«Анатомия ненависти, или Скальпель в сердце»

Несколько дней после инцидента на парковке превратилась в тихий ужас. Игнат не лез к Веронике открыто — он был не дурак, понимал, что после её отповеди подходить с цветами бесполезно. Но он начал другую игру. Он просто СМОТРЕЛ. На каждой паре, где была Змеева, Игнат сидел в первом ряду и пялился на неё масляным взглядом. Проходил мимо в коридоре — провожал глазами, облизываясь. А однажды Алина заметила, как он фотографирует Веронику телефоном, когда та шла к машине. У Алины закипала кровь. — Он как гиена, — шипела она Веронике. — Ходит кругами и ждет, когда ты ослабеешь. — Алина, не накручивай себя, — успокаивала Вероника, хотя в её голосе тоже чувствовалось напряжение. — Он ничего не сделает. — Он уже делает! — Алина сжимала телефон так, что пластик трещал. — Он на тебя смотрит, как на кусок мяса! Я не могу это терпеть! — И что ты предлагаешь? Убьешь его? Пауза. — Алина, ты молчишь? — Я подумаю, — мрачно ответила Голыч. Вероника не придала значения этим словам. И очень зря. Это случилось в среду вечером. Игнат Соболев, как обычно, торчал на парковке, поджидая Веронику. Он знал её график, знал, когда она заканчивает пары. Белая Ауди была припаркована у выхода, и Игнат прислонился к соседней машине, делая вид, что просто курит и смотрит в телефон. Но Алина знала: он ждет. Она сама ждала. Спряталась за углом, наблюдая, как Вероника выходит из дверей, садится в машину и уезжает. Игнат проводил Ауди взглядом, выкинул сигарету и собрался уходить. — Стоять, — раздалось у него за спиной. Игнат обернулся. Перед ним стояла Алина Голыч — высокая, в черной кофте, кепка надвинута на глаза, но даже в темноте было видно, как горят её карие глаза. — О, Голыч, — усмехнулся он, ничуть не испугавшись. — Опять на стреме? Собачка сторожевая. — Заткнись, — Алина шагнула ближе. — Мы поговорим. — О чем? — Игнат лениво скрестил руки на груди. — О том, как ты облизываешься на преподавательницу? Это уже не смешно, это жалко. Алина сжала кулаки. Внутри всё кипело, но она заставила себя говорить спокойно: — Ты отстанешь от Змеевой. Добровольно. — Или что? — Игнат рассмеялся. — Пожалуешься декану? Расскажешь, как я цветы дарил? Ой, напугала. — Или я сделаю так, что ты сам захочешь отсюда свалить, — тихо сказала Алина. — У тебя есть выбор, Соболев. Уйди красиво. — Слушай, Голыч, — он шагнул к ней, нагло ухмыляясь. — А может, дело не в Змеевой? Может, ты сама на неё запала? Лесбиянка, да? Хочешь профессоршу поиметь? Алина молчала, и это молчание было страшнее любых криков. — Ого, попал в точку, — глаза Игната загорелись. — Так вот оно что! А Змеева знает? Она в курсе, что её студентка по ночам о ней дрочит? Удар пришелся в челюсть. Игнат отлетел к машине, потирая разбитую губу. В глазах мелькнуло удивление, а потом — злоба. — Ах ты сука! — он бросился на Алину. Но Голыч играла в волейбол почти семь лет. Реакция у неё была молниеносная. Она ушла в сторону, подставила подножку, и Игнат растянулся на асфальте. — Лежи, — холодно сказала Алина, наступая кедом ему на спину. — И слушай внимательно. Она наклонилась, схватила его за волосы, приподнимая голову: — Ты больше не подойдешь к Веронике Ильевне. Ты не будешь на неё смотреть. Ты не будешь о ней говорить. Ты вообще забудешь, что она существует. — Пошла ты... — прохрипел Игнат. Алина сильнее дернула за волосы: — Я не договорила. Ты съедешь из универа. Сам. Добровольно. Перевод в другой вуз, академический отпуск, болезнь бабушки — мне плевать. Но чтобы через месяц твоей рожи здесь не было. — А иначе что? — выплюнул Игнат. Алина усмехнулась. Достала телефон, показала ему экран. Там была фотография. Игнат, сидящий в машине с пакетом белого порошка пару месяцев назад. Алина специально