Вторая чаша вина

Утро выдалось серым и липким. Туман, пришедший с реки, не рассеялся, а осел на землю тяжелой влагой, превращая утоптанные дорожки лагеря в скользкое месиво. Пахло сыростью, дегтем, которым смазывали оси телег, и резким, бьющим в ноздри запахом конской мочи из ближайших загонов. У входа в павильоны принцев ждала массивная карета. Это было громоздкое сооружение из черного дерева, украшенное позолоченными драконами, которые в тусклом свете казались не величественными, а какими-то чешуйчатыми насекомыми, облепившими лакированные бока. Эйрион уже ждал их. На нем был камзол из шелка такого вызывающего оранжевого цвета, что он казался пятном живого огня на фоне серого неба. Он выглядел свежим, будто и не было вчерашнего пира, только в уголках его губ застыла капризная, нехорошая складка. — Солнце сегодня слишком вульгарно для принцев, — бросил он вместо приветствия, когда Дейрон и Кассандра подошли к экипажу. — Оно слепит и пахнет простонародьем. Мы поедем внутри. Дейрон хотел было возразить, потянулся к своей лошади, которую уже подвел конюх, но Эйрион стальной хваткой вцепился ему в предплечье. Его пальцы в тонких перчатках сжались на локте брата с такой силой, что Дейрон невольно охнул и позволил затащить себя на подножку. Эйрион буквально впихнул его в темное нутро кареты, а затем повернулся к Кассандре. Он не подал ей руки, но сделал властный жест, указывая на дверцу. — Заходи, Лотстон. Твоя пыльная юбка сегодня не должна марать дорогу. Внутри кареты было тесно. Стенки, оббитые тяжелым бархатом, казались чересчур близкими, а воздух — спертым, пахнущим старыми духами и пылью. Дейрон тут же забился в самый дальний угол, стараясь слиться с обивкой. Его глаза бегали по сторонам, он избегал смотреть на брата, а его руки, лежащие на коленях, судорожно сжимали края камзола. Эйрион же уселся нарочито развязно. Он занял почти все сиденье напротив брата, а когда Кассандра опустилась на скамью, он тут же подвинулся. Он сел так, что его обтянутое шелком колено плотно прижалось к ее колену. Кассандра попыталась отодвинуться, но места не было — она уперлась в стенку кареты. Эйрион даже не моргнул. Он не сводил с нее глаз, и в полумраке экипажа его зрачки казались огромными, почти стирающими фиалковый цвет радужки. Карета дернулась и медленно покатилась по неровной дороге. Железные ободья колес глухо стучали по камням, и каждый толчок заставлял Эйриона еще сильнее прижиматься к ней. Он достал из кармана тяжелый золотой перстень с крупным рубином и начал лениво вращать его на пальце, не прерывая зрительного контакта. — Знаешь, Дейрон, — заговорил Эйрион, и его голос в замкнутом пространстве звучал вкрадчиво и тяжело, — я часто думаю о породистых кобылах. Есть те, что рождены для плуга, их удел — грязь и навоз до самой смерти. А есть те, что созданы для шелков и попон из золотой нити. Проблема лишь в том, что иногда такая кобыла попадает в руки конюха, который не знает, как с ней обращаться. Дейрон вжал голову в плечи, уставившись в пол кареты. Кассандра чувствовала, как жар от тела Эйриона передается ей через ткань платья. — Некоторые женщины тоже созданы для шелков, — продолжал Эйрион, и кончик его перстня задел колено Кассандры, когда он сделал небрежный жест. — А не для того, чтобы собирать пыль Харренхолла и подавать вино пьяницам в темных углах. Жаль видеть хороший трофей в грязных руках. Это оскорбляет мой вкус. — Оставь ее, Эйрион, — тихо проговорил Дейрон. Его голос дрожал, он даже не поднял головы. — Она просто помогает мне... она не... — Помогает тебе? — Эйрион перебил его резким, сухим смешком. — Она подменяет тебе хребет, брат. Ты без нее не можешь даже дойти до кареты, не споткнувшись о собственные страхи. Скажи мне, Лотстон, тебе не надоело нянчиться с этой тенью? Ведь ты молода, а в Харренхолле, как я слышал, только камни и вороны. Здесь же, рядом с настоящим пламенем, ты могла бы носить такие камни, от которых ослепли бы все лорды Эшфорда. Он наклонился вперед, нарушая все границы приличия. Его лицо оказалось в нескольких дюймах от лица Кассандры. Она чувствовала запах вина, которое он пил утром, и едкий аромат мускуса. Эйрион намеренно медленно провел перстнем по ее колену, надавливая так, что камень впивался в плоть через ткань. — Твое место не в углу за спиной этого мешка с вином, — прошептал он. — Ты ведь понимаешь, что он — тупик. Он никогда не даст тебе ничего, кроме своих кошмаров. А я… я ценю то, что радует мой глаз. Кассандра сидела неподвижно. Она видела, как Дейрон в углу почти перестал дышать, его лицо стало мертвенно-бледным. Эйрион упивался его беспомощностью и ее молчанием. Для него эта поездка была не просто перемещением на поле — это была демонстрация силы. Он хотел показать, что в этой тесной коробке на колесах он — единственный хозяин. — Я привыкла к пыли, мой принц, — ответила Кассандра холодным, ровным голосом. Она не отвела взгляда, глядя прямо в его расширенные зрачки. — Пыль Харренхолла хотя бы честная. Она не пытается казаться шелком. И руки, которые ее собирают, остаются чистыми, в отличие от тех, кто пытается украсть