I love you as the moon loves the sun

23 декабря 1987 года

Больницу лихорадило предрождественской суетой. В холле воткнули облезлую елку, на стойке регистрации криво наклеили бумажные снежинки, а из динамиков сочились приторные праздничные мелодии. Как бы Уилл ни любил Рождество, весь этот маскарад казался ему издевкой. Он не хотел оставаться здесь ни на день дольше. Утро его выписки, несмотря на все это, сначала ощущалось как почти праздник. Но все разбилось о сухой шорох бумаг. Медсестра даже не подняла глаза, когда задала тот самый вопрос, от которого внутри все обледенело: — Вас кто-то забирает, Уильям? — она равнодушно перевернула страницу. — Куда отправлять документы? В вашей карте прочерк в графе «место жительства». Этот вопрос выбил землю из-под ног, хотя Уилл и без того едва на них держался. Находясь здесь, он всегда вспоминал свой старый дом в Хоукинсе, тот самый, где он прожил большую часть своей жизни. Но дом продали несколько лет назад. Вернуться туда значило бы не только коснуться тепла воспоминаний, но и снова захлебнуться в ужасе тех дней, когда там происходили странные события. Вспоминая о доме, он также думал и о Калифорнии. О том доме, где у него появилась сестра, исчезнувшая теперь навсегда. И еще об одном, где больше года они с Джонатаном и мамой ютились у семьи Уилеров. Уилл кожей чувствовал, как их присутствие порядком всем надоело, хотя Карен и Тед никогда не говорили об этом вслух. И Майк тоже. Уилл считал дом Майка своим задолго до всего этого. На протяжении всех лет дружбы он проводил там вечера, праздники, выходные. Этот дом, теплый, живой, сильно контрастировал с его собственным в Хоукинсе. Там они жили скромно, на окраине, в одноэтажном строении, где вечно не было порядка. Но Уилл, будучи ребенком, не замечал этого. Мама отдавала ему все время, которое оставалась у нее после бесконечных смен. А его старший брат, Джонатан стал для него примером, лучшим другом, заменил отца и даже отчасти маму. Он всегда заботился о нем, отдавая всю свою любовь, которую сам совсем недополучил. Подвал же Майка стал для Уилла настоящим убежищем, местом, о котором он всегда думал с трепетом. Но сейчас мысль о возвращении туда жгла стыдом. Он не мог снова ворваться, нарушив их семейную идиллию. Прийти как гость — да, как постоянный жилец — нет. Он искал выход. Думал, куда ему идти и что делать. Лихорадочно перебирал в голове имена знакомых, адреса друзей, возможные варианты. Но всегда возвращался мыслями к Майку. Это осознание отравляло. Ощущение одиночества нарастало внутри, и Уилл все чаще ловил себя на пугающей истине, что кроме Майка, ему никто поможет. Никто не спасет. Эта мысль душила. Он понимал, что своим присутствием может затормозить Майка, привязать его к месту, стать обузой. А что, если Майк решит уехать? Что если они перестанут быть друзьями? Уилл отчетливо видел эту пустоту, которая ждет его в финале. Он понимал, у него все еще есть Джонатан, Джойс, Хоппер, Лукас и Макс. Но все они сейчас в разной степени занимались спасением себя. Это походило на жесткое правило из самолетных инструкций: «Сначала наденьте кислородную маску на себя, а затем на ребенка». Это правило было пугающим, но единственно верным. И Уилл с ужасом понимал, что Майк — единственный, кто упрямо нарушает его. В день выписки Уилл собрался, превращая свое убежище обратно в обычную, стерильную коробку. Снял рисунки и бережно сложил их в стопку, убрал бумажный фильтр с лампы, нежно радуясь своей идее — этому кусочку неба, который он создал сам. Тайком вернул карандаши, надеясь, что о них позаботятся, заточат для кого-то другого. На руки ему выдали документы: справки, рецепты и направления на дальнейшее лечение. А в гардеробе, к его удивлению, нашлось единственное, что уцелело от его «прошлого» — старые кроссовки. Теперь они стояли у кровати, поношенные и знакомые, готовые снова мерить подошвами дороги Хоукинса. Закончив сборы, Уилл вернулся в палату и присел в кресло. Формально он уже был свободен. У него оставался один законный час или шестьдесят