Под маской зверя

Ибо сидел в жёстком пластиковом кресле у реанимационной палаты и бездумно пялился на серые стены и сновавших врачей в белых халатах. Всё вокруг сливалось в одно нечёткое пятно и размывалось из-за застивших глаза слёз. За наглухо закрытой дверью — безмолвная фигура под трубками и проводами. Его мама. Он сжал в дрожащих руках кем-то предупредительно сунутый бумажный стакан с остывшим чаем, даже не замечая этого. Мысли крутились в голове, как сломанная карусель, — одна страшнее другой. «Почему именно она? Почему сейчас? Она же всегда была такой… неуязвимой. Готовила завтраки, смеялась над его шутками, звонила, чтобы просто спросить, поел ли он. А теперь — тишина. Только писк приборов и запах антисептиков». Понимание било наотмашь. «Если бы мы не поругались… Если бы я поехал с ней… Может, успел бы что‑то сделать? Предупредить аварию, закричать, схватить за руку, не дать случиться беде». Но он даже не знал, как всё случилось. Просто звонок: "Авария. Приезжайте". Врачи говорили: "Стабильное состояние". Что это значит? Стабильно — это хорошо или плохо? Почему они не могли сказать прямо? Всё с вашей мамой будет в порядке, например, она скоро очнётся и жизнь вернётся в прежнее русло. Так, как было до вашей ссоры. Неужели так сложно? Ибо всегда знал, что его мама самый настоящий боец. Она – человек, в одиночку справлявшийся с его воспитанием, даже когда ушёл отец, не опустила рук. Она выстояла, несмотря на все осуждения, что родила гибрида, но стала только сильнее. Она всегда говорила: "Мы со всем справимся". Он вспомнил, что она ему сказала, когда он однажды провалил экзамен. "А-Бо, это не конец света, а просто ступенька". А сейчас… Ибо сожалел о том, что даже ведь не успел сказать, как сильно её любит. Всё время откладывал: "Потом, потом, потом…" А теперь „потом“ могло не наступить. Ибо чувствовал себя сейчас как никогда нелепо. Его костюм больше виделся маскарадным, и гибрид думал, что выглядит достаточно глупо. Наверняка врачи считают, что оторвали его от какой-то студенческой разнузданной вечеринки, в то время как близкий человек мучился и страдал. Ибо смотрел на свои руки, сжатые в кулаки, и не замечал ничего вокруг. В голове снова и снова прокручивалась одна мысль: "Мама в коме. Мама в коме…" Он закрыл глаза, и перед ним всплыли картины из детства. Вот он, пятилетний, падает с велосипеда, разбивает коленку — а мама уже рядом, вытирает слёзы, дует на ссадину, шепчет: "Всё пройдёт, мой хороший, всё будет хорошо". Её голос был таким тёплым, таким уверенным, что боль сразу отступала. Вот они идут по парку осенью, он держит её за руку, а она поднимает с земли самый красивый кленовый лист — ярко‑красный, с зубчатыми краями — и говорит: "Смотри, какой волшебный! Он будет напоминать тебе, что даже когда холодно, мир всё равно прекрасен". А в один из вечеров, он не мог решить задачу по математике, злился, готов был расплакаться, а мама села рядом, взяла тетрадь, терпеливо объясняя, шаг за шагом: "Давай разберёмся вместе. Ты всё сможешь". И он верил ей. Всегда верил. В детстве он боялся темноты. Но мама включала ночник и тихо шептала: "Страхи — это просто тени. Они исчезают, если подойти ближе". Но потом всё изменилось. Подростковые бури, желание доказать, что он уже взрослый, споры из‑за мелочей, которые разрастались в настоящие конфликты. Последняя ссора всплыла в памяти особенно ярко: она кричала что‑то резкое, обидное, а он смотрел на неё растерянно, с болью, а потом развернулся и хлопнул дверью. "Неужели ты меня не примешь... таким?" — бросил он тогда. А она лишь тихо ответила: "Когда ты будешь готов принять мою точку зрения... Потому что я не готова принять твою...". Теперь эти слова звучали в его голове как приговор. "Когда ты будешь готов…" А если он уже никогда не успеет сказать ей, что нашёл свое счастье? Убедить её, что Сяо Чжань тот, кто ему нужен в жизни. Он и она. Два человека, ради которых он готов буквально на всё. Что на самом деле мама — один из самых важных людей в его