чужое. Эйрион замер. Его колено на мгновение еще сильнее вдавилось в ее ногу, а пальцы на перстне застыли. В воздухе повисло такое напряжение, что казалось, карета вот-вот вспыхнет. Дейрон издал какой-то жалобный звук, похожий на всхлип, и еще сильнее вжался в угол. Эйрион медленно откинулся на спинку сиденья, но его нога по-прежнему касалась ее ноги. На его губах снова появилась та самая кривая, ядовитая улыбка. — Честная пыль, — повторил он, словно пробуя слова на вкус. — Красиво сказано. Но помни, девка: пыль легко развеять по ветру. А шелк… шелк можно задушить. Нам предстоит долгий день. И я посмотрю, как твоя «честность» поможет тебе, когда пыль на поле смешается с кровью. Он замолчал, продолжая крутить перстень, но теперь его движения стали резкими, злыми. Карета выехала из лагеря на открытое пространство, и шум толпы за стенами стал громче. Дейрон так и не поднял глаз, его трясло мелкой дрожью. Кассандра смотрела в маленькое окно, где сквозь туман проглядывали серые очертания трибун. Она знала, что Эйрион не просто издевается — он пробует ее на вкус, и этот вкус ему нравится всё больше. Его одержимость росла с каждой секундой этой душной поездки, и она понимала: выйти из этой кареты будет лишь началом новой, куда более опасной схватки. Когда дверца наконец распахнулась и яркий, болезненный свет ворвался внутрь, Эйрион первым спрыгнул на землю, даже не взглянув на брата. Он остановился у подножки и протянул руку Кассандре, но сделал это так, что это было похоже не на помощь, а на захват. Она проигнорировала его ладонь и спрыгнула сама, чувствуя, как ноги дрожат от долгого напряжения. Эйрион лишь хмыкнул, поправил свой яркий камзол и зашагал к трибунам, оставляя их в облаке дегтярного дыма и вони. Дейрон выбрался последним. Он едва стоял на ногах, его лицо было мокрым от пота. Он посмотрел на Кассандру с такой невыносимой виной в глазах, что ей на мгновение стало тошно. — Пойдем, — сказала она коротко, хватая его за локоть. — Нам нельзя здесь оставаться. Они двинулись за Эйрионом, чья алая спина маячила впереди, как кровавая метка на сером утре 209 года.     В тесном нутре кареты воздух, казалось, превратился в густой клейстер. Кассандре было физически тошно: близость Эйриона ощущалась как зловоние гнили, прикрытое дорогими благовониями. Каждый толчок колеса о камень впечатывал его колено в её бедро, и этот контакт жег кожу даже через плотную шерсть платья. Эйрион же, упиваясь её неподвижностью, перешел к делу с той ленивой жестокостью, которая была его истинной натурой. — У тебя воротник помялся, Лотстон, — прошептал он. Его голос вибрировал от скрытого возбуждения. — Негоже тени принца выглядеть так, словно она только что вылезла из сена с конюхом. Он протянул руку. Его пальцы, унизанные перстнями, коснулись её шеи. Кожа у него была горячей, почти лихорадочной. Он не просто поправлял ткань — он медленно провел тыльной стороной ладони по её щеке, заставляя её повернуть голову. Кассандру захлестнула волна омерзения, к горлу подкатил ком. — Чистота крови — странная штука, — продолжал Эйрион, игнорируя то, как она окаменела. — Одни рождаются, чтобы сиять, другие — чтобы служить фоном для этого сияния. Ты — фон, но фон качественный. Жаль, что ты тратишь себя на этого… выродка. — Эйрион… прекрати, — голос Дейрона прозвучал жалко, как писк раздавленной мыши. Он попытался выпрямиться, его лицо пошло пятнами, а губы тряслись. — Она под моей защитой. Отец… отец не одобрит… Эйрион даже не повернулся к брату. Он лишь сильнее надавил пальцем на скулу Кассандры, заставляя её смотреть прямо в свои фиалковые глаза, в которых плескалось чистое, незамутненное безумие. — Слышишь это? — Эйрион издевательски кивнул в сторону Дейрона. — Это звук ломающегося хребта. Мой брат пытается защитить тебя, но он не может защитить даже собственный кубок от мух. Смотри на меня, девка. Смотри на того, у кого в жилах течет настоящее пламя, а не эта кислая винная моча. Дейрон вжал голову в плечи, его дыхание стало прерывистым и хриплым. Он выглядел так, будто готов был расплакаться прямо здесь, в этой душной темноте. Эйрион упивался этим зрелищем: он видел перед собой двух сломленных существ и чувствовал себя богом. В этот момент мир вокруг них взорвался. Дверца кареты распахнулась с таким чудовищным грохотом, что дерево треснуло, а позолоченный дракон на панели лишился хвоста. Яркий, безжалостный дневной свет ворвался внутрь, ослепляя. На пороге, заслоняя собой небо, стояла массивная фигура. Мейкар Таргариен выглядел как грозовая туча, готовая обрушить на землю потоки свинца. Его лицо, изборожденное глубокими морщинами суровости, было багровым от ярости. Он не сказал ни слова приветствия. Он не стал ждать объяснений. Его рука, закованная в стальную перчатку, метнулась внутрь кареты, как голова змеи. Он схватил Эйриона за шиворот его расшитого шелкового камзола. Ткань затрещала, пуговицы разлетелись в разные стороны, когда Мейкар одним рывком вытащил сына из экипажа. — Вон! — рявкнул он. Эйрион, не ожидавший такого отпора, вылетел из кареты, не успев даже вскрикнуть. Он тяжело рухнул в грязное