Физический инструмент

Если бы Лю Цингэ задали вопрос, у него не нашлось бы убедительных причин для неприязни к работорговцам. Лорд Лю понимал, что это разрешено законом. Ему было известно, что его родители владели двумя или, быть может, тремя рабами. Порой он не мог вспомнить, кто из домашней прислуги родителей был слугой, а кто — рабом, так как с ними, в общем-то, обращались одинаково. Лю Цингэ знал, что чета Лю были не из тех, кто обычно держит рабов: большинство жителей провинции либо не могли себе этого позволить, либо просто не имели рабов. Он был в курсе, что его родители невысоко ставили некоторых работорговцев; Цингэ помнил, что есть разница между теми, кто попал в беду и был вынужден продать себя или своих детей, и теми, кто держал других людей в рабстве и торговал ими ради собственного бизнеса. И он осознавал, что рабство существует повсюду — если не явно и повсеместно, то скрытно и незаметно. Лорд Лю понимал всё это разумом, но если бы он размышлял о деньгах и политике с точки зрения здравого смысла, то не довёл бы мать до слёз своими попытками освоить Четыре Искусства и не расхаживал бы сейчас на Цин Цзин в шёлковых одеяниях. Поэтому Лю Цингэ спустился с горы, чтобы проучить работорговцев, и именно тогда и таким образом встретил Шэнь Цинцю. — Что ты творишь? — прошипел Лорд Шэнь. Лю Цингэ взглянул на лицо мужчины, которое теперь больше напоминало кровавое месиво с соплями, затем осмотрел свои избитые и окровавленные костяшки и снова кинул взгляд на Шэнь Цинцю. Лорд Шэнь скривился от отвращения — возможно, из-за того, что кровь попала на его изысканные одежды. — Отпусти его, — сказал Шэнь Цинцю.— Он просто ведёт свои дела. Неудивительно, что Шэнь-шисюн видел в работорговцах обычных дельцов. Такой человек, как Шэнь Цинцю, — изнеженный сынок, получивший своё место благодаря протекции и взяткам, — Лю Цингэ встречал таких в своё время. Цингэ без труда мог представить Цинцю с собственным рабом — мальчиком, которого тот приобрёл лишь для того, чтобы потешаться над ним. В Цин Цзине было полно подобных юнцов. — У тебя своеобразное представление о бизнесе, Шэнь-шисюн, — ответил Лю Цингэ. — Я же сказал, отпусти его! — резко оборвал его Шэнь Цинцю, выхватил веер, и Цингэ внезапно ощутил резкую боль в руке. Этот подлец спрятал лезвия в краях веера. В ярости Лорд Лю отпустил работорговца. — Шэнь Цинцю, как у тебя хватает духу защищать этих людей, которые и так на самом дне? — Лю-шиди возомнил себя рыцарем справедливости, защитником слабых и обездоленных? — насмешливо спросил Владыка Шэнь. За спиной Лю Цингэ избитый мужчина вскочил на ноги и бросился наутёк в город. Лорд ударил кулаком по стене переулка и снова повернулся к Шэнь Цинцю. — Вы пускаете в город одну группу работорговцев, потом они приводят своих дружков, и вскоре весь город ими кишит, — сказал Лю Цингэ. Лорда Шэнь, вероятно, больше заинтересовал бы аргумент, учитывающий плюсы и минусы наличия процветающего города рядом с Цан Цюном, который жил за счёт работорговли, но Лю Цингэ счёл это "денежным вопросом" и поэтому отказывался вникать. Вместо этого он просто бросил: — Меня раздражает на это смотреть. — На что? На рабов? — усмехнулся Шэнь Цинцю. — Неужели присутствие грязных уличных мальчишек так задевает твои чувствительные нервы, Лю-шиди? И действительно, так оно и было, ведь Лю Цингэ не мог терпеть вид несчастных детей, которых унижали и заставляли подчиняться, не оставляя им шанса на сопротивление. На Бай Чжане каждый ребёнок сам выбирал, в какую драку ввязаться, и использовал любые средства для победы. Если кто-то из учеников сдавался, остальные сразу же уважали это решение. Но рабы… Однажды он стал свидетелем того, как женщина на улице ударила молодую рабыню, и её кольца впились девушке в кожу до крови. Несмотря на то что правил, защищающих рабов от жестокого обращения, было очень мало, Лю Цингэ не