Билет в сказку.

Вечер на новом месте оказался неприятно хуже утра и пережитой ночи. Холод от каменных стен и пола пробирал до костей. Белль лежала на жесткой, уже слежавшейся и мятой соломе бесполезно кутаясь в её остатки. Остро не хватало уже любимой принцессиной ночной сорочки, огромной удобной кровати с балдахином ( ничуть не хуже современной ортопедической) и теплого пухового одеяла. И заботы услужливых служанок, чего уж врать. Те всегда норовили исполнить любой каприз, иногда Белль даже не успевала озвучить свою мысль, как расторопные девочки-подростки уже подавали ей требуемое. Придурошный старый тупица, ещё пара дней в таком режиме и вместо принцессы у тебя по замку будет ходить вонючая, голодная и очень злая бомжиха. Слёзы потекли сами собой. От жалости к себе, от того, что зуб на зуб не попадал, от жгучей обиды на неприятную реальность ситуации. Белль свернулась в ещё более съежившийся клубок и тихо скулила в собственные оледенелые коленки. И едва не заорала, подскочив от неожиданности, когда дверь её темницы с грохотом распахнулась. — Ты можешь заткнуться?! — рявкнул Румпельштильцхен с порога. — Твой жалкий вой мешает мне работать! Белль едва стояла, дрожа от холода и обиды. Изнутри медленно поднималась волна злости. — Здесь холодно! — хотелось заорать в ответ ей. — У тебя магии вагон, ты не мог такую мелочь, как отопление наколдовать?! Но она не успела ничего. По замку глухо прокатился лязг и грохот чего-то упавшего и судя по звуку, очень тяжёлого. Глаза Румпельштильцхена вспыхнули. Он мгновенно забыл про её слёзы, так и не начавшуюся склоку, схватил девушку за запястье и потащил за собой. — За мной! Живо! Пролетев как на духу несколько коридоров они ворвались прямо в сокровищу, где очень вовремя застали любопытную картину: Робин Гуд, наглый и тупой, как раз тянул руки к волшебной палочке, небрежно стоящей на подставке. — Стоять! — взвизгнул Румпельштильцхен. Видя, что смысла прятаться нет, вор откинул с лица капюшон, вскинул лук и недолго думая, выстрелил. Стрела вошла прямо в грудь тёмного. Белль даже пискнуть не успела, как Румпельштильцхен не поморщившись, выдернул её и швырнул лучника о ближайшую стену телекинезом. Через три часа, заполненных воплями Робин Гуда и угрозами вперемешку с мольбами, Румпельштильцхен с удовлетворением снял себя первый окровавленный кожаный фартук. — Служанка, — он пружинящей походкой прошёл обратно в темницу и швырнул тяжелую кожу в руки Белль. — Постирай его. Чтобы на завтра блестел. Белль поймала фартук рефлекторно. Увесистая грязная кожа тут же оттянула ей все руки. Она стояла в том же золотом платье. Но теперь, спустя пару дней, оно выглядело жалко: подол серый от пыли, корсет перекошен, золотая вышивка потускнела. У девушки мелко дрожали давно окоченевшие руки. Ноги подкашивались — не от страха, а от банального упадка сил. Она не ела и не пила нормально с момента переезда. Румпельштильцхен уже развернулся, чтобы уйти за дополнительными инструментами для своего нового развлечения, когда услышал глухой звук удара.Он удивлённо обернулся. Фартук валялся на полу, а служанка стояла, опираясь одной рукой на стену, чтобы не упасть. Её лицо было абсолютно белым. — Я не могу, — тихо сказала она. Глаза Тёмного сузились. — Что значит "не могу"? У нас был договор. Ты — служанка... — Служанки едят, — перебила она его слабым голосом. — Служанки спят в тепле. И служанки не ходят в драных бальных платьях, которые весят больше, чем они сами. Она подняла на него глаза. В них не было вызова, только смертельная усталость. — Я упаду в обморок через минуту, Румпельштильцхен. И тогда некому будет стирать твою одежду. Румпельштильцхен замер. Он смотрел на нее и впервые за эти дни видел. Не "приобретение", не "мебель". А живое существо, которое дрожало от холода, голода и усталости в его собственном доме. У неё были синие круги под глазами и такие же губы и руки. Выглядела она очень плохо. Даже для служанки. Внутри него впервые шевельнулось что-то неприятное. Страх. Не перед ней, а перед её хрупкостью. Она выглядела так, будто сейчас сломается. И это было неловко и неправильно. Он чувствовал себя так, словно пнул беззащитного щенка. — Тц, — он раздраженно дернул щекой, скрывая эту неловкость за ворчанием. — Неженка. Принцесса. Не говоря больше ни слова, он щёлкнул пальцами. В углу камеры мгновенно материализовался небольшой камин, в котором тут же взревел огонь. Тепло быстро растеклось по стылой комнате. Второй щелчок. Вместо лежалой соломы комната обзавелась небольшой крепкой кроватью с матрасом, подушкой и одеялом и столиком, заставленным тарелками: мясная похлёбка, несколько ломтей свежего хлеба, сыр , кувшин с травяным отваром, крынка сметаны и несколько яблок. Третий щелчок — и перед камином возникла деревянная лохань, от которой валил пар. Горячая вода. — Ешь, — буркнул он, не глядя на неё. — И мойся. От тебя смердит. Он махнул рукой в сторону и на полу тут же возник массивный железный сундук. — Там различные тряпки. И обувь тоже. Возьми, что понравится. Это, — он брезгливо ткнул пальцем в грязный