I love you as the moon loves the sun

23 декабря 1987 года

Дорога до дома стерлась из памяти, превратившись в бесконечный механический марш по грязному снегу. Они не проронили ни слова. Майк шел впереди, засунув руки глубоко в карманы и терзая там какую-то мелочь; Уилл — тенью за ним, чувствуя, как ледяная жижа расплывается в кроссовках, заставляя пальцы неметь. Дом Уилеров встретил их слепыми, мертвыми окнами. В сгущающихся сумерках его фасад казался чужим, выцветшим, словно из него вымыло все краски. Майк подошел ко входу и замер, глядя на поцарапанную дверь так, будто за порогом его ждала не прихожая, а открытая пасть зверя. Он пнул рассохшуюся доску на крыльце — не сильно, просто сбрасывая злость. Доска жалобно скрипнула, но Майк уже вставил ключ в замок. Щелчок. Дверь открылась. Изнутри потянуло холодом и пустотой. — Заходи, — бросил Майк, не оборачиваясь, и исчез в темноте. Уилл помедлил секунду, вдыхая запах сырости и застоявшегося холода, прежде чем переступить порог. Майк, не включая свет, разулся, отшвырнул свою обувь, пошел на ощупь, по памяти, туда, где была лестница наверх. Уилл прикрыл за собой дверь и сам оказался в непроглядной темноте. Он услышал звук расстегивающейся куртки, а затем звук, как ее отшвыривают куда-то на пол. Он медленно снял куртку — ту самую, что принес ему Майк. И не посмел бросить ее на пол, а бережно опустил на край тумбы, которую нащупал рядом с собой. Затем тоже разулся. Он аккуратно пристроил кроссовки в углу, где их тут же поглотила тень. Следом стянул промокшие ледяные носки, но не бросил их, а сжал в кулаке, не зная, куда деть. Они казались слишком жалкими и личными, чтобы просто швырнуть их на пол. В глубине коридора послышался резкий звук — Майк обо что-то споткнулся, приглушенно выругался, и звук его шагов начал стремительно отдаляться. — Майк? — позвал Уилл. Голос прозвучал слишком тонко. — Я наверх, — донеслось из мрака. Голос был чужим, выжатым досуха. — Делай что хочешь. Скрип ступеней резко затих. Уилл замер внизу, вслушиваясь в эту внезапную паузу. Ему показалось, что Майк помедлил там, на верхней площадке лестницы, постоял чуть дольше, чем нужно. Будто ждал, что Уилл пойдет следом. Не дождавшись слов, Уилл двинулся наверх сам, почти вслепую, ориентируясь лишь по памяти и едва уловимому движению воздуха. Майк вошел в комнату первым. Уилл слышал только его тяжелый, рваный выдох и то, как матрас прогнулся под его весом. Майк, кажется, просто рухнул лицом вниз, даже не стараясь устроиться поудобнее. Уилл застыл у приоткрытой двери, будто подглядывая. Он почти не видел, но физически чувствовал его холодное присутствие, пропитанное горечью. Было неясно, можно ли войти? Майк молчал, он не прогонял, но и не звал, оставляя Уилла в этой неопределенности. Уилл наконец решился. Сделал шаг, потом еще один, ориентируясь на звук дыхания. Нащупав край кровати, он опустился на самый краешек — осторожно, будто боялся, что кровать сломается или Майк исчезнет. Он сжался, стараясь занимать как можно меньше места. Будто хотел испариться, стать невидимым, не обременять Майка собой, но при этом отчаянно чувствовать, что он все еще здесь, в паре сантиметров от него. Майк лежал так минут сорок. Он просто смотрел в потолок, не двигаясь, а потом тяжело отвернулся к стене. В этот момент луч лунного света прорезал окно, упав прямо на кровать. Его волосы, темные и запутанные, разметались по светлой подушке; Уилл только сейчас заметил, что они сильно отрасли. Не сказать, что Майк запустил себя, но его внешность слегка изменилась. В этом мертвом свете луны комната выглядела изменившейся так же, как ее владелец: одичавшей, чужой, неживой. Слой пыли на подоконнике, грязные вещи в углу, несколько кружек на столе — в некоторые