собирался принимать чужие нормы добра и зла. Его собственное чувство справедливости говорило ему, что так обращаться с людьми недопустимо. Будь он на месте той рабыни, будь это пик Бай Чжань, он бы вцепился в руку той женщины и не отпустил, пока с неё не слетели бы все эти модные кольца вместе с кусками плоти. Но вместо этого он видел, как девушка опускает голову и извиняется, и, поскольку она была собственностью той дамы, Лю Цингэ пришлось уйти, стиснув зубы, и ничего не предпринять. — Шэнь Цинцю, следи за словами, — тихо сказал Цингэ. Шэнь Цинцю, похоже, никогда в жизни не задумывался о том, что говорит. Его губы искривились в неприятной усмешке, словно Лю Цингэ произнёс: "Да, пожалуйста, продолжай", — извергая морально неприемлемую защиту жестокого обращения с детьми. — Разве Лю-шиди, даже с его благополучной жизнью, не понимает, что жалкий уличный бродяга может прибегнуть к таким мерзким средствам, как рабство и торговля детьми, чтобы выжить? Если бы у него не было другого выхода, если бы Лю-шиди оказался в безвыходной ситуации, стал бы он отказываться от шанса спасти свою жизнь только потому, что это аморально? Мог ли шиди честно сказать, что, если бы его жизнь была под угрозой и у него не оставалось других вариантов, он не предал бы другого человека ради собственного спасения? — Никогда, — ответил Лю Цингэ. Шэнь Цинцю резко рассмеялся. — Конечно. Лю-шиди — образец добродетели, — сказал Лорд Шэнь. Впервые это прозвучало как безоговорочное согласие, единственный раз, когда Шэнь Цинцю полностью и без тени иронии согласился с Лю Цингэ; но, как и всё, что делал Глава Цин Цзин, это вызвало у Цингэ какое-то внутреннее неприятие. — Что это значит? — резко бросил Лю Цингэ. Шэнь Цинцю спокойно обмахивался веером. — Шэнь Цинцю! — Не стоит тебе вникать в это дело. Если Лю-шиди не желает видеть работорговцев в этом городе, я, глава пика Цин Цзин, разберусь с этим. К счастью, они здесь лишь для того, чтобы отыскать сбежавшего раба. Это была хорошая новость — по крайней мере, для Лю Цингэ, который хотел, чтобы работорговцы ушли. — Скажи им, что раба здесь нет. Шэнь Цинцю искоса взглянул на Цингэ. Точно так же он смотрел, когда собирался провернуть какую-нибудь хитрость посреди боя. Лю Цингэ тут же выпрямился. — Откуда у тебя эти сведения? — спросил Лорд Лю. — Лю-шиди, если у тебя вообще есть хоть какие-то достоинства… Лю Цингэ пробубнил что-то невнятное. — …можно ли считать верность одной из них? Был ли Лю Цингэ верным? Он не считал себя тем, кто сидит и мечтает о том, чтобы другие его хвалили и называли "благородным", "праведным" и "достойным". Лорд Лю просто никогда не предавал тех, кто не предал его первым. И если у него был долг перед кем-то, он отдавал его с лихвой. Если он давал клятву, то держал её до конца. А если другие называли его за это "верным" — это их дело, а не его. — Что ты, Шэнь Цинцю, можешь знать о верности? — ответил Лю Цингэ. Лицо Лорда Цин Цзин дрогнуло. — Ты, который заботится лишь о своём имидже, словно девица, расчёсывающая волосы сотню раз на дню… Ты вообще понимаешь, что такое верность? — спросил Лорд Лю. — Когда ты в последний раз делал что-то просто потому, что это было правильно? Или верил в то, что делаешь? Когда Лорд Шэнь в последний раз поступал так, что не получал от этого никакой выгоды? Бледное лицо Шэнь Цинцю сначала порозовело, а затем покраснело от ярости. — Я не верю ни в пустые обещания, ни в показную преданность, — сказал Лю Цингэ. — Поэтому мне нет смысла объяснять тебе, что я понимаю под верностью. Наконец лицо Шэнь Цинцю побелело от гнева. Цингэ приготовился к вспышке, к резким словам, к удару ножом в подходящий момент, к всплеску ци. — Лю Цингэ! — прогремел голос Шэнь Цинцю. Лорд Бай Чжань рефлекторно оскалился, как будто чудовище, за которым он охотился, наконец вышло из тени, и положил руку на меч. — Лю Цингэ, клянусь, я убью тебя!