минут тишины перед тем, как его вышвырнут в реальность. Вдруг липкая, тошнотворная мысль просочилась в сознание, он не хотел уходить. Ему некуда. Здесь, в этих четырех стенах, было безопаснее, чем где-либо еще. Шагнуть за порог сейчас означало ступить в темноту без цели, без плана и без карты. Уилл зажмурился, отчаянно пытаясь найти выход из этого тупика. Ручка двери нервно дернулась. Дверь резко распахнулась и тут же захлопнулась с тяжелым, глухим стуком. В палату вошел Майк, держа свою куртку в руках. С его губ сорвалось короткое: — Нашел… — так тихо, что это слово спряталось за хлопком двери. Уилл вздрогнул, открывая глаза и возвращаясь в эту реальность. — Уилл… — Майк выдохнул его имя, упорно не глядя на него. — Привет, Майк, — почти невесомо ответил Уилл. Он не стал ничего спрашивать. Хватило одного взгляда, чтобы понять: Майк разбит. Вдребезги. Майк, услышав его голос, молча прошел вглубь палаты к стулу, который стоял напротив кровати. Двигался он дергано, напряженно, едва не разорвав непослушную молнию рюкзака. Стоя к Уиллу спиной, он начал стремительно вываливать вещи на стул. Сначала его голос звучал механически, но постепенно в нем проступила саднящая теплота: — Вот, я захватил тебе… принес. Твое… то есть мое. Короче, вот. Язык был быстрее его мыслей. Майк впечатывал одежду в сиденье стула неровной, косой стопкой, нервно выплевывая комментарии: — Футболка… ну, она новая. Ну, почти. Твои я не нашел, а мои все… — Свитер мой. Он теплый. В нем тебе будет хорошо. — Рубашка у тебя есть, но… я взял еще одну. На всякий случай. — Джинсы. Стали коротки. Или я… Не важно. Надеюсь подойдут. Что-то объемное упрямо застряло в недрах рюкзака, и Майк с силой выдернул это наружу: — А… Куртка. Эта теплее будет. За то время, пока Майк нещадно заполнял тишину палаты, Уилл поднялся с кресла и подошел ближе. Ему хотелось рассмотреть не свитер, а самого Майка. И снова в нос ударил тяжелый, горький запах сигарет, который в этот раз Майк безуспешно пытался заглушить дешевой мятной жвачкой. Майк закончил. Он грубо перебросил лямку пустого рюкзака через плечо и сделал широкий шаг в сторону двери, освобождая пространство, чтобы Уилл мог спокойно переодеться. — Майк. Голос Уилла пригвоздил его у самой двери. — Ты куда? — Да я… — Майк дернул плечом, так и не решившись обернуться.— Ты переодевайся. Я в коридоре подожду. Там… воздуха больше. — Посиди, — тихо попросил Уилл. Майк медленно обернулся, Уилл сидел на краю кровати и смотрел на него так, что внутри что-то сжалось. — Посиди со мной, — повторил Уилл. — Пожалуйста. Майк сглотнул сухую горечь в горле и коротко, ломано кивнул. Он опустился на другой край кровати, уставившись в стену перед собой. Пальцы сами собой сцепились в замок, костяшки побелели. Майк отчаянно пытался забить голову чем угодно, лишь бы не вспоминать то, что произошло утром в его доме. За спиной зашуршала ткань. Матрас под ними качнулся — Уилл поднялся. Майк продолжал сверлить стену взглядом, пока до его слуха не долетел сдавленный, почти бесплотный звук. Всхлип или стон. Майк обернулся рывком, сам не понимания зачем, и задохнулся. Уилл стоял к нему боком, уже скинув на пол больничную футболку. Его бледная, почти прозрачная кожа мгновенно пошла мелкой рябью от сквозняка. Острые, как лезвия, лопатки, выпирающие позвонки, ребра. И синяки. Они были везде. Темно-фиолетовые кровоподтеки, желтеющие по краям, расползались по плечам, тенями спускались к пояснице. Некоторые были размером с ладонь, а другие — мелкие, как следы от пальцев. Майк попытался вздохнуть. Он знал, что Уиллу было плохо. Знал, что тот мучился. Но увидеть это вживую он был не готов. Это не было похоже на героические раны, а выглядело как жестокое разрушение. Уилл попытался поднять руки, чтобы натянуть футболку, и из груди снова вырвался тот же самый звук — хрупкий, надломленный стон. Пальцы мелко дрожали, а раненые плечи просто отказывались слушаться. — Черт… — едва слышно выдохнул Уилл. Майк поднялся на ноги прежде, чем успел это осознать. Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума. Уже протянул руки к ткани футболки, но замер в сантиметре, боясь причинить новую боль. — Я… я могу помочь? — голос Майка дал трещину. Уилл обернулся. В его глазах что-то вспыхнуло, а по лицу, от самой шеи, пополз предательский, обжигающий румянец. — Не смотри, — почти беззвучно попросил Уилл, пытаясь прикрыться. — Там… это не… — Я уже посмотрел, — с горечью перебил его Майк. Голос окончательно сел, превратившись в глухой шепот. Он взял чистую футболку, расправил ее в руках, пытаясь унять мелкую, позорную дрожь в пальцах. — Руки подними. Сколько сможешь. Уилл подчинился, приподнимая их лишь на несколько дюймов. Майк натягивал ткань осторожно, бережно, будто Уилл был из тончайшего стекла. Когда футболка легла на плечи, ладони Майка замерли на них на секунду дольше, чем позволял здравый смысл. Случайное касание кончиками пальцев затылка — и Уилл вздрогнул, как от удара током. — Больно? — испуганно спросил Майк, мгновенно отдергивая руку, будто обжегся. — Нет… просто у тебя пальцы ледяные. Уилл застыл перед ним в его футболке. Светлая ткань, излишне широкая в плечах, делала его почти прозрачным. Он просунул пальцы за пояс пижамных штанов, помедлил, борясь с удушливым приступом стыда, и неловко произнес: — Майк… мне с этим тоже нужна помощь. Майк молча кивнул. Он опустился на корточки прямо перед ним, чувствуя себя странно выбитым из колеи. В памяти всплыло, как раньше он помогал одеваться маленькой Холли, но сейчас все было иначе. Воздух в палате стал тяжелым, спертым. Уилл резким движением сбросил пижамные штаны, тут же судорожно натягивая край длинной футболки пониже. Он был благодарен ей за эти лишние сантиметры, которые давали хоть какую-то иллюзию укрытия. Майк взял джинсы. Помогая просунуть ноги в штанины, он тянул грубую ткань вверх, до самых колен, чувствуя, как она сопротивляется. Чтобы не потерять равновесие, Уилл оперся ладонью о плечо Майка. Его пальцы невольно смяли ткань рубашки, и Майк застыл, превращаясь в живую напряженную опору. Они были пугающе близко друг к другу. Дистанция между ними схлопнулась до опасного минимума. Майк кожей ощущал жар, исходящий от Уилла. Его дыхание — сбивчивое, рваное — касалось макушки, путая мысли. Уилл тоже замер, чувствуя, как пальцы Майка, короткими толчками продвигают джинсы выше по его ногам. Эти случайные касания оставляли на коже невидимые, жгучие следы. — Так нормально? — неуверенно спросил Майк, вставая, а затем слишком громко сглотнул, что стало слышно в тихой комнате. — Да… Да, все хорошо, — еще более неуверенно отозвался Уилл, все еще не отпуская плечо Майка. Джинсы сели не так уж и плохо. Если не считать талии, на которой они висели угрожающе, удерживаясь лишь на честном слове и выпирающих тазовых костях. Майк старался не смотреть туда, но взгляд сам собой цеплялся за полоску обнаженной кожи над поясом. Нужен был ремень или удача, чтобы штаны остались на Уилле. Уилл поставил на удачу — и еще на то, что Майк не заметит, как сильно он сейчас дрожит. Длина джинсов оказалась и вовсе катастрофической, так что деним собрался у щиколоток тяжелой, неопрятной гармошкой. Ладони Майка стали влажными, и чтобы скрыть это, он снова поспешно опустился на колени, принимаясь подворачивать штанины. Он пытался действовать быстро, хотел поскорее закончить с этой неловкостью, но пальцы предательски медлили. Он сам не понимал, как намеренно растягивает эти секунды непрошенной нежности. — Спасибо, — шепнул Уилл, когда джинсы наконец адекватно выглядели на нем. Майк поднял глаза, и Уилл замер. Глаза Майка были пугающе измученными. Не просто от усталости, а от тяжелой сухой красноты, которая бывает после долгого плача. Майк моргнул, дернулся, хотел отвернуться, но было поздно. Уилл уже видел. Уже все понял. — Майк… — тихо начал он, протягивая руку, но Майк уже выставил невидимую броню. — Да… пустяки… — устало бросил Майк, пряча глаза и делая вид, что ничего не произошло. Он рывком поднялся с корточек и отстранился, восстанавливая безопасную дистанцию. С остальной