жизни? Что без её поддержки он чувствует себя потерянным, как тогда, в детстве, когда впервые упал с велосипеда... Слеза скатилась по щеке, но Ибо быстро смахнул её, будто стесняясь своей слабости. "Прости меня, — мысленно шептал он, глядя на дверь палаты, за которой лежала мама. — Прости за всё. За то, что не такого сына ты хотела. Только, пожалуйста, очнись. Я так хочу снова взять тебя за руку, как тогда в парке. Я хочу сказать тебе, как сильно я тебя люблю. Пожалуйста…" Тишина больничного коридора давила, но где‑то глубоко внутри него теплилась надежда. Надежда, что она услышит его мысли, почувствует его раскаяние и вернётся. Вернётся, чтобы снова стать его опорой — а он станет для неё опорой в ответ. Ибо встал, подошёл к двери и приложил ладонь к прохладной поверхности. В горле стоял ком, но слёз больше не было — только пустота, которая давила сильнее любого рыдания. «Мама… Я здесь. Я жду. Пожалуйста, очнись». Реанимационное отделение городской больницы вызывало ужас. Полутёмная палата, пронизанная монотонным писком аппаратуры. Холодный свет люминесцентных ламп отражался на металлических поверхностях медицинского оборудования. В центре — кровать, на которой неподвижно лежала мама. Её лицо бледнее мела, под глазами — тёмные круги; в сгибе локтя — капельница, а к груди прикреплены датчики. Рядом — монитор, отслеживающий пульс и давление. Ибо, когда ему позволили, вошёл в палату на негнущихся ногах. Он сжал в руках снятый им пиджак, а его взгляд оказался прикован к матери. Гибрид сделал несколько шагов, останавливаясь на полпути. Дыхание напрочь сбилось. Дёрнув плечами, Ибо подошёл ближе, осторожно беря мамину ладонь — холодную, безжизненную, а после сел на стул у кровати, не отрывая глаз от её лица. - Мама… Это я. Я приехал. Ты слышишь меня? – прошептал Ибо. Он провёл пальцем по её руке, словно пытаясь ощутить тепло. Монитор мерно пищал, отсчитывая удары сердца. Голос дрожал. - Пожалуйста… очнись. Я же не смогу без тебя. Дверь палаты тихо открылась, впуская входящего доктора с планшетом в руке. Мужчина сдержанно поприветствовал его кивком головы, подходя ближе, и поправил съехавшие на нос очки. - Я доктор Чжэн.. Вы сын госпожи Лю Дай? Ибо резко обернулся и встал со стула, кивая. - Да. Как она? Когда она… когда придёт в себя? - Мы делаем всё возможное для этого, – прозвучало достаточно спокойно. - Состояние стабильное, но тяжёлое. Пока рано говорить о прогнозах. - Стабильное — это что значит? – прозвучало нервно. - Значит, что нет ухудшения, как и улучшения, но стоит помнить, что первые дни самые значимые. Каждый час — мониторинг, поддержка жизненно важных функций. Но кома — это не сон. Это борьба. И сейчас главная битва идёт внутри её организма, – мужчина не повышал голоса и Ибо немного успокоился. Он сжал кулаки, пытаясь взять себя в руки. Гибрид сел обратно на стул, пристально смотря на мать. - А если… если она не очнётся? - Такие вопросы — самые сложные, – сделав паузу, доктор Чжэн устало вздохнул. - Но надежда есть всегда. Даже в самых тяжёлых случаях. Ваша мама сильная. И вы тоже должны быть сильным. Для неё. Не хочу вас обнадёживать, но МРТ головного мозга госпожи Лю не выявил серьёзных повреждений. - Как я могу ей помочь? - сглотнул Ибо ком в горле. - Знаете, это конечно не доказано, но... Говорите с ней. Держите за руку. Можете даже включать её любимую музыку, читать книгу, новости, всё что ей нравилось. Некоторые учёные считают, что мозг в коме может реагировать на внешние стимулы. Иногда голос близкого — это нить, за которую человек цепляется. Ибо кивнул, принимая слова врача к сведению и снова беря маму за руку. Доктор Чжэн сделал заметку в планшете, бросая последний взгляд на мониторы. - Я зайду позже. Если что — зовите медсестру, – и вышел, оставляя Ибо одного. - Мама, я здесь. Я не уйду. Только вернись ко мне, ладно? Вспомни, как мы с тобой на море ездили… Ты смеялась, когда я пытался поймать краба, а он цапнул меня за хвост. Помнишь? Давай ещё раз поедем. Только очнись. Пожалуйста.