уже было страшно заглянуть. Уилл вздрогнул, когда свет выхватил кусок стены над кроватью: обои там были содраны клочьями, а под ними белели глубокие, рваные следы ногтей. Лампа на столе была мертва. Белый матрас, тот самый для гостей, бледным пятном выглядывал из-за комода, напоминая о прошлом. Шкаф лишился дверцы, и из него прямо на Уилла слепо смотрели все старые вещи Майка. И та самая коробка. Комната, как и весь дом, медленно увядала, противоречиво была нежилой. Но здесь были жильцы, которым, как казалось, уже не было дела ни до дома, ни до своей жизни. Уилл прислушался, пытаясь уловить хоть какой-то звук, но дом поглотила абсолютная тишина. Та самая, что, должно быть, медленно сводила с ума и Майка. Уилл напрягся, чувствуя, как под кожу пробирается холод. Он хотел начать разговор, но не мог заставить себя даже взглянуть на Майка. Он просто существовал здесь, рядом с другом, который его не оставил. Который приходил к нему в больницу, и в итоге, забрал в этот тихий, пропахший пылью приют. Вспышка благодарности тут же погасла в едком, удушающем стыде. Майк стал его спасением, а Уилл в ответ мог предложить лишь свое собственное разрушение. Уилл уже решил, что Майк уснул, когда тот вдруг едва заметно повернул головой. Не посмотрел — просто проверил, здесь ли Уилл. Убедившись, Майк снова замер, и только его рука, неподвижно лежавшая вдоль тела, чуть сдвинулась. Пальцы коснулись ноги Уилла — легко, почти невесомо. И остались там едва ощутимым теплом. Уилл оцепенел. Он боялся даже дышать. Боялся, что если пошевелится, Майк уберет руку. Но Майк не убрал. Они сидели так целую вечность. Молча. Без единого слова. Пальцы продолжали едва касаться ноги, и это прикосновение жгло сквозь ткань. — Ты можешь лечь здесь, если устал, — вдруг глухо сказал Майк в стену. Уилл вздрогнул и невольно отпрянул, разрывая контакт. Он помедлил, посмотрел на Майка, на свободную половину кровати, потом на белеющий матрас, а потом снова на Майка. Слова давались ему с трудом, но он произнес: — Я могу… в подвале. Мне там нормально. Там диван есть. Я никому не буду мешать. Майк лежал спиной, разглядывая в темноте клочья обоев. Месяц назад он бы взорвался. Крикнул бы, что Уилл несет чушь, заставил бы остаться. Но сейчас на месте чувств была дыра. Он кивнул. Едва заметно — больше самому себе, чем Уиллу. — Как хочешь, — отозвался он. Голос прозвучал плоско, безжизненно, лишенный всяких интонаций. Это не было его решением, а лишь отсутствием сил ему препятствовать. — Полотенце в шкафу в ванной. Если нужно. Уилл посидел еще секунду, вглядываясь в неподвижный силуэт. Потом поднялся с кровати. Его шаги — осторожные, крадущиеся — двинулись к выходу. Минуя ванную, вниз по лестнице. Когда внизу тихо щелкнула дверь подвала. Майк резко сжал кулаки, до боли вдавливая ногти в ладони. Его пробила короткая дрожь. Пусть, — подумал он, закрывая глаза. — Просто пусть все будет так. *** Как только дверь в подвал тихонько щелкнула, Уилл выдохнул, зажмурив веки так сильно, что перед глазами поплыли красные и черные пятна. Уголки губ вопреки воле потянулись вверх, изображая не улыбку, а болезненную гримасу. Ладонями, шершавыми от холода, он с силой потер глаза, будто пытаясь стереть этот образ: комнату, кровать и Майка, отвернувшегося к стене. Пальцы поползли вниз по лбу, растягивая кожу, царапая короткими ногтями, пока не достигли век. Ноги подкосились, и Уилл медленно сполз по двери подвала. Он уткнулся лбом в колени и обхватил себя руками, впиваясь пальцами в предплечья, оставляя на коже полумесяцы ногтей. Я бы очень хотел, чтобы Майк сделал это. Обнял меня. Прижал к себе и не отпускал. Мысль пришла и тут же обожгла стыдом — горячим, липким, от которого заныло под ребрами. О чем ты думаешь? О чем ты