одеждой Уилл справился сам. Рубашку набросил поверх футболки, не заправляя в штаны. Сверху — свитер, синий с полосками красного и желтого цвета на груди. Майку он был великоват, а Уилл в нем просто утонул. Обув свои старые кроссовки, он взял куртку подмышку, пока что было жарковато ее надевать. Уилл выглядел как ранний подросток, донашивающий вещи старшего брата. Он тонул в этой одежде и буквально и метафорически, каждая вещь пахла Майком. — Нам пора, — бросил Майк, услышав, как за дверью громыхает тележка уборщика. Уилл сгреб свои вещи и документы со стола и пошел следом. У самого порога он обернулся. Ничего больше не напоминало о том, что он тут был. Дверь за спиной щелкнула, навсегда отрезая его от этого временного укрытия. — Уилл. Голос Майка выдернул его из оцепенения. Тот уже стоял у лифта, палец уже вдавил кнопку, и где-то внутри здания загудел механизм, двигая кабинку. Уилл поравнялся с ним и сказал то, что пытался сформулировать слишком долго. — Майк. Я… я не могу пойти к тебе. Он выпалил это, и в ту же секунду двери лифта распахнулись. Уилл быстро шагнул в него, чтобы не видеть лица друга, чтобы не дать себе ни единого шанса передумать. — Чего? Ты это серьезно?! — Майк, ошарашенный и разочарованный, вошел следом и замер. Уилл не ответил. Никто из них не нажимал кнопку, пока двери лифта были открыты. Перед тем как они закрылись, Уилл опомнился и нажал на «1», собственноручно вышвырнув себя в пустоту. Лифт дернулся и тяжело пополз вниз. Майк тупо смотрел на свои ботинки, ловя их отражение в металлической обшивке лифта. Он видел Уилла лишь краем глаза, не решаясь повернуть голову. Слова, которые он хотел крикнуть секунду назад замерли внутри, словно тикающая бомба. То тепло, за которое он цеплялся в палате, испарилось. Мысли накинулись на него, быстро заполняя каждую секунду тишины, Майк поморщился. Он прав. Ему нельзя ко мне. К кому угодно, но не в тот ад, где я живу. В памяти вспышками ощущений промелькнула утренняя сцена. Мама швыряет в него трубку телефона. Сухой, мерзкий треск пластика о стену, который до сих пор звенел у него в ушах. Крик, в котором поровну ярости и боли. И слова, что он может больше не возвращаться. Двери лифта разошлись. Майк неосознанно толкнул створку, и в лицо тут же ударил резкий, колючий воздух, смешанный с запахом улицы. Ноги сами понесли его прочь из больницы. Он вышел первым, сделал шаг, другой, жадно вдыхая мороз, и только тогда почувствовал, как мир вокруг внезапно обрел пугающую четкость. Он обернулся. Уилл стоял на верхней ступеньке, у самых дверей. В бледном зимнем свете он казался почти нереальным, слишком хрупким для этого города, заваленного грязным снегом. Он прижимал рисунки к груди и смотрел куда-то вдаль, сквозь дома, будто видел там финал, который уже давно наступил. Что-то, чего не видел больше никто. — Уилл? — позвал Майк. Тот повернул голову медленно, словно его сознание только возвращалось сюда. Его взгляд был пустым, отрешенным — так смотрят на случайных прохожих. — Я пока думаю, — тихо отозвался Уилл, так, что Майк едва расслышал его за шумом проезжающей машины. — Время есть… до вечера. Пальцы Майка начало прихватывать холодом. Он забыл перчатки. Для себя, для Уилла, для их общего спасения. Уилл выдохнул облако пара и поежился, на ходу застегивая куртку и пряча свободной рукой тот самый набросок глубоко в карман. Остальные рисунки остались в руках. — Майк, я правда считаю… — голос дрогнул. — Что сейчас я буду лишним. У тебя дома. После всего, что случилось, я… я не хочу быть обузой, понимаешь? Он говорил это и становился тише с каждым словом. Ноги в осенних кроссовках сразу промокли, холод противно забрался под штанины. Уилл уже понимал, что совершает ошибку. Они двинулись через парковку. Только снег скрипел под подошвами, отскакивая резким, раздражающим звуком в сгущающихся сумерках. У самих ворот Уилл остановился. Он посмотрел в сторону, потом в другую, будто выбирая дорогу, на которой Майка не будет. Майк смотрел на его спину. На эти худые плечи, укутанные его собственной