***

После того, как Ибо ушёл, Сяо Чжань закрылся в своей комнате, попросив вездесущих призраков оставить его в покое. Те хоть и были не согласны с хозяином, но при виде поникшего, вконец расстроенного эльфа сочли за лучшее послушаться. Сяо Чжань сидел в полутёмной комнате, так и не сняв с себя костюма — тишина давила на уши, будто вакуум. Часы на стене отсчитывали секунды с механическим равнодушием. В голове крутились одни и те же фразы, как заевшая пластинка: «Он не вернётся. Он не ответит на мои чувства. Он ушёл». Сяо Чжань переместился к окну, бесцельно водя пальцем по затейливой резьбе на подоконнике. За окном угасал закат, окрашивая небо в багряные и лиловые тона — раньше он восхищался этой красотой, а сейчас она казалась ему насмешкой. В груди ныла тупая боль — с того момента, как Ибо уехал, прошло не больше часа, но замок словно опустел. Ещё утром всё было иначе: звонкий смех гибрида разносился по залам, солнечные блики играли в его тёмных волосах, а взгляд - тёплый, внимательный - всегда находил его среди колонн и гобеленов. «Он вернётся, - шептал себе Сяо Чжань, но голос дрожал. - Обязательно вернётся». Но тут же в голову лезли другие мысли — едкие, безжалостные. Он вспоминал, как ловко и уверенно держался Ибо, как легко находил общий язык с любым, как восхищённо смотрели на него все без исключения. А рядом с ним — он, проклятый эльф с неровной кожей, слишком длинными ушами, покрытый шрамами и неловкий в движениях. Кто он для такого юноши? Бремя? Странная причуда, забавное существо, с которым приятно провести время, пока не появится что‑то серьёзнее? «Зачем ему возвращаться ко мне? — думал Сяо Чжань, сжимая край подоконника так, что побелели пальцы. — У него жизнь, полная возможностей, друзей, света… А я — просто тень в этих стенах. Уродец, который слишком много себе позволил вообразить». Он встал и медленно прошёлся по комнате, останавливаясь перед ненавистным зеркалом в резной раме. Отражение встретило его хмуро: острые черты лица, глаза, в которых застыла тревога, — ничего выдающегося. Ничего, что могло бы удержать такого, как Ибо. «Может, не стоит и ждать? — мысль обожгла, но в ней было что‑то пугающе логичное. — Не тешить себя надеждами, не мучиться, высматривая фигуру на дороге. Отпустить. Просто отпустить — и перестать верить в то, чего никогда не было и не будет». Эльф отвернулся от зеркала и снова подошёл к окну. Небо уже светлело на горизонте, гасли звёзды. Где‑то далеко, за лесами и горами, был Ибо — рядом с мамой, которой нужна его помощь. И, может, это к лучшему. Может, именно сейчас он поймёт, что их пути слишком разные. Но когда Сяо Чжань закрыл глаза, он всё равно увидел улыбку Ибо — ту самую, что была адресована только ему. И сердце, вопреки всем сомнениям, прошептало: «Подожди ещё немного. Просто подожди». Сначала Сяо Чжань убеждал себя, что всё случившееся просто недоразумение. Да, так сложились обстоятельства, и когда всё наладится, они снова будут вместе и тогда он признается. Но тут же мечущиеся мысли выдали иное: «А нужно ли ему это?» Ибо молод, красив, перспективен. Он потрясающий танцор, прожигатель жизни, а кто он сам? Тёмный эльф, запертый в этом замке словно собака, посаженная на привязь. Ему сотни лет, да он же ископаемое и будет тянуть гибрида только на тёмное дно, с которого выбраться не представлялось возможным. Да, сейчас они увлеклись, отдались в руки ослепившей их страсти, но ведь это пройдёт и тогда Ибо непременно пожалеет, что связался с таким как он. Осознает, что рядом не потрясающий красавец, а страшилище, которого будет сторониться, стесняться и бояться выйти с ним в свет. Постепенно реальность пробивалась сквозь воздвигнутую оборону: он действительно ушёл. И пусть причины были серьёзными, пусть… Но эгоистично хотелось, чтобы выбрали его. Сяо Чжань бесцельно бродя по комнате, задел стопку книг — те с шумом упали, заставив его вздрогнуть. Он машинально наклонился, чтобы поднять, но замер. Руки безвольно опустились. Зачем? Кому теперь важно, чтобы книги лежали ровно? Кому важно, чтобы в доме было чисто? Кому важен… он? В груди повисла тяжесть, будто туда залили свинец. Дыхание сбилось, он пытался сделать глубокий вдох, но воздух застрял где‑то посередине. Перед глазами всплывали картинки: яркая задорная улыбка гибрида, его рука в его ладони, их бесконечные разговоры до рассвета и жаркие споры. А теперь — пустота. Холодная, бездонная пустота. «А если он заставлял себя, ради какой-то цели? Если ничего не было по-настоящему?» — мысль ударила, как хлыст. Сяо Чжань сжал кулаки, но не от гнева, а от бессилия. Не было сил даже злиться. Только это тупое, грызущее ощущение, что он больше никому не нужен. Эльф снова подошёл к окну. За стеклом — всё также валил снег, заметая тропинки, а дальше, за стеной леса - равнодушный город. Люди спешили по своим делам, к своим семьям, чтобы вместе встретить Рождество, смеялись, целовались, жили. А он будто выключен из этого потока. Остался за стеклом. Один. «Что дальше?» — спросил он себя. И не нашёл ответа. Только тишина. Только пустота. Только он — и бесконечное «а вдруг…» в голове, которое с каждым часом становилось всё тише, уступая место холодному, безоговорочному «всё кончено».