месиво под ногами, прямо в конскую мочу и деготь. Его яркие шелка мгновенно пропитались серой жижей. Мейкар стоял над ним, тяжело дыша. Вокруг них мгновенно образовалось кольцо тишины — рыцари, конюхи и слуги замерли, боясь даже вздохнуть. Принц Мейкар не терпел изнеженности, и вид его сыновей, запершихся в душном ящике, привел его в бешенство. — Идиот, — процедил Мейкар, глядя на Эйриона, который пытался подняться, отплевываясь от грязи. — Ты позоришь меня перед Бейлором. Ты позоришь кровь дракона этими девичьими забавами. Таргариены ездят верхом, чтобы люди видели их лица, а не прячутся в лакированных гробах, как дряхлые старухи, боящиеся сквозняка! Эйрион открыл рот, чтобы что-то возразить, но под взглядом отца слова застряли у него в горле. Он выглядел нелепо в своей испачканной роскоши, его ярость мгновенно сменилась обидой капризного ребенка. Мейкар повернулся к карете, где в тени все еще сидели Дейрон и Кассандра. Его взгляд скользнул по сыну — тяжелый, полный разочарования и презрения. — В седло, Дейрон, — приказал Мейкар. Его голос был подобен удару камня о камень. — Сейчас же. Если я увижу тебя в этой повозке еще хоть минуту, я прикажу сжечь её вместе с тобой. Живо! Дейрон, спотыкаясь и бледнея еще сильнее, выскочил из кареты. Он даже не взглянул на Эйриона, который всё еще стоял в грязи. Он бросился к своей лошади с такой скоростью, словно за ним гнались все Иные сразу. Мейкар наконец перевел взгляд на Кассандру. Он не коснулся её, не угрожал делом, но его глаза, холодные и проницательные, пригвоздили её к месту. Он видел её насквозь. Он видел, что именно она стала тем узлом, вокруг которого начали затягиваться петли безумия его сыновей. Ему не нравилось, что какая-то девка из Харренхолла заставляет одного принца дрожать от страха, а другого — терять остатки разума от похоти и злобы. — А ты, — произнес он тише, но от этого его голос стал только опаснее. — Следи за тем, куда ведут твои тени. В этом лагере и так достаточно хаоса без твоих игр. Если я решу, что ты — корень этой гнили, никакая защита Дейрона тебя не спасет. Он резко развернулся на каблуках, отдавая приказ конюхам увести карету прочь. Кони рванули с места, обливая грязью стоящего рядом Эйриона. Мейкар зашагал к своей лошади, его тяжелые шаги вминали дерн в землю. Кассандра вышла на свежий воздух, чувствуя, как легкие наконец наполняются кислородом, пусть и пропитанным запахами лагеря. Она видела, как Эйрион злобно озирается, пытаясь сохранить достоинство в своих испорченных шелках, и как Дейрон, вцепившись в луку седла, пытается унять дрожь в руках. Мир вокруг снова пришел в движение: затрубили рога, загремели доспехи. Но в воздухе осталось висеть тяжелое предчувствие грозы, которую Мейкар лишь временно отодвинул. Она знала, что взгляд старого принца — это предупреждение, которое нельзя игнорировать. Грязь на сапогах Эйриона высохнет, но его одержимость лишь станет острее от этого унижения. А Дейрон… Дейрон снова был один против всех, и только она стояла между ним и окончательным крахом. Копыта лошадей вязли в раскисшей колее, издавая чавкающие звуки. Туман начал редеть, обнажая серые, обветшалые трибуны и пестрые пятна рыцарских шатров, но холодная сырость все еще пробирала до костей. Дейрон ехал справа от Кассандры, судорожно вцепившись в поводья. Его костяшки пальцев были белыми, как обглоданные кости, а взгляд застыл на широкой спине отца, ехавшего впереди. Свежий ветер, пахнущий мокрой травой и дымом костров, немного согнал с его лица ту мертвенную бледность, что была в карете, но дрожь в плечах никуда не делась. Кассандра чувствовала, как к горлу подкатывает горечь. Она все еще ощущала на своей щеке жар ладони Эйриона, тот липкий, тошнотворный след, который не смыть ни водой, ни ветром. В тесноте кареты, среди запаха залежалого бархата и едкого мускуса, которым брызгался принц, ей казалось, что она задыхается под слоем жирного дегтя. Теперь, на открытом воздухе, она наконец могла дышать, но покой не наступил. Она смотрела на прямую, как копье, спину Мейкара. Старый принц ехал на своем тяжелом боевом коне, не оборачиваясь. Кассандра не обманывала себя: Мейкар не спасал ее. Он не вышвырнул Эйриона из кареты ради ее чести или спокойствия Дейрона. Для Мейкара она была не человеком, а соринкой в глазу, досадной помехой, из-за которой его сыновья вели себя как базарные девки, а не как воины. Его вмешательство было лишь актом наведения дисциплины, таким же грубым и механическим, как чистка конюшни. Если завтра эта «соринка» станет причиной еще одного скандала, Мейкар выметет ее из лагеря, не задумываясь. Впереди, чуть в стороне от отца, скакал Эйрион. Его ярко-оранжевый шелк теперь был безнадежно испорчен грязью и конским навозом. Он ехал молча, и эта тишина пугала Кассандру больше, чем его утренние издевки. Она видела, как напряжены его плечи, как он дергает поводья, заставляя коня нервно приседать на задние ноги. Унижение, нанесенное отцом на глазах у слуг и рыцарей, превратило его капризную одержимость в нечто ледяное и целенаправленное. Теперь она была для него не просто трофеем, который