курткой. Внутри вскипало что-то горькое, злость или же чистое отчаяние. Предел был пройден. Где-то здесь, на этом заплеванном асфальте, он просто кончился. — Ты не будешь обузой, — выдохнул Майк. Громче, чем собирался. Голос ударил в тишину, как хлыст. — Слышишь меня? Не будешь. Ресницы Уилла дрогнули. Он не обернулся, но Майк видел, как замерла его спина, как он перестал дышать, ожидая следующего удара. — Забудь то, что было раньше, — Майк шагнул ближе. Голос сорвался, но он уже не мог остановиться. — Этого больше нет. Вообще нет. Считай, на тебя никто не посмотрит. Холли… она не разговаривает с того дня. Мама… она не выходит из комнаты. Понял? Только если Холли к врачу тащить. Я пытался с ней… Он дернул плечом, будто сбрасывая с кожи что-то липкое, мерзкое, тошнотворное. — Да и какой толк? Меня для них не существует. Я… пустота. Никто. Майк замолчал. Сглотнул. Горло сдавило так, что дышать стало трудно. — Отец… — голос надломился. Майк зажмурился, но слова уже вырвались, их было не поймать. — Я не говорил тебе, но, он… умер. Тишина. Только ветер взметнул с асфальта ледяную пыль, закручивая ее в слепые воронки. — Он умер, Уилл. Как и Нэнси. Майк произнес это вслух впервые. Звук собственного голоса ударил по ушам, как выстрел. Он не верил, что язык повернется. Что это вообще можно сказать — и не развалиться на куски прямо здесь, в снегу. А страшнее всего была эта внезапная, режущая боль. Отец. Вечный фон с газетой в руках. Человек-тень. А теперь его нет. И Майк вдруг понял, что тот оказался очень важным человеком для него, и для всей его семьи. — А Нэнси… — он не закончил. Имя застряло в горле острым осколком. — Я не знаю…— голос дрожал, крошился, но Майк не мог заткнуться. Слова рвались наружу раскаленной лавой. — Я не знаю, что я сделал не так. Почему все пошло прахом? Почему именно я? Майк больше не защищался. Баррикады, которые он выстраивал неделями, рухнули, просто перестали существовать. — Я тоже думал, что тебе нельзя к нам, — выдохнул он, глядя в спину Уилла. — Потому что… потому что утром мама вышвырнула меня. Сказала не возвращаться. Секунда тишины, в которой было только бешеное сердцебиение. — И уехала. Забрала Холли и просто… исчезла. Снег оседал на черных волосах, таял и ледяными каплями стекал по лицу, смешиваясь с горячими слезами. Майк этого не замечал, отделившись от этого мира. — Я запутался, — голос упал до неразличимого шепота. — Я уже не знаю, что хуже. Пустота… или мой дом. Он все еще сверлил взглядом спину Уилла, боясь, что тот сделает шаг прочь. — А ты стоишь и выбираешь. Идти или нет? — голос снова сорвался на крик и тут же бессильно рухнул. — Куда ты пойдешь, Уилл? Куда? Силы кончились. В этом вопросе было столько голого, неприкрытого отчаяния, что воздух вокруг, казалось, заледенел. Майк стоял, ссутулившись, зажмурившись, позволяя снегу засыпать себя, стереть его с лица земли. Руки он засунул в карманы, пальцы до боли впились в ключи, колючие и холодные. Хотелось разнести что-нибудь в щепки. Среди металла пальцы наткнулись на что-то еще. На то, что призрачно могло сделать ситуацию лучше, хоть и на время. Майк тяжело, протяжно выдохнул и по-настоящему жестоко, сухо сказал: — Поэтому ты идешь со мной. Он чиркнул зажигалкой. Резкая вспышка на секунду выхватила из темноты его лицо — мокрое, искаженное и чужое. Затем погасла, оставив после себя лишь тлеющий красный уголек. Майк жадно втянул в себя дым, позволяя яду растекаться по венам, притупляя боль до глухого безразличия. Если Уилл откажется прямо сейчас — Майк просто сдастся. Уилл обернулся. Увидев лицо Майка в слабом свете, он почувствовал, как внутри что-то окончательно оборвалось. Дикая, невыносимая правда ударила его наотмашь: он спорил с человеком, который только что похоронил свою жизнь. С человеком, который протягивает руку из самой бездны. — Я… иду с тобой, — выдохнул Уилл и этот звук перерос в судорожный всхлип. — Спасибо…— почти беззвучно обронил Майк в безлюдную замерзающую улицу. Он докурил, затоптал окурок в снег. — Добро пожаловать домой.