***

Привидения сгрудились за дверью, прислушиваясь к звукам в спальне хозяина, но уже пару часов к ряду там стояла мёртвая тишина. Это реально пугало. Обычно Сяо Чжань не был так сдержан. Раньше он бы метался в бешенстве, расшвыривал вещи, орал дурниной, в общем вёл себя неадекватно, сейчас же затих, что вызывало опасения. - А если он того? – прошелестел Тощий. - Чего того? – не поняли остальные. - Ну ряды наши пополнит, - предположил призрак и ужаснулся. - Крякнет, типа? - кивок. - Думаешь так сильно убивается по кисе? – хмыкнул Толстый. - А ты что нет? Ты видел с какой перекошенной рожей он ушёл и закрылся? - Так у него репа всегда такая, - пожал плечами Наглый. Тощий вздохнул, полупрозрачно покачиваясь. - Ну так-то да, но всё же... Ну что, братья, ставлю на то, что наш эльф сейчас сидит в углу с книгой и рыдает навзрыд. Рождество же, а ни песни, ни пляски, ни даже чашки чая с мёдом… Наглый вытаращился на него, а сарказм просочился в голосе. - А ты ожидал фейерверка? Он же не гном, чтобы радоваться россыпи самоцветов. Эльфы, они… как бы это сказать… эмоционально сдержанные. Да и песен с нас его хватает. Как вспомню, так вздрогну. - Так может поэтому Ибо и сбежал? – предположил Толстый. - Думаешь от вокала? – кивок. – Так вроде поёт нормально. Хотя, если бы это был не гимн… Хорошо хоть реп не зачитал. Толстяк возмущённо взвился в воздух и недоверчиво фыркнул. - А ещё он вчера, - пожаловался призрак, - три часа смотрел на лист на запястье и шептал: «О, как ты одинок в этом мире…» Я чуть не растаял от тоски! Можно подумать, у него жизнь — как заброшенный колодец. Тощий кивнул, призрачно шурша. - Да-да! А сегодня утром, я видел, как он поставил на подоконник вазу с одним-единственным цветком и сказал: «Ты — моё отражение». Я аж сквозняк от грусти поймал. - Может, ему просто не хватает… ну, хоть какого-то приключения? – скептически пожал плечами Наглый. - Скука! - А киса чем не приключение? – возразил Толстый. – Уж наприключенились они будь здоров. Отдохнёт хоть квазимодушка. - О! А давайте его напугаем! – вдохновился Тощий. – Ну, по‑настоящему, как в старые добрые времена! Выпрыгнем из шкафа с воем, заставим его сердце биться чаще… Может, хоть тогда он оживёт? - Э-э-э… а если он от ужаса превратится в чудовище и сожрёт нас? – с осторожностью покосился на створку двери Толстый. – Или отрастит крылья и улетит? - Так он и так уже… - не преминул напомнить Наглый. Толстый потёр призрачные руки. - Не, не улетит. Я тут подслушал кой-чего. Он кисе заливал: «Мир слишком прекрасен, чтобы бежать от него. Но слишком печален, чтобы смеяться». Вот где глубина! - Пф, Глубина? Это болото! Давайте лучше подкинем ему ещё какого гибрида взамен нашему, ушедшему. Или устроим ему призрачный бал! Мы в костюмах, музыка, свечи… - Призрачный бал… - мечтательно протянул Тощий. - Звучит романтично. А вообще обидно, что когда они там развлекались, нас не позвали. - А я не согласен менять Ибо на ещё одного ушастого. Пожалейте. - А может… может, нам просто посидеть с ним? - внезапно озарило Наглого. - Без воя, без пугалок. Просто… пристроиться на диване и помолчать. Эльфы любят тишину. Вдруг он почувствует, что не один? - Ну… если только призрачно пристроиться, - после паузы, протянул Тощий. - Но если он снова начнёт цитировать какую-нибудь жалостливую херь, я всё-таки взвою. Для атмосферы. - Договорились. Тишина, диван, призрачная поддержка. Но если что — у нас есть план Б: фейерверк из светящихся спор грибов. - Ну и денёк получился… - повздыхал Наглый. - Отставить меланхолию! - рявкнул Толстяк и привидения, согласившись друг с другом, медленно вплыли в спальню, с опаской приближаясь к бесцельно смотрящему в потолок эльфу.