можно потрогать хлыстом, — она стала свидетелем его позора. А свидетелей своего позора такие люди, как Эйрион Яркое Пламя, обычно старались либо уничтожить, либо заставить молить о пощаде. — Он меня убьет, — тихо проговорил Дейрон. Его голос был едва слышен из-за топота копыт. — Если не на поле, так в шатре. Отец… отец никогда не прощает слабости. А Эйрион не прощает того, что я видел его в этой грязи. Кассандра повернула к нему голову. Дейрон выглядел так, будто его только что вытащили из ледяной воды. — Тебе нужно перестать смотреть на их спины, — сказала она резко. — Пока ты смотришь им в затылок, ты идешь туда, куда они тебя ведут. — А куда мне еще идти? — Дейрон горько усмехнулся, не отрывая взгляда от Мейкара. — Я принц крови. У меня нет дома, кроме того, который они мне укажут. У меня нет друзей, кроме бутылки, которую они у меня отбирают. И теперь у меня есть ты, Кассандра, но я даже не знаю, доживешь ли ты до заката из-за меня. — Я доживу, — отрезала она. — Я видела, как рушатся стены Харренхолла, Дейрон. Поверь, гнев твоего отца — это просто гром. От грома не умирают, если не стоять под деревом. Они проезжали мимо ряда походных кузниц. Звон молотов о наковальни бил по ушам, разлетаясь искрами в сером мареве утра. Кассандра видела, как Эйрион обернулся в седле. Всего на мгновение. Его лицо было бледным, испачканным темной жижей, но глаза горели тем самым фиалковым пламенем, которое она видела в карете. Он не смотрел на брата. Он смотрел на нее, и в этом взгляде была обещана расплата. Он намеренно медленно провел языком по нижней губе, словно пробуя на вкус ту самую кровь, которую собирался пролить. Дейрон вздрогнул и отвел глаза, начав судорожно поправлять перчатку. — Видишь? — прошептал он. — Он ждет. — Пусть ждет, — ответила Кассандра, хотя ее собственное сердце забилось быстрее. — Ожидание утомляет. Когда он решит ударить, он должен быть уставшим, а мы — нет. Мейкар поднял руку, приказывая остановиться у края турнирного поля. Здесь уже собиралась знать, и гул толпы нарастал, как приближающийся шторм. Запах пота, разогретого металла и дешевого эля стал почти осязаемым. Мейкар спешился, бросив поводья подбежавшему оруженосцу, и тяжелым взглядом окинул сыновей. — Дейрон, за мной в ложу. Будешь сидеть рядом с Бейлором. Если увижу, что ты хоть раз потянулся к вину раньше заката — выпорю лично, на глазах у всего Эшфорда. Эйрион, иди смывай с себя это дерьмо. Ты выглядишь как шут, а не как рыцарь. Эйрион молча поклонился, но в этом поклоне было столько скрытой издевки, что даже Мейкар нахмурился. Принц Яркое Пламя развернулся и зашагал к своим шатрам, на ходу отталкивая попавшегося под руку слугу. Кассандра осталась сидеть в седле, наблюдая, как Дейрон понуро бредет вслед за отцом. Она понимала, что теперь, когда Эйрион остался один со своей злобой, ее положение стало еще более шатким. Но у нее не было выбора. Она поправила волосы, стряхивая с них остатки лагерной пыли, и пришпорила лошадь, направляясь к коновязи у трибун. Мир 209 года не знал жалости к тем, кто стоял на пути у драконов, но она была рождена в тенях Харренхолла, и тени умели прятать тех, кто не боялся темноты. Она спешилась и пошла к трибунам, чувствуя на себе любопытные взгляды рыцарей. Где-то в глубине лагеря Эйрион сейчас переодевался в чистые шелка, и Кассандра знала: каждый новый слой одежды, который он надевает, — это новый слой его одержимости. Она подошла к ложе и заняла свое место позади Дейрона, который уже сидел рядом с Бейлором Сломи Копье. Турнир продолжался, но для нее главной битвой был не звон мечей на арене, а то безмолвное противостояние, которое закручивалось в тугой узел в этом пропитанном влагой и навозом воздухе. Дейрон обернулся и нашел ее глазами. В его взгляде на секунду промелькнуло нечто похожее на решимость, но он тут же отвернулся, услышав очередной приказ отца. Кассандра выпрямилась, положив руку на холодные перила. Она была готова. И если Эйрион хотел пепла, она позаботится о том, чтобы этот пепел был из его собственного костра. ​    Солнце стояло в зените, превращая турнирное поле в раскаленную чашу. Песок, пропитанный конским потом и кровью вчерашних схваток, поднимался в воздух при каждом ударе копыт, создавая в ложе принцев душную, серую дымку. Бейлор Сломи Копье сидел в своем кресле, расслабленно откинувшись назад, его лицо, обычно добродушное, сейчас казалось высеченным из камня. По левую руку от него, как сторожевой пес, застыл Мейкар. Его рука, покоившаяся на эфесе меча, была напряжена так, словно он готов был выхватить сталь по первому знаку. Дейрон сидел между ними, вжавшись в узкое кресло. Его пальцы, лежавшие на коленях, подрагивали, а взгляд был прикован к арене, где два рыцаря сцепились в яростной схватке. Кассандра стояла за его спиной, чувствуя спиной жар, исходящий от Мейкара. Она видела, как по шее Дейрона течет капля пота, медленно прокладывая дорожку в пыли, осевшей на его коже. Бейлор наклонился к племяннику, стараясь говорить так, чтобы его слова тонули в гуле толпы. — Взбодрись, Дейрон. Сегодняшние заезды хороши, и ты ведь сам хотел увидеть