подол золотого платья, — в топку. Белль смотрела на кровать, еду и воду, как на сокровище. — Спасибо, — выдохнула совершенно искренне она, чуть ли не плача от облегчения, что теперь ей не придётся снова ютиться на холодному полу. Но Румпельштильцхен уже не слушал. Он поспешно, почти бегом направился по лестнице к пленнику. Ему срочно нужно было отвлечься и несчастный Робин был отличным поводом. Эта её глупая благодарность, дрожащий вид, эта пронзительно горькая беспомощность — всё это было слишком... человеческим. Слишком личным и бьющим по той, всё ещё жившей части его сущности. Ему было проще пытать безмозглых воришек, чем смотреть, как чумазая , жалкая девчонка жадно пьет воду. — К утру чтобы выглядела прилично! — крикнул он уже с лестницы, прячась за маской злобного хозяина. — И чай не забудь подать вовремя! И фартуки постирай! Дверь за ним с грохотом захлопнулась. Белль осталась одна. В тепле, с едой и горячей ванной. Она сползла вниз, на четвереньках доползла до столика и набросилась на мясо и хлеб, не думая больше про манеры. Её неудачная попаданческая жизнь наконец налаживалась. ********* На следующий день, ближе к десяти , отмывшись, немного поспав, и поев ещё раз, Белль честно принялась за работу. Перед ней лежали стопкой кожаные фартуки Румпельштильцхена, щедро забрызганный кровью незадачливого лучника. Белль действовала, как ей казалось, умело. Сначала — в ледяную воду, чтобы кровь отмокла. Замочить на пять минут. Потом — в тёплую, с мылом. « Столько времени в никуда, — думала она, остервенело оттирая бурые пятна. — Сейчас бы закинуть это в "Самсунг" на режим "деликатная стирка" и пойти пить кофе. Ненавижу средневековье. Ненавижу тебя Румпельштильцхен. Ненавижу тупицу Робина». Она с трудом выжала последний фартук, повесила его сушиться и прислушалась. В подземелье достаточно громко кричал пленник. Белль пугливо поежилась и на всякий случай ещё раз прополоскала все фартуки. «"Свежевать младенцев" — это была шутка. А вот свежевать воров он, кажется, умеет и любит. Господи, какой же бред. Я сижу в замке местного маньяка, стираю его рабочую одежду после пыток и думаю о том, что если он убьет этого дурака, канон пойдет к чертям, и Реджина никогда не встретит свою в очередной раз несчастную любовь». Когда Румпельштильцхен вышел к ней, вытирая руки, она попыталась изобразить канонное милосердие. — Отпусти его, — попросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Он ведь ничего не успел украсть. Он получил урок. Пожалуйста, прояви милосердие. Румпельштильцхен лишь криво усмехнулся, сверкнув глазами. — Урок усваивается только тогда, когда оставляет шрамы, дорогуша. Милосердие — удел слабых. Завтра я решу, что с ним делать, а сейчас у меня дела. Следи, чтобы он не сбежал. Хотя куда он сбежит в таком состоянии... В ту же минуту, у Белль на глазах Тёмный растворился в облаке магического дыма, оставив её одну. Белль подождала пять минут. Десять. Тишина. Она взяла ключи и пошла в темницу. Там пахло кровью и сыростью. Робин висел на стене, на цепях, и выглядел он жалко. Никакого героического лоска, только сбитое в мясо лицо и хриплое дыхание. При виде Белль он заметно оживился. — Прошу... — прохрипел он. — Помоги мне. Моя жена... Мэриан... она беременна. Она больна. Я всего лишь хотел спасти её... Белль стояла посреди тесной мрачной камеры с ключом в руке. «Твоя несчастная Мэриан. Беременная. Больная. А ты, герой хренов, поперся грабить самого опасного мага в мире. И если бы тебя тут убили, что бы стало с твоей женой? Она бы умерла в родах или от голода, пока ты играл в героя. Почему всегда так? Мужики совершают "подвиги", а женщинам потом разгребать последствия или умирать в одиночестве». Злость снова ядовитым спазмом поднялась к горлу. Больше всего хотелось хорошенько стукнуть идиота. Несколько раз и наорать: «Ты безответственный тупой баран, Робин из Локсли». Но вместо этого она отстегнула кандалы. — Уходи, — сквозь зубы бросила она, когда Робин свалился на пол. — Иди к жене, к Мэриан. И ради бога, найди способ вылечить её, не обворовывая бессмертных психопатов. Обратись там, не знаю, к феям что-ли. Робин смотрел на неё как на святую. — Спасибо... Я никогда не забуду... — Вали уже, — прошипела она одними губами, отворачиваясь. Наконец незадачливый воришка убежал, хромая и спотыкаясь. Белль осталась одна в гулкой тишине замка. Она медленно прошла к своей тихой келье. Села на кровать. Не выдержала и пяти минут, встала и начала наворачивать круги от одной стены к другой. Скоро «дорогой хозяин» вернётся. Она попыталась вспомнить канон: он конечно разозлится, но не убьёт же её. Не должен, кажется. По любому не должен. Иначе как та Белль и дальше с ним была. Он должен сказать, что она ему не нужна, и выгнать, или оставить? Но это была сказка. А здесь, в реальности, она только что выпустила личного пленника Тёмного Мага, которого тот пытал с явным удовольствием. Руки снова задрожали. Не от холода. — Ну давай, — прошептала она пустоте. — Возвращайся. Посмотрим, насколько ты ценишь свой «чистый» фартук и вовремя поданный чай.