***

Неяркий свет, запах медикаментов, тихие звуки аппаратуры в палате интенсивной терапии, и он сам, неимоверно уставший, разбитый и толком не спавший и не евший, с пробившейся на щеках щетиной, сидел у кровати и неотрывно смотрел на лежащую женщину, подключённую к нескольким приборам. Ибо казалось, что за эти дни он сроднился с креслом и сейчас нервно сжимал в пальцах край одеяла. Мама пришла в себя вечером на вторые сутки, а он так сильно растерялся и не знал с чего начать. За всеми переживаниями Ибо не подготовил речь и теперь сидел и ждал, давая возможность родительнице высказаться первой. Возможно, она так и не простила его, скорее всего, и он с ужасом ждал, когда мама укажет ему на дверь, бескомпромиссно выставив за порог. С тех пор как мама выгнала его из дома, он даже не знал о наличии у неё личной жизни, встречу с тем хмырём он в расчёт не брал, а сейчас отчасти винил себя, что согласился уйти, смирился с тем, что путь домой ему заказан, и не уследил за тем, что происходило в жизни близкого и единственного родного человека.

***

Лю Дай всегда верила в большую любовь. В свои пятьдесят она успела построить карьеру, но личная жизнь оставалась пустым листом — попросту не складывалась, а редкие свидания не перерастали в серьёзные отношения. В памяти всё ещё были свежи воспоминания об отце Ибо, который бросил её беременную одну. Но всё изменилось в один дождливый вечер, когда в кофейню, где она работала над эскизами, вошёл он. Тан Чао был воплощением её идеалов: харизматичный, с ироничной улыбкой; образованный — цитировал умные книжки и разбирался в современном искусстве; внимательный — запоминал мелочи, например, что она пьёт только латте с корицей, и они как-то сразу стали встречаться. Будто в омут с головой нырнули. Их свидания напоминали сцены из романтических фильмов: прогулки по осеннему парку с горячими напитками; ночные разговоры о мечтах и детстве; внезапные сюрпризы — билеты на выставку или букет цветов. Через два месяца Чао переехал к ней. «Это навсегда», — думала женщина, засыпая в его объятиях. Но постепенно картина начала трескаться. Чао стал часто опаздывать к ужину без объяснений. Он якобы пропадал на «деловых встречах», возвращаясь с запахом чужих духов на одежде. Резкие смены настроения сбивали женщину с толку. Сегодня — он нежный и заботливый, завтра — раздражённый, обвиняющий её в излишней навязчивости. Но тайные звонки бесили больше всего. Чао уходил курить на балкон, говорил по телефону шёпотом и стирал приходящие сообщения. Она малодушно списывала это на стресс от работы, пока однажды не нашла в кармане его пиджака пакетик с белым порошком. Женщина устроила грандиозный скандал. Чао, поначалу отрицавший всё, в итоге признался. - Да, я употребляю. Но это не зависимость! Просто способ расслабиться после тяжёлых переговоров! Он клялся, что бросит, умолял её не уходить и не оставлять его. И она, ослеплённая любовью, поверила. Но через неделю Лю Дай застала его с другой женщиной в своей же постели — с той самой, чьи духи чувствовала на его одежде. В тот момент рухнули все её представления о нём: работа тоже оказалась ложью. Лю Дай выяснила, что Чао давно уволен, а деньги на наркотики исправно брал из её сбережений. Помимо прочего, Чао вёл двойную жизнь. У него было минимум три любовницы, о которых она даже не подозревала. И вишенка на торте - наркотическая зависимость. Порошок в пиджаке был лишь вершиной айсберга — в ванной нашлись шприцы. Женщина выгнала его в тот же день, но первое время после его ухода было сущим адом: бессонница и панические атаки; навязчивые мысли: «А вдруг он изменится?», стыд за то, что не заметила правду раньше. Всё чаще ей хотелось переступить через себя и позвонить своему сыну, чтобы нажаловаться, попросить поддержки и внимания, которых не хватало, но она всё время останавливала себя от этого порыва. Женщина не могла принять своего ребёнка и её душила обида на Ибо, на судьбу, сделавшую собственного сына в её глазах изгоем, больным психически. Да где это видано, чтобы мужчина предпочитал мужчин? Всё навалилось одномоментно. Звонок Чао застал её внезапно. Тот умолял его простить, клялся и божился, что исправится, заверял её в любви и в том, что отправится на лечение от зависимости. И она опять поверила. Да, была дурой, но что поделать. Как оказалось, это едва не стоило ей жизни. Поздним вечером, когда городские улицы уже опустели, а фонари заливали асфальт тусклым жёлтым светом, по загородной трассе мчалась легковушка. За рулём сидел Чао, слишком нервный и казавшийся пьяным, но он не употребил ни капли. Несмотря на явные признаки, Лю Дай знала, что тот не пил, и сейчас с подозрением поглядывала на уверяющего её любовника, что он в силах довезти их до дома, отвергнув предложение возлюбленной вызвать такси. Женщина нервничала, неоднократно просила его остановиться и передохнуть, но тот лишь отмахивался: "Да всё нормально, я в порядке!" Дорога была мокрой после недавнего дождя. На одном из поворотов Чао, не справившись с управлением из‑за замедленной реакции, резко вывернул руль. Машина заскользила, вышла на встречную полосу и врезалась в бетонное ограждение. Удар был сильным: автомобиль развернуло на сто восемьдесят градусов, а затем он скатился в кювет в просвете ограды. Прибывшие на место аварии скорая и полиция, скрутили горе водителя, который отделался лёгким испугом, а вот сама женщина пострадала достаточно сильно. Перелом ключицы, сотрясение мозга и множественные ушибы. Её срочно доставили в реанимацию. Врачи говорили, что ей повезло — если бы не сработавшие подушки безопасности, последствия могли быть куда страшнее.