думаешь? Он зажмурился еще сильнее, ногти впились в предплечья глубже, до боли. Он рванул ногтями вниз по руке, оставляя красные полосы, мгновенно вздувшиеся тонкими валиками. Кожа горела, под ней пульсировало и ныло, но этого было мало. Уилл поднес к губам кисть израненной руки и вцепился зубами в костяшку указательного пальца. Сильно, до хруста, по ощущениям, что еще немного, и прокусит кожу насквозь. Вкус пота, грязи и металла заполонили рот, смешиваясь со слюной. Боль наконец пробила плотину, заставив его разжать челюсти и судорожно выдохнуть. Кровь выступила на ране густыми каплями и медленно потекла по запястью, срываясь в темноту подвала. Это неправильно. Это всегда было неправильно. Голос в голове звучал отчетливо, будто кто-то невидимый шептал ему прямо в ухо. Он не хотел тебя обнимать. Он даже не смотрел на тебя. Он устал от тебя, Уилл. Ты сам ушел. Ты сделал правильно. Ты… Уилл протяжно, со стоном всхлипнул, прижимая окровавленные руки к груди. Кровь пачкала футболку, пачкая кожу, делая его таким же грязным снаружи, каким он чувствовал себя внутри. Ты всегда был неправильным. Поэтому он тебя и не обнял. Уилл чувствовал, как мир внутри скручивается, разваливаясь пополам. С одной стороны было неприятное облегчение: он освободил место и больше не будет мешать своим присутствием, своим немым взглядом, полным вопросов и сожалений. Он просто исчез, как и положено помехе. Но другая его сторона, как рваная рана, выла от того, что он ушел. От того, что та дверь наверху закрылась, отрезав его от остатков тепла и света. И от этой половины невозможно было спрятаться, как ни вжимайся лбом в холодные колени, как ни пытайся выжечь ее в себе физической болью. От этого разрывающего противоречия у Уилла не осталось сил. Он просто сидел, сжавшись в комок, пытаясь втянуть в себя этот холодный, пыльный, как в изнанке, воздух и не подавиться им. Собрав остатки воли, он поднялся. Не включая свет, нащупывая поручень онемевшей рукой, он спустился вниз по лестнице — в место, в котором раньше он был готов провести всю жизнь… но не сейчас. Сейчас это место казалось не убежищем, а добровольной камерой. Он был готов только забиться в самый темный угол и ждать, пока утро сделает вид, что ничего этого не было.

24 декабря 1987 года…

Уилл открыл глаза. Подвал. Диван. Знакомый пыльный воздух. В маленькое окошко под потолком сочился бледный свет, по которому невозможно было понять, три часа ночи сейчас или десять утра. Пылинки в этом свете не двигались, а замерли в воздухе, словно вмерзли в лед. Тело ныло. Каждая мышца, все болело тупой разлившейся болью. Уилл попытался пошевелиться, чтобы размять затекшую шею, и зашипел сквозь зубы. Проклятый диван всегда был неудобным, но сегодня он казался особенно жестким. Что-то было не так. Слишком тихо. Даже для пустого дома. Он сел. Посмотрел на свои руки и замер. Правая кисть была в крови: свежей, въевшейся в складки кожи, под ногти. Костяшки были разодраны. В нос ударил сладковатый, тошнотворный запах, от которого во рту моментально стало сухо. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в самом горле. Он вскочил, заметался по подвалу, не понимая, что происходит. В голове гудело, мысли путались, цепляясь друг за друга. Он помнил… Да, он помнил, как сам впивался зубами в кожу. Но разве крови было столько? Уилл поморщился от рези в предплечье, там багровели следы ногтей, которые он оставил себе вечером. Зачем он это сделал? Вопрос не имел смысла. — Красиво, правда? Голос раздался сверху, с лестницы. Уилл вскинул голову так резко, что в глазах полыхнуло красным. Майк стоял на верхней ступеньке. В руках он держал увесистую стопку листов — десятки готовых работ и беглых набросков. Сердце Уилла упало вниз. Он сразу узнал