сохранила — на всякий случай. Волейбольная команда дружила с разными людьми, и информация иногда приходила полезная. — Это не мое! — дернулся он. — А полиция разберется, — пожала плечами Алина. — Твой папаша, конечно, богатый, но отмазать тебя от хранения? Сомневаюсь. Даже если не посадят — репутация кончена. Из универа вылетишь с волчьим билетом. Игнат побледнел. — Ты... ты не посмеешь. — Я? — Алина улыбнулась своей самой наглой улыбкой. — Я Голыч. Я посмею всё. Ты не знаешь, с кем связался, Соболев. Я с детского дома сама себя делала. Меня такими как ты не напугаешь. Она отпустила его волосы, выпрямилась: — У тебя неделя. Оформишь перевод, скажешь всем, что передумал учиться на хирурга, уедешь к маме в Питер. Исчезнешь. И тогда эту фотку никто не увидит. — А если нет? — зло спросил Игнат, поднимаясь с асфальта. — Тогда, — Алина сделала шаг к нему, и даже в темноте было видно, как горят её глаза, — я сломаю тебе не только челюсть. Я сломаю тебе жизнь. Понял? Игнат смотрел на неё и впервые в жизни почувствовал настоящий страх. Эта девчонка не шутила. За её плечами не было богатых родителей и связей, но было что-то пострашнее — воля, закаленная в борьбе за выживание. — Проваливай, — бросила Алина и пошла прочь, не оборачиваясь. Игнат стоял на парковке, потирая ушибленную спину, и смотрел ей вслед. Через два дня по университету разнеслась новость: Соболев Игнат, звезда курса и местный мажор, забирает документы. Перевод в Питер, семейные обстоятельства. Вероника узнала об этом на кафедре. — Соболев уходит, — удивленно сказала лаборантка. — Представляете? Говорят, его папаша переводит в медицинский в Питере. Странно, посреди семестра. Вероника замерла с ручкой в руке. В голове пронеслось: Алина. Вечером, когда они встретились, Вероника набросилась на неё с порога: — Это ты сделала? Алина сняла кепку, взъерошила волосы и невинно похлопала глазами: — Что сделала? — Не придуривайся! Соболев! Он уезжает! — А, этот, — Алина пожала плечами, проходя в квартиру. — Наверное, понял, что хирургия не его. Подался в стоматологи, говорят, там меньше крови. — Алина! Голыч вздохнула, повернулась к Веронике. Взяла её лицо в ладони, поцеловала в лоб: — Ника, милая. Просто поверь: он больше никогда к тебе не подойдет. Никогда. И никто другой не подойдет, если я об этом узнаю. — Ты его избила? — ахнула Вероника. — Я поговорила по душам, — усмехнулась Алина. — "Мужской" разговор. Очень убедительный. Вероника смотрела на неё и не знала — то ли плакать, то ли смеяться. Эта девчонка, её девчонка, решила проблему, которую она, взрослая женщина, не могла решить неделями. — Ты сумасшедшая, — выдохнула Вероника. — Твоя сумасшедшая, — согласилась Алина и притянула её к себе. — И я тебя никому не отдам. Поняла? — Поняла, — прошептала Вероника, утыкаясь носом в её шею. Той ночью они любили друг друга особенно нежно. Алина целовала каждый сантиметр тела Вероники, словно благодарила за то, что та есть. Вероника гладила её черные волосы, шептала ласковые слова, и впервые за долгое время чувствовала себя в безопасности. — Я люблю тебя, Алина, — сказала Вероника, когда они лежали в темноте, сплетясь ногами. — И я люблю тебя, Ника, — ответила Алина. — И запомни: теперь ты моя. Навсегда. — Навсегда, — эхом отозвалась Вероника. Через месяц пришел официальный приказ: студент Соболев И. отчислен в связи с переводом в другое учебное заведение. В тот день Алина пришла на пару с особо довольной ухмылкой. Вероника, проходя мимо, едва заметно подмигнула. Их тайна осталась нераскрытой. А враг был повержен. Но расслабляться было рано. Угроза миновала, но проблемы только начинались. Ведь любовь — это не только сладкие ночи и победы над врагами. Любовь — это ещё и испытания, которые ждут за углом.