***

Ибо, узнав историю, лишь сжимал кулаки и зубы, чтобы не начать вопить от ярости. Ему отчаянно хотелось найти этого утырка и выбить ему все зубы, а может и мозги в придачу. Все обиды моментально стёрлись из памяти, ведь эти три дня он не находил себе места от переживаний за маму. Та, стоило ей очнуться, подарила ему робкую, виноватую улыбку, словно тоже позабыв случившееся. Ибо сидел тихо, глядя в пол. - Мам… Я знаю, что ты не хочешь меня слушать. И я… я тоже не слушал тебя. Это было неправильно. - Ты всегда такой упрямый. Как маленький — если решил, что прав, хоть кол на голове теши, – слабо улыбнулась женщина, говоря с теплотой. Ибо поднял воспалённые от недосыпа глаза, а в голосе задрожало раскаяние. - Да, упрямый. И глупый. Если бы я тогда не ушёл, а остался с тобой… Если бы просто выслушал и… Лю Дай попыталась приподняться, но поморщилась от боли. Ибо тут же подался вперёд, поддерживая её. - Тише, не волнуйся. Всё уже случилось. Главное — ты здесь. И ты жива, – он взял её руку, осторожно, будто она могла сломаться. - Я боялся, что не успею. Что ты… что мы так и останемся в этой глупой ссоре. - Глупой — это точно, – она сжала его пальцы, слабо улыбнувшись. – Ибо, послушай, малыш, – уши гибрида поджались. Он готов был к тому, что его снова начнут распекать, но от услышанного удивился, – я поступила отвратительно с тобой. Ты мой сын и я безумно тебя люблю. Что я за мать, которая не принимает твой выбор. Это твоя жизнь и ты вправе распоряжаться ею как тебе хочется, любить того, кого хочется, а мне лишь остаётся принять и поддержать… Мне очень стыдно, милый… - Уже всё в прошлом, - прошелестел Ибо. - Мам, я так испугался, когда узнал про аварию. - И я испугалась. Не за себя — за тебя, – она погладила его по руке. - Представь, что было бы, если бы мы так и не поговорили? - Больше такого не будет. Прости меня. За всё. За крики, за то, что не звонил, за то, что… - Хватит, – мягко перебила его женщина. - Прости и ты меня. Я тоже могла быть мягче. Просто… - она тяжело вздохнула, - когда ты взрослый, всё равно хочется тебя защищать. Уберечь от ошибок. - Я знаю. И, наверное, всегда буду твоим ребёнком, да? - Навсегда. Даже если тебе будет семьдесят, – рассмеялась Лю Дай. - Я люблю тебя, мам, – прошептал Ибо. - И я тебя, сынок. Теперь тебе нужно поспать. Ты выглядишь уставшим.