***

У Юэ Цинъюаня был такой вид, будто отчёт о повреждениях причинял ему невыносимую головную боль. — Шиди, — сказал Глава. По его усталому голосу было понятно, кого он имеет в виду. Шэнь Цинцю тут же поднялся на ноги. Лю Цингэ скрестил руки и откинулся назад, ожидая очередного всплеска эмоций и капризов от Шэнь Цинцю. — Значит, это опять моя вина! — воскликнул Лорд Шэнь. — И этот грубиян задирает меня на улице тоже из-за меня?! — Не стоит искать виноватых, шиди. Когда дело касается ваших отношений с Лю Цингэ… Юэ Цинъюань замолчал. Лорд Лю не позавидовал бы ему — ведь Главе предстояло подытожить их с Цинцю отношения. Шэнь Цинцю поставил чашку на стол, стараясь сохранять спокойствие, но по сравнению с теми мягкими и изысканными жестами, которые ожидаются от главы пика Цин Цзин, это выглядело почти как удар. — Если всё безнадёжно, то и говорить с ним не о чем, — заявил Шэнь Цинцю. — Если он не хочет слушать, то мне нечего сказать. И если это просто дипломатическая комедия, то я не собираюсь тратить на неё своё время! — Шэнь-шиди, — начал Юэ Цинъюань, тяжело вздохнув, хотя Лю Цингэ знал по опыту, что это, скорее всего, будет всё, что он скажет, ведь мало что могло заставить Шэнь Цинцю изменить своё мнение, и Глава это понимал. Лорд Шэнь резко развернулся, взметнув рукавами с драгоценностями, и вышел из комнаты, не отдав честь Главе Секты. — Шэнь Цинцю! — воскликнул Лю Цингэ и вскочил на ноги, сам того не заметив. — Как ты смеешь проявлять такое неуважение к своему шисюну! К главе секты!.. — Оставь его, — сказал Юэ Цинъюань. Лю Цингэ почувствовал, как сжались его челюсти. Он заставил себя сесть, чтобы не создавать лишних проблем для Главы Секты, — как бы сильно Шэнь Цинцю ни заслуживал того, чтобы его догнали и заставили просить прощения у Юэ Цинъюаня. — Я не импульсивный, — не удержался от замечания Лю Цингэ. — И не глупый. Я не какой-то грубиян, который ввязывается в драки со всеми подряд. Это ему нужно вправить мозги. Ему. Юэ Цинъюань смотрел на чайную чашку Шэнь Цинцю. На ободке осталось немного чая после того единственного глотка, который сделал Лорд Шэнь, и Глава вытер его большим пальцем, прежде чем чай пролился на стол. Лю Цингэ вдруг захотелось схватить его за руку и заставить остановиться. Это было слишком нежно по отношению к Цинцю, даже в его отсутствие, даже по отношению к чашке, которую он оставил. Лорд Лю не мог простить Шэнь Цинцю слишком многое, и в том числе то, что он делал с их Главой. — Я знаю, — сказал Юэ Цинъюань. Лю Цингэ хотел бы, чтобы он этого не говорил. Не говорил с такой покорностью, как будто он ничего не мог поделать — ни освободить Шэнь Цинцю, ни закрыть глаза на его проступки. — Я, — начал Лю Цингэ. Юэ-шисюн поднял на него взгляд. Его тёмные глаза казались усталыми. Благородный Глава Секты Цан Цюн, казалось, постарел всего за один разговор с Лордом Шэнь. — Я постараюсь, — запинаясь, начал Лю Цингэ. — Я постараюсь не… сражаться.С ним. — Я знаю, что Лю-шиди всегда старался изо всех сил. Я знаю, что то, в каком положении мы оказались, — это… — голос Юэ Цинъюаня стал тише, словно он глубоко вздохнул, — …результат всех наших благих намерений. Лю Цингэ стало стыдно, хотя он и не был виноват в случившемся. Это был позор Шэнь Цинцю, и он понимал это разумом, но всё равно хотел бы взять Чэн Луань в руку и добраться до корня всех их бед, который, как ему казалось, всегда назывался "Шэнь Цинцю". Лорд Лю переступил с ноги на ногу. Наконец он выдавил из себя: — …я настроил его против себя. По крайней мере, это было правдой. Лю Цингэ разозлился после того, как Шэнь Цинцю повел себя отвратительно, но, с другой стороны, Лорд Шэнь всегда был таким. Выражение лица Юэ Цинъюаня смягчилось, когда он понял, что его уступка была воспринята именно так, как она того и заслуживала. —Пожалуйста, не делай этого больше. Он может быть… чувствительным. Да, так обычно ведут себя избалованные маменькины сынки. А теперь, когда Шэнь Цинцю стал любимчиком Главы, он стал ещё более невыносимым. — Я понял, — сказал Лю Цингэ. Лорд Лю на мгновение замялся. Он хотел встать и уйти. —Хорошо, — промолвил Цингэ, не зная, что ещё сказать, и повернулся, чтобы выйти. — Подожди — Юэ Цинъюань тоже встал, но по его напряжённым плечам и рукам было видно, что он чувствует себя неловко. Казалось, он размышляет, а это, как знал Лю Цингэ, могло занять какое-то время. Юэ Цинъюань часто говорил, как портной, который дважды снимает мерку и один раз шьёт. — Я должен перед тобой извиниться, — сказал Юэ Цинъюань. Если и был на свете человек, который меньше всего нуждался в чьих-либо извинениях, то это был Юэ Цинъюань, который никогда в жизни не обижал других, не попытавшись исправить ситуацию. — За что? — спросил Лю Цингэ. — Не надо, — добавил он. — Надо, — сказал Юэ Цинъюань таким тоном, будто обращался к человеку, у которого недавно обнаружили неизлечимую болезнь. — То, что случилось с мечом… — Всё в порядке, — быстро сказал Лю Цингэ, зная, что сейчас последует, и не желая этого слышать. — Не в порядке, — возразил Юэ Цинъюань. — В конце концов, Лю-шиди не может обнажить меч из-за меня.