сомнением и тревогой спросил Уилл. — Твои волосы так пропахли… как будто ты выкурил полпачки по дороге. — Нет никаких проблем. Сегодня все нормально, ну, лучше, чем раньше… — виновато пробормотал Майк, глядя на свои руки. Его все еще слегка потряхивало после удара по капоту. — Ну, то есть, не все… я же говорил, меня чуть не сбили… Вот и… — И часто тебя «сбивает машина»? — таинственно с грустью спросил Уилл. — Пару раз в день, иногда чаще, — подхватил этот шифр Майк. Он неловко поправил воротник. — Сильно воняет? — Нет… но я и в прошлый раз почувствовал, но не поверил… — смущаясь сказал Уилл, вспоминая то самое настоящее объятие. Майк тоже вспомнил и смутился, и покосил взгляд. Он поспешно провел рукой по волосам, и пересел на стул напротив кровати. Он старался оказаться как можно дальше, чтобы Уилл больше не чувствовал запаха того, как часто его «сбивает машина» на пустых улицах Хоукинса, пока никто не видит. — Я… я сильно помял рисунок? — сокрушенно через минуту спросил Майк. — Нет, жить будет, — Уилл мягко улыбнулся, разглаживая ладонью края листа на коленях. Майк улыбнулся в ответ, рассматривая свои ботинки. — А ты… случайно не знаешь, долго еще будешь здесь? Ну, в смысле, в больнице? Уилл заметно оживился. Сама мысль о том, что он наконец отсюда выйдет, заставила его глаза блестеть. — Сегодня утром мне сказали, что могут выписать во вторник или среду. Через пять дней, — он быстро посчитал в уме, прикусив губу. — Но у меня есть проблема… мне нужна одежда, — Уилл снова потупился, неловко перебирая пальцами край подаренной рубашки. Он стеснялся признаваться в этом. Майка это внезапно рассмешило. Напряжение последних часов потихоньку лопалось. — Поверить не могу, — фыркнул он, — это же типичная проблема Терминатора. Уилл тихонько посмеялся без тени той скорби, что душила его в начале дня. — Я все принесу, — с теплотой и заботой ответил Майк. Уилл, укутанный в его рубашку, смотрел на Майка с такой преданностью, что тому на миг стало трудно дышать. Они проговорили еще долго — много о чем. Просто очень жаждали этой близости, на время забыв об обидах на судьбу и готовясь принимать ее удары вместе. Их израненные души наконец-то нашли свой привал. Когда Майк уходил, он снова остановился в дверях. Обернулся. Уилл сидел в его рубашке, в свете луны и звезд, и улыбался. Майк улыбнулся в ответ. Кивнул. И вышел. В коридоре он прислонился к стене и закрыл глаза. Улыбка сползла с его лица. Он достал из кармана помятую пачку, повертел в руках и спрятал обратно. В палате Уилл смотрел на закрытую дверь и гладил пальцами край рубашки. Улыбка все еще была на губах, но глаза выдавали затаенную боль.