***

Раннее утро выдалось на удивление ясным. Морозный воздух обжигал лёгкие, а под ногами звонко похрустывал свежий снег, будто рассыпанные стеклянные бусины. Солнце только-только поднялось над крышами домов — низкое, но яркое, оно разливало по белому покрову розовато‑золотистые блики. Лучи скользили по обледеневшим веткам деревьев, превращая их в хрупкие хрустальные скульптуры. Ибо шёл к больнице быстрым шагом, но усталость давала о себе знать: веки казались тяжёлыми после бессонных ночей, плечи ныли, а в висках глухо пульсировала боль. Только лишь чтобы взбодриться, он выбрался на прогулку, да и купить, наконец таки, нормального кофе, а не ту бурду с автомата, которую хлестал почти постоянно. Он несколько дней толком не спал, а если его и вырубало на жёсткой и неудобной кушетке, тело нещадно ломало и гудело от неудобной позы, затекая до острой боли. Каждая мышца напоминала о накопившейся усталости. Но внутри, вопреки физическому истощению, теплилось что‑то тёплое — робкое, но настойчивое чувство надежды. У входа в больницу он на мгновение остановился, чтобы перевести дух. Вдохнул морозный воздух полной грудью — тот обжёг горло, но одновременно будто встряхнул, придал сил. Комната в больнице была светлой — утреннее солнце пробивалось сквозь лёгкие шторы, ложась на пол тёплыми квадратами. Мама лежала на койке, чуть приподнявшись на подушках. Её лицо, ещё бледное после болезни, озарилось мягкой улыбкой, когда Ибо вошёл и осторожно присел на стул рядом. - Доброе утро, - тихо сказал гибрид, и голос его чуть дрогнул. Лю Дай повернулась к нему, и в её взгляде он увидел то, чего так ждал все эти дни: не просто благодарность за заботу, а настоящую, живую надежду. Она протянула руку, и он сжал её осторожно - пальцы уже не были такими ледяными, как раньше. В этот момент усталость отступила на задний план. Остался только этот миг: морозное солнце за окном, слабая, но искренняя улыбка мамы и ощущение, что самое страшное позади. Ибо глубоко вдохнул и улыбнулся в ответ — впервые за долгое время по‑настоящему свободно. После продолжительного молчания, наполненного невысказанными словами и взаимным прощением, мама осторожно коснулась его руки. - Ибо, милый, - тихо начала она, - расскажи мне о нём. О том, кто сделал тебя таким… сияющим. Я давно не видела в твоих глазах такого света. Ибо на мгновение замер, а потом его губы тронула улыбка - тёплая, почти детская, полная искренней радости. - Он… он потрясающий, мам, - и в его голосе звучало восхищение. - Ты бы его видела: он удивительный, начитанный, весёлый, правда бывает взрывным, но... Лю Дай внимательно слушала, не перебивая, лишь слегка сжала его руку, поощряя продолжать. - Мы познакомились, когда я пришёл устраиваться к нему на работу, - увлечённо рассказывал Ибо. - Он, конечно, поначалу встретил меня в штыки. Дурачок, что сказать, - чуть покраснел ушами гибрид. Он замолчал на миг, вспоминая, а затем его голос зазвучал ещё теплее. - Мам, я счастлив. По-настоящему счастлив. Я никогда не думал, что можно так любить - так легко, так естественно. С ним всё становится ярче: даже обычный день превращается в приключение, а печаль рассеивается, стоит ему только улыбнуться. Я чувствую, что нашёл то, что искал всю жизнь. Мама слушала, и на её глазах выступили слёзы - не от грусти, а от радости за сына. Она глубоко вздохнула, улыбнулась и тихо произнесла. - Я так рада, А-Бо. Вижу, что он делает тебя счастливым - а это самое главное. Расскажи ещё что‑нибудь… И Ибо, воодушевлённый её поддержкой, продолжил делиться историями — о том, как они вместе украшали дом к Рождеству, читали книги в библиотеке, о его смехе и очаровательных ямочках, появляющихся вместе с улыбкой. А Лю Дай слушала, и сердце её наполнялось покоем: её сын был счастлив, и это было самое важное.

***

Когда жизни мамы больше не угрожала никакая опасность, и её пообещали выписать через пару-тройку дней, Ибо решил, что у него осталось ещё одно незаконченное дельце. Сил и времени вспоминать об оставленном в замке эльфе у него не было, но сейчас ему зверски хотелось вернуться, расцеловать Сяо Чжаня и заверить того в своей любви. Себе он давно признался в чувствах к эльфу, дело оставалось за малым - признаться ему. Первым делом, перед тем как вернуться в замок, Ибо поехал к себе домой. Он открыл дверь — и тишину разорвал скрип старых петель, знакомый до боли. Квартира встретила его безмолвием, словно затаив дыхание. Несколько месяцев отсутствия оставили здесь свой след: воздух стоял неподвижный, пропитанный запахом родных до боли вещей. Ибо переступил порог, оставив за спиной гул улицы. Ботинки глухо стукнули о паркет, и этот звук разнёсся по комнатам, будто пробуждая спящие тени прошлого. Свет из окна упал на стену, высветив очертания старых фотографий в рамках — лица, улыбки, моменты, застывшие во времени. Ибо медленно прошёл вглубь квартиры. Каждая деталь кричала о знакомости: потёртый диван в гостиной, на котором он провёл сотни вечеров; книжная полка, забитая томами, прочитанными ещё в школе; кухонный стол, помнящий десятки семейных обедов и ночных разговоров с мамой. Он остановился у окна. За стеклом кипела вечерняя жизнь — машины, люди, шум города. А здесь, внутри, время будто остановилось. Пылинки танцевали в закатных лучах, словно пытаясь заполнить пустоту, образовавшуюся за эти месяцы, что он отсутствовал. В спальне всё оставалось на своих местах: кровать с покрывалом, которое мама купила ему ещё в детстве; тумбочка со стоящей на ней фотографией их с мамой, когда они ходили в зоопарк, полка с его детскими рисунками, бережно сохранёнными. Он провёл рукой по поверхности письменного стола. Пальцы оставили след на тонком слое пыли. В груди что‑то сжалось — смесь ностальгии, тоски и странного облегчения. Это был его дом. Место, где каждый угол хранил историю, где каждая царапина на мебели была частью его жизни. Он опустился на диван, закрыл глаза и глубоко вдохнул. Запах старого дерева, пыли и чего‑то неуловимо родного окутал его, словно одеяло. Здесь всё было знакомо до мельчайших деталей — каждая трещина на стене, каждый скрип половицы. Это было место, где он вырос, где научился мечтать и где теперь, вернувшись, почувствовал, как прошлое обнимает его, словно старый друг. Тишина больше не казалась пугающей. Она стала частью этого места, частью его самого. Он дома. Ибо не заметил, как уснул, а когда проснулся, за окном брезжил рассвет. Гибрид потянулся, широко зевнул и кряхтя поднялся, на ходу стаскивая пропахшую потом одежду. Он встал под горячие струи воды, тщательно растирая мочалкой душистую пену по телу. Только помывшись и приведя себя в порядок, он позволил себе выпить кофе, и засобирался туда, куда звало его сердце. Туда, где был ещё один его дом и любимый человек в придачу.