это. Ты слишком бледен для человека, у которого в жилах течет кровь драконов. Дейрон вздрогнул, словно к нему прикоснулись раскаленным железом. Он с трудом повернул голову к дяде. — Я… я смотрю, Бейлор. Просто солнце слишком яркое. Оно слепит. — Солнце светит на всех одинаково, — отрезал Мейкар, не оборачиваясь. Его голос был сухим и жестким, как треск ломающегося хвороста. — Если тебя слепит солнце, то ты не рыцарь и не принц. Ты просто больной человек, который зря занимает место в ложе. Бейлор, не трать на него слов. Его место сейчас — в шатре, с вином и снами, а не здесь, среди настоящих мужчин. Дейрон стиснул зубы. Кассандра видела, как желваки заходили на его челюсти. Он молчал, и это молчание было самым горьким из всего, что ей приходилось наблюдать за эти дни. Он хотел ответить, хотел бросить в лицо отцу хоть какое-то слово, но страх, въевшийся в него за годы унижений, перехватил ему горло. Бейлор нахмурился, положив ладонь на плечо племянника. Его прикосновение было мягким, почти отеческим, но Дейрон лишь сильнее сгорбился под этой тяжестью, будто ожидая удара. — Оставь его, Мейкар, — тихо сказал Бейлор, глядя на брата исподлобья. — Ты давишь на него так, что он скоро перестанет дышать. Он человек, а не твоя тренировочная кукла. — Человек должен уметь держать удар, — отрезал Мейкар, наконец повернувшись к Дейрону. Его глаза — стальные, безразличные — прошлись по лицу сына с таким презрением, что Кассандре стало не по себе. — А он умеет только прятаться. Если он не выйдет на поле сегодня, он опозорит наш род окончательно. Даже если ему придется упасть в первой же схватке. Кассандра знала, что Дейрон не смотрит на арену. Он чувствует. Где-то там, в глубине лагеря, Эйрион сейчас наблюдал за ложей. Она почти физически ощущала этот взгляд — тяжелый, настойчивый, проникающий сквозь ряды рыцарей и шум турнира. Эйрион незримо присутствовал здесь, среди них, и его ненависть действовала на Дейрона как удавка. Каждый раз, когда Бейлор пытался заговорить с ним, Дейрон замирал, ожидая, что сейчас, прямо посреди ложи, раздастся насмешливый голос брата. Дейрон сделал глубокий вдох, пытаясь расправить плечи, но это движение выглядело как попытка распрямить сломанную кость. — Я выйду на поле, отец, — проговорил он, и его голос сорвался на высокой ноте, но он тут же выровнял его, прикусив губу. — Я выйду. — Надеюсь на это, — сказал Мейкар, отвернувшись к арене. Кассандра сделала полшага вперед, рискуя нарушить правила ложи. Она видела, как сильно трясутся руки Дейрона. Она осторожно, едва касаясь, положила свою ладонь на его напряженное плечо. Это было короткое, почти незаметное касание, но Дейрон мгновенно отреагировал: его плечи чуть опустились, а дыхание стало менее прерывистым. Бейлор мельком глянул на Кассандру. В его глазах читалось понимание, смешанное с беспокойством. Он видел, что именно она держит Дейрона на плаву, и это открытие пугало его не меньше, чем безумие племянника. — Ты зря стараешься, Лотстон, — прошептал Бейлор так тихо, что услышать могла только она. — Он разбит еще до начала турнира. То, что ты делаешь… это лишь отсрочка того, что должно произойти. Кассандра не ответила. Она не сводила глаз с Дейрона. Сейчас он был для нее всем миром, сжавшимся до размеров этого проклятого кресла и этого проклятого дня. Она видела, как в его взгляде, устремленном на арену, где двое рыцарей сшиблись в оглушительном грохоте ломающихся копий, появилось нечто новое. Не страх, а какое-то безразличие. Он смотрел на кровь и пыль как на нечто, что уже давно стало его частью. Эйрион, где бы он ни был, наверняка улыбался. Он знал, что Дейрон придет на поле, и он знал, что именно там, в кругу рыцарей и оруженосцев, он сможет закончить то, что начал в карете. Кассандра знала, что как только Дейрон спустится на арену, ее власть над его спокойствием закончится. — Я не стараюсь, — ответила она Бейлору, не отрывая руки от плеча принца. — Я просто жду, когда он решит, что больше не хочет быть жертвой. Дейрон не обернулся, но его рука на мгновение накрыла ее ладонь, прижав её сильнее к своей одежде. Это был тихий, отчаянный жест человека, который понимает, что идет на заклание, но принимает это как свою единственную оставшуюся роль. Солнце продолжало палить, пыль продолжала оседать на их одежде, а над ними, в тени ложи, висела давящая тишина, пропитанная ожиданием неизбежной расплаты. На поле рыцари сменились, и герольд объявил следующее имя. Дейрон поднялся. Он выглядел как человек, идущий на эшафот, но, к удивлению Кассандры, его спина оставалась прямой. Он не оглянулся на отца, не посмотрел на дядю. Он просто пошел к лестнице, ведущей вниз, к песку и крови, оставив Кассандру одну в этой ложе, под прицелом взглядов тех, кто так сильно жаждал увидеть, как он сломается в пыли. Она знала, что сейчас начнется самое страшное. Она знала, что Эйрион уже стоит у выхода на поле, сжимая в перчатках рукоять своего копья, и что этот день в две тысячи девятом году от Завоевания станет либо началом новой жизни, либо концом всего, ради чего она была здесь. Она сжала кулаки, чувствуя холод металла своей броши, спрятанной в складках платья, и сделала шаг за ним, не дожидаясь приглашения Мейкара или Бейлора.     