их. Но совсем не понял, как они тут очутились. Те самые рисунки, где Майк смотрел на него не как друг. Те, где они касались друг друга так, как в реальности никогда не посмеют. — Не подходи, — выдохнул Уилл, инстинктивно пряча окровавленные руки за спину. Он хотел спрятать кровь, доказательство своей слабости. Майк улыбнулся. Ласково. Почти нежно. — Не бойся. Я просто хочу поговорить. Он сделал шаг вниз. Ступенька под его весом не скрипнула — она издала странный, влажный звук, похожий на чавканье. Затем еще один шаг. Глаза Майка были теплыми, живыми — совсем не такими, как вчера, когда он лежал спиной к стене и молчал. — Ты так долго это прятал, — сказал Майк, почти любовно помахивая рисунками. — Думал, я не узнаю? Думал, я не замечу, как ты на меня смотришь? — Отдай, — Уилл шагнул к лестнице, забыв про руки, про боль. — Пожалуйста, Майк, отдай. Это не то… это все не то, что ты думаешь. Майк не шелохнулся. Он медленно опустил взгляд на руки Уилла. На разодранные костяшки, на рваные полосы, оставленные ногтями на предплечьях. В его глазах, освещенных бледным светом из окна, на мгновение промелькнуло что-то похожее на острую, почти физическую боль. Жалость? Сочувствие? — А руки? — спросил он тихо, излишне нежно. — Тоже «не то», что я думаю, Уилл? Уилл замер, не зная, куда деть эти улики. Он хотел снова спрятать их, но Майк уже спустился до конца. Он подошел вплотную, и Уилл кожей почувствовал исходящее от него тепло, такое знакомое. В глазах Майка что-то влажно блеснуло. — Я… я не хотел…— начал было Уилл, но слова замерли вместе с ним. — Почему ты молчал? — Майк смотрел на него в упор, и в этом взгляде не было осуждения, только бесконечная изматывающая печаль. — Почему ты всегда, всегда молчишь? — Я боялся, — честно признался Уилл, и его голос надломился. — Чего? — Тебя. Себя. Этого. Уилл коротким жестом указал на рисунки в руках Майка. Он наконец осмелился взглянуть на них сам. Он смотрел долго, пытаясь узнать свои линии, свои штрихи. И чем дольше он смотрел, тем сильнее по коже пробегал холодок. Ему казалось, что на бумаге то, чего он никогда не рисовал. Он перевел взгляд с верхнего листа на Майка. Его лицо было совсем близко — так, что можно было разглядеть каждую ресницу. — Знаешь, что я вижу, когда смотрю на это? — спросил Майк, и его дыхание коснулось щеки Уилла. Уилл не ответил. Он стоял, опустив голову, ожидая окончательного приговора. — Я вижу тебя, — прошептал Майк. — Вижу, как тебе больно. И вижу, каким я был слепым идиотом. Он сделал последний шаг и обнял Уилла. Осторожно, боясь причинить боль. Он прижимал его к себе, нежно вминая в свое тепло, и Уилл наконец сдался. Он уткнулся лбом в плечо Майка, вдыхая его запах — тот самый, знакомый, единственный в мире. Запаха сигарет не было. — Прости меня, — шептал Майк в его макушку, и руки его сжимались крепче. — Прости, что не видел. Прости, что не был рядом. Прости… Уилл зажмурился. Позволяя себе на секунду утонуть в этом прощении. Но объятия Майка вдруг стали тяжелыми. Слишком крепкими. Кости Уилла начали жалобно ныть под этим напором. Майк отстранился. Медленно. Его пальцы все еще лежали на плечах Уилла, но они стали холодными как лед. Он улыбнулся. И эта улыбка, начавшаяся как ласковая, вдруг поползла дальше, чем положено. Углы рта потянулись к ушам, обнажая слишком ровные, хищно-белые зубы. — Красиво ты нарисовал, — повторил он, и его голос внезапно изменился. Он стал жестким, в нем зазвучало издевательское эхо. — Особенно вот это. Он ткнул пальцем в рисунок, где они целовались — в то самое сокровенное, что Уилл когда-либо мог нарисовать. — Я нашел это в куртке. Думаешь, я такой? — Майк усмехнулся, и этот звук полоснул Уилла по нервам. — Думаешь, я на тебя так смотрю? — Майк, перестань… — жалобно