***

Полупрозрачные занавеси из паучьего шёлка колыхались от лёгкого дуновения ветра, проникавшего сквозь арочные окна. Сяо Чжань медленно шёл по галерее, где стены были украшены фресками, изображавшими битвы и празднества давно минувших эпох. Его шаги, обычно лёгкие и грациозные, теперь звучали приглушённо, словно каждое движение отнимало у него силы. Он остановился у высокого зеркала в раме из резного серебра. В отражении — бледное лицо с заострившимися чертами, глаза, хоть и были блёклыми, теперь потухли окончательно. «Он не вернётся. Три дня прошло, а от него ни слуху, ни духу», — прошептал эльф, и эхо его голоса растворилось в пустоте. Сяо Чжань направился в библиотеку. Полки уходящие ввысь, были заполнены книгами, чьи страницы шептались от прикосновения ветра. Он опустился в кресло у окна, за которым расстилалось поле, а дальше лес, окутанный серебристой дымкой. В памяти всплывали образы: его смех, странный на первый взгляд, но так сильно любимый, его взгляд, в котором отражались все звёзды мира. Серёжка блестевшая в чёрном ухе, и как он смешно, но в то же время трогательно прижимал пантерьи уши к своей макушке. Мягкий сильный хвост обнимающий его по ночам или скользящий по его голой коже. Но теперь это было лишь воспоминание — Ибо ушёл, унесённый ветром судьбы. Сяо Чжань взял в руки старый том, переплетённый в кожу, украшенный рунами. Страницы были исписаны его любимыми стихами. Каждое слово — капля боли, каждая строка — крик души. Всё напоминало о нём. Он перелистывал их, и слёзы, прозрачные, как роса, падали на пергамент, размывая чернила. - Он что… - вытаращились призраки, – плачет? - Похоже на то, - прошептал Тощий, – я готов найти кису и за шкирку притащить его обратно, чтобы квазимода не страдал. Скучно же стало, просто жуть. Даже издеваться неохота. - Нехило его так вляпало, - протянул Наглый. - Любовь, все дела, – покивал Толстяк, попутно набивая брюхо. - Ну что ты-то хоть понимаешь? - А может ему просто дубинки не хватает? - предположил Толстяк. - А не самого Ибо в целом. Так вот, когда мы смотрели порно, я видел в рекламе один сайт, так там этих дубинок сколько хочешь, и побольше чем у кисы были. - Идиот, - прошипел Наглый, - это другое. - А вот и не-а. - Живого ничто не заменит, - настаивал Наглый. - Что запал, да? - запальчиво выкрикнул Толстяк. - На кого? - Я так полагаю, он дубинку имеет ввиду, - вклинился в спор Тощий. - С дубу рухнул? - возмутился Наглый. - Не-а, я с моста сиганул, - выдал Толстяк. - Это риторический вопрос, - буркнул призрак. За окном луна поднялась над лесом, заливая замок холодным светом. Сяо Чжань закрыл книгу и поднялся. Он подошёл к окну, глядя на звёзды. «Если бы ты знал, как я скучаю по тебе», — произнёс он, и ветер унёс его слова в ночь. В тишине замка лишь шёпот страниц и биение его сердца напоминали о том, что жизнь ещё теплится в этих стенах. Но для Сяо Чжаня время остановилось — он жил лишь воспоминаниями о нём, и каждый новый день был лишь тенью прошлого.

***

Ибо, выйдя на остановке и поправив лямку рюкзака на плече, дальше направился пешком. Лунный свет едва пробивался сквозь густые кроны заснеженных елей и сосен, рисуя на сугробах причудливые узоры теней. Ибо шёл быстро, но осторожно — под пушистым покровом снега могли скрываться корни или обледенелые камни. Его дыхание вырывалось белыми облачками пара, а следы тут же заметал лёгкий позёмный ветер. Скрип снега под сапогами казался оглушительно громким в ночной тишине. Где‑то вдалеке завыл волк, и Ибо невольно ускорил шаг. Холод пробирал до костей, но он не замечал