Эйрион вернулся на арену, когда солнце стояло уже в самой высокой точке, выжигая цвета из знамен и делая воздух над песком зыбким, как вода. Он сменил оранжевый шелк на доспехи, которые казались выкованными из чистого света. Каждый элемент — нагрудник, наплечники, закрытый шлем — был отполирован до такой степени, что при каждом движении лошади по трибунам пробегали ослепительные зайчики. Смотреть на него было больно: он напоминал не рыцаря, а раскаленное лезвие, занесенное над полем. Толпа затихла. Звон подков о сухую землю казался ударами молота по наковальне. Эйрион не спешил к королевской ложе. Он вел своего вороного жеребца не по прямой, а по широкой дуге, намеренно приближаясь к трибунам там, где сидел Дейрон. Конь под ним танцевал, взрывая копытами песок, но всадник сидел неподвижно, словно вросший в седло. Кассандра стояла за спиной Дейрона, чувствуя на себе этот невидимый, но тяжелый взгляд, пронизывающий даже сталь забрала. Вокруг них стоял гул, рыцари перешептывались, лорды подались вперед, чтобы рассмотреть триумфатора. Эйрион остановил коня прямо перед их ложей. На мгновение повисла тишина, в которой был слышен лишь тяжелый, размеренный вдох животного. Он медленно поднял руку, сжимавшую рукоять длинного турнирного меча. Он не опустил острие перед лордом Эшфордом, не отдал дань уважения принцу Бейлору. Вместо этого он вытянул руку прямо, острие меча указало на ложу, и медленно, с издевательской грацией, описал в воздухе полукруг. Его салют был направлен в ту точку, где за плечом брата стояла Кассандра. Это было сделано демонстративно, медленно, чтобы никто не усомнился, кому предназначен жест. В ложе стало тихо. Мейкар подался вперед, его пальцы вцепились в резные перила с такой силой, что дерево затрещало. Бейлор нахмурился, его взгляд метнулся от брата к Кассандре, затем к Дейрону. Дейрон замер. Его руки, лежавшие на коленях, сжались так, что костяшки побелели. Он не смотрел на Эйриона, он смотрел в песок перед собой, и его лицо превратилось в маску. Кассандра чувствовала, как внутри него что-то надламывается, как тихая ярость, которую она так долго пыталась в нем культивировать, сменяется смертельным холодом. Эйрион не произнес ни слова. Он просто держал меч, пока каждый присутствующий не понял, что этот жест — не дань уважения, а вызов. Это было публичное заявление. Он не просто метил её как свою добычу — он делал это на глазах у всех, превращая Кассандру в центр турнирной интриги. — Смотри, — едва слышно процедил Эйрион, и его голос, усиленный эхом пустой арены, долетел до ложи. Он не уточнил, кому именно адресован приказ, но Дейрон вздрогнул. Эйрион резко развернул жеребца на дыбы, разбрызгивая песок на первых рядах, и поскакал к месту своего следующего поединка. Он больше не оглядывался. Ему не нужно было видеть реакцию — он уже получил то, что хотел: он унизил Дейрона, выставив его неспособным защитить свою спутницу, и заставил весь лагерь обсуждать «девку из Харренхолла» как предмет спора между двумя принцами крови. Кассандра стояла неподвижно. В её ушах все еще звенел этот немой вызов. Она видела, как рыцари за соседними столами переглядываются, как шепчутся дамы, как в глазах лордов появляется нездоровый блеск. Она стала мишенью. Вся их осторожность, все попытки Дейрона просто дожить до вечера — всё это было разбито одним движением стальной руки. Бейлор медленно повернулся к ней. В его глазах больше не было сочувствия, только глухое беспокойство. — Уходи, — тихо сказал он, не глядя на нее. — Если он выиграет этот заезд, а он выиграет, он потребует твоего присутствия у своего шатра. Уходи сейчас, пока турнир не закончился. Дейрон поднял голову. В его глазах, до этого тусклых и пустых, теперь горело холодное, почти безумное пламя. — Нет, — сказал он, и голос его прозвучал неожиданно твердо. — Она останется. Если он хочет играть в игры, то пусть играет со мной. Он встал, расправив плечи, и направился к выходу из ложи, не дожидаясь ответа отца или дяди. Его походка больше не была неуверенной. В этом было что-то пугающее — человек, который понял, что терять ему больше нечего. Кассандра двинулась следом, зная, что внизу, на арене, Эйрион уже ждет их, и что этот день закончится либо его триумфом, либо чем-то, что изменит всё. Она больше не чувствовала себя служанкой. Она была призом в чужой войне, и теперь ей предстояло увидеть, как двое драконов будут делить её, оставляя после себя только гарь.     