выдавил Уилл, чувствуя как стены подвала начинают сжиматься. — А что? Ты же так отчаянно хотел, чтобы я узнал. Чтобы наконец увидел. Ну вот, я вижу и всегда видел. Он вскинул рисунки выше, тряся ими перед лицом Уилла, так что бумага хлестнула того по щеке. — Я видел, Уилл. Каждый твой взгляд, каждое случайное касание. И знаешь, что я чувствовал все эти годы? Не злость. Даже не обиду. Только тошнотворную жалость к тебе. Майк усмехнулся, и этот звук был холоднее льда. — Мне было так жаль тебя, что я заставлял себя улыбаться в ответ. Я притворялся твоим другом, просто чтобы ты не рассыпался в пыль прямо у меня на глазах. Но теперь, когда я смотрю на это… — он кивнул на рисунок, — я понимаю, как сильно ошибался. Ты не просто сломан, Уилл. Ты болен, ты неправильный. Ты чудовище. Слова ударили Уилла в грудь, вышибая воздух. — Не надо, — прошептал Уилл, пятясь к ступеням. — А знаешь, что я с этим сделаю? — Майк оскалился. — Я всем покажу. Всем-всем. Джойс, Хоперу, Лукасу, Макс, Оди, Стиву, Дастину, Нэнси. Пусть посмотрят, какой ты на самом деле. Уилл рванул к лестнице, но Майк схватил его за запястье, прямо за израненную руку. Боль вспыхнула ослепительная, обжигающая. — Пусти, Майк! — Ну пущу. Ты же так отчаянно хотел быть рядом? Ну так будь. Смотри! Майк разжал пальцы. Рисунки посыпались на пол, рассыпаясь по ступенькам. На каждом — они вдвоем. На каждом — его тайна, превращенная в позор. — Собирай, — приказал Майк. Его голос теперь вибрировал, заполняя все пространство подвала гулким эхом. — Собирай свою грязь. Уилл опустился на колени. Руки тряслись так сильно, что он едва мог зажать бумагу в пальцах. Кровь с костяшек пачкала листы, оставляя красные следы на лицах, на телах, на всем, что он так долго прятал. Он судорожно моргнул, а когда открыл глаза — Майк уже стоял на коленях вплотную к нему. Он был совсем близко. Глаза, черные без белков. Будто это были глаза без лица*. И улыбка — там самая, жуткая, застывшая маска. — Посмотри на себя, — прошептал он прямо в губы Уиллу. — Кровь. Грязь. Страх. И это, по твоему, любовь? Уилл закричал. И проснулся. *** Он вскочил на диване, судорожно хватая воздух ртом. Легкие горели, сердце выпрыгивало из груди. Темнота. Подвал. Пыль. Тишина. Первобытный ужас не отпускал, вибрируя в каждой клетке. Уилл посмотрел на свои руки. Разодранные костяшки. Багровые полосы на предплечьях. Все было на месте. Выдох превратился в надрывной кашель. Уилл задыхался, сидя на этом проклятом диване, в этом проклятом подвале. Безмолвие. Ни голосов, ни шагов наверху. Уилл просидел так несколько минут, пытаясь унять дрожь. На ватных, чужих ногах он заставил себя подняться. Вверх по лестнице. В пустой коридор. На кухню. В слепой темноте он нашарил раковину и до упора выкрутил кран. Ледяная вода ударила по рукам обжигающим холодом. Он пил жадно, давясь, разбрызгивая воду по лицу, по груди. Зачерпнул пригоршню и уткнулся в нее лицом, пытаясь смыть липкий остаток кошмара. Вода смешивалась со слезами, стекала по шее, впитывалась в ворот футболки. Уилл смотрел на свои руки — мокрые, перепачканные размокшей кровью, и не мог понять, что размазывает по коже. Воду? Кровь? Он вытер лицо рукавом футболки, провел мокрыми пальцами по волосам. В темноте кухни, в отражении окна он заметил силуэт. Чужой. Свой. Кровавый. Он постоял еще минуту, слушая, как гудит холодильник. А затем развернулся и пошел обратно вниз, в подвал. Он лег, свернувшись калачиком, прижал колени к груди. Обхватил себя руками, разбитыми, грязными, все еще ноющими от боли. Слезы текли сами, он даже не пытался их остановить. Они смешивались с водой на лице и темнотой вокруг. Это был только сон. Просто ужасный сон. Уилл закрыл глаза и провалился в темноту. На этот раз — без снов.