Под трибунами царил полумрак, густо замешанный на запахах прелой соломы, дешевого вина и конского навоза, который слуги еще не успели вычистить из проходов. Сверху доносился приглушенный гул толпы, лязг дерева о дерево и крики герольдов — турнир продолжался, не обращая внимания на тех, кто пытался укрыться в тени. Кассандра шла вдоль длинного ряда опорных столбов, стараясь держаться ближе к стене. Её ноги гудели от напряжения, а в ушах до сих пор стоял звон после вызывающего салюта Эйриона. Она знала, что за ней следят. Чувствовала это между лопаток — тяжелый, липкий взгляд, который не принадлежал ни Дейрону, ни Эйриону. Из-за угла, заслоняя узкий проход, выступил рыцарь в простых, побитых жизнью доспехах. На его груди не было пышных украшений, только потертая накладка с гербом дома Таргариенов, но в его позе чувствовалась та спокойная, уверенная мощь, которая присуща лишь тем, кто привык исполнять приказы, не задавая вопросов. Это был сир Роланд, один из тех, кого принц Мейкар держал при себе, чтобы решать дела, не требующие лишнего шума и королевского внимания. Его лицо, изборожденное шрамами старых битв, было серым, как пепел под дождем. Рыцарь не стал тратить время на приветствия или любезности. Он остановился в паре шагов, преградив ей путь своей массивной фигурой. Его рука, закованная в стальную перчатку, покоилась на рукояти меча — не угрожающе, но достаточно явно, чтобы напомнить Кассандре, что в этом лагере право сильного превыше любого другого закона. — Лотстон, — сказал он. Его голос звучал ровно, без какой-либо окраски, словно он зачитывал список провизии. — У меня есть слова для тебя от моего принца. Кассандра замерла, стараясь сохранять лицо безучастным. Она знала, что сейчас услышит, и знала, что любое оправдание станет лишь подтверждением её вины в глазах Мейкара. — Я слушаю, сир, — отозвалась она, чувствуя, как в груди холодеет. Рыцарь подался чуть вперед, так что она могла разглядеть каждую щербину на его нагруднике. Его глаза, выцветшие и холодные, смотрели сквозь неё, как будто она была пустотой, а не человеком. — Мой принц не любит беспорядка, — продолжил он, не сводя с неё тяжелого, давящего взгляда. — Его сыновья — это сталь, которой он распоряжается сам. Когда эта сталь начинает звенеть не в такт, это признак того, что в механизме завелась ржавчина. Принц Мейкар передал тебе коротко: если из-за тебя его сыновья прольют кровь друг друга вне рамок этой арены, если их вражда станет чем-то большим, чем просто турнирная грызня, твоя жизнь перестанет иметь хоть какую-то цену. Не будет ни суда, ни разбирательств. Ты просто исчезнешь так же быстро, как исчезает тень на закате. Он выдержал короткую паузу, чтобы слова успели осесть в её сознании, как пыль на сапоги. В тени трибун было душно, и Кассандра вдруг ясно осознала, что этот рыцарь не блефует. Для него, как и для его господина, она была лишь досадной ошибкой, которую проще всего устранить, чтобы механизм заработал как надо. — Ты поняла меня, Лотстон? — добавил он, не дождавшись ответа. — Это не просьба и не совет. Это констатация того, что произойдет, если ты не перестанешь быть яблоком раздора в этом лагере. Принц Мейкар ценит порядок превыше всего. И если для того, чтобы утихомирить своих наследников, ему нужно будет раздавить одну докучливую мышь — поверь, он даже не поморщится. Кассандра кивнула, хотя внутри всё сжималось от предчувствия беды. Она понимала, что это послание — последний звонок. Мейкар не защищает её от Эйриона, он просто предупреждает: если дела пойдут слишком далеко, она станет первой жертвой, которой принесут в жертву стабильность их дома. — Передайте принцу, что я всё поняла, — ответила она. Её голос звучал глухо в этом замкнутом пространстве. Рыцарь кивнул, коротко и сухо, словно отдал честь мертвому. Он развернулся на каблуках и, не сказав больше ни слова, растворился в темноте проходов, оставив её одну в тишине, нарушаемой лишь далеким стуком копыт и криками толпы. Кассандра осталась стоять, вцепившись в холодный камень столба. Её руки мелко дрожали, но она заставила себя расслабить пальцы. Послание было ясным: она не нужна ни одному из Таргариенов. Для Эйриона она — добыча, для Дейрона — спасательный круг, за который он готов утопиться, а для Мейкара — всего лишь мусор, который нужно смахнуть с дороги. Ей не на кого было опереться, кроме самой себя, и она знала: если она допустит, чтобы братья сошлись в смертельной схватке, её дни сочтены. В голове крутилась мысль, что цена её жизни, названная сиром Роландом, была предельно точной. Ломаный грош — это всё, что она стоила в мире, где принцы решали судьбы королевства, не считаясь с тем, сколько жизней будет раздавлено под копытами их коней. Она глубоко вдохнула спертый воздух трибун и вышла обратно к свету, зная, что времени на раздумья больше нет. Впереди был турнир, впереди был Эйрион, и впереди был Дейрон, который всё ещё верил, что сможет выстоять. Кассандра поправила волосы, закрепила воротник и шагнула на яркий свет, готовая встретить свою судьбу, какой бы короткой она ни была.     Шатер встретил её тяжелым, спертым воздухом, в котором отчетливо чувствовался сладковатый, кислый запах дешевого вина. Дейрон сидел на самом краю узкой походной койки, ссутулившись так, будто на его плечах лежали все доспехи королевства. В его руке была плоская металлическая фляга, которую он, должно быть, прятал в складках дорожного плаща. Когда он услышал её шаги, он вздрогнул, и жидкость внутри булькнула — звук, показавшийся Кассандре оглушительным. Он приложился к фляге с той отчаянной жадностью, с какой утопающий хватает глоток воздуха перед тем, как окончательно уйти под воду. Его кадык дернулся, на губах остались капли вина, которые он тут же стер тыльной стороной ладони, даже не заметив, кто вошел. — Ты обещал, — голос Кассандры прозвучал тихо, но в этой тишине он отозвался, как удар кнута. Она остановилась в центре шатра, глядя на него сверху вниз. Дейрон поднял голову. Его глаза были красными, веки припухли, а взгляд метался по углам шатра, не в силах сфокусироваться на ней. В его лице больше не было того проблеска твердости, который он пытался изобразить перед отцом; теперь там была только неприкрытая, животная паника. — Эйрион сказал… — он запнулся, и его рука снова потянулась к горлышку фляги, но дрожь не давала ему пробки. — Он сказал, что придет ночью. Он сказал, что в темноте не будет ни Мейкара, ни Бейлора. Он хочет прийти сюда и… посмотреть, как я буду ползать. Ты не знаешь его, Кассандра. Ты не видела, что он делал с собаками, когда был маленьким. Он не просто убивает. Он заставляет ждать. — И ты решил, что вино поможет тебе встретить его? — она сделала шаг вперед. — Оно помогает мне не чувствовать, как сердце выпрыгивает из груди! — крикнул он, и этот крик тут же перешел в сдавленный хрип. — Когда я пью, мир становится дальше. Страх становится тупым. Я могу хотя бы закрыть глаза, не видя перед собой его ухмылку. Кассандра не стала ждать. Она рванулась вперед, прежде чем он успел снова поднести флягу к губам, и с силой вырвала её из его пальцев. Дейрон дернулся, пытаясь вернуть своё «спасение», но она отступила в сторону, пряча флягу за спину. Его рука так и осталась висеть в воздухе, скрюченная и беспомощная. — Отдай, — прошептал он, и в его голосе было столько унижения, что ей на миг стало не по себе. — Пожалуйста. Ты не понимаешь. Он придет, и я буду стоять перед ним, как дурак, трезвый и трясущийся. Я хочу быть пьяным, когда он начнет. Я хочу, чтобы мне было всё равно. — Если ты будешь пьян, ты даже не сможешь встать, когда он войдет, — отрезала она, чувствуя, как внутри неё закипает холодная ярость. — Ты хочешь, чтобы он увидел тебя в луже собственной мочи? Это то, чего ты добиваешься? Чтобы он потешился тем, как ты опустился еще ниже? — Я уже опустился, — Дейрон уткнулся лицом в ладони, его плечи затряслись от беззвучных рыданий. — Я — позор своего дома. Эйрион прав. Я — мех из-под вина. Кассандра подошла к нему вплотную и с силой дернула за плечо, заставляя его поднять голову. Она смотрела на него не с жалостью, а с той суровой прямотой, которая была единственным способом не дать ему окончательно сгинуть. — Ты не мех, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Ты — принц, который слишком долго позволял другим писать свою историю. Эйрион придет? Пусть приходит. Ты думаешь, он боится тебя, потому что ты принц? Нет. Он боится тебя, потому что внутри у тебя есть что-то, чего нет у него, даже если ты сам об этом забыл. Ты можешь быть трезвым, Дейрон. Ты можешь встретить его так, как подобает человеку, которому есть что терять. — У меня ничего не осталось, — он горько усмехнулся, глядя на свои ладони. — Кроме страха. — Тогда используй его, — Кассандра подошла к кувшину с водой и плеснула ледяной жидкости в чашу. — Страх — это не то, что нужно запивать. Это то, что нужно чувствовать, чтобы не совершить лишних движений. Он придет ночью? Хорошо. Мы будем ждать его. Но мы будем ждать его с открытыми глазами. Она протянула ему чашу с водой. Его рука все еще дрожала, но он взял её, осторожно, словно боясь, что она сейчас разобьется. Он сделал глоток, и вода, холодная и безвкусная, помогла ему немного вернуть ясность. Он сидел, уставившись в пустоту, и Кассандра видела, как медленно, с огромным трудом, к нему возвращается способность мыслить. — Если он придет… — начал он, и в его голосе впервые прозвучало что-то иное, не страх, а затаенная, глухая угроза. — Если он переступит этот порог, я не буду ползать, Кассандра. Я не стану ползать перед ним. — Вот именно, — она отошла к выходу, держа флягу в руке, готовая в любой момент вылить её содержимое в песок. — Он хочет увидеть зверька, забившегося в угол. Покажи ему кого-то другого. Дейрон поднялся. Он был всё еще слаб, всё еще подавлен, но он наконец перестал прятаться за собственными коленями. Он смотрел на полог шатра, который едва шевелился от вечернего ветра, словно ожидая, что в любую минуту сквозь него просочится Эйрион. Кассандра стояла рядом, чувствуя, как в лагере постепенно наступает тишина. Турнирный день закончился, и теперь начиналась самая важная часть их противостояния — долгая, темная ночь в шатре, где один принц ждал возможности уничтожить брата, а другой учился не сдаваться без боя. Она знала, что Эйрион где-то рядом, и его незримое присутствие ощущалось здесь, в полумраке, как лезвие ножа, приставленное к горлу. Но теперь она хотя бы знала, что Дейрон не встретит его в беспамятстве. Это была маленькая победа, но для их выживания она была всем. Она снова вернулась к своему месту, сжимая в руке флягу, и начала ждать, прислушиваясь к каждому звуку, доносящемуся извне. Темнота Эшфорда была густой, и в этой темноте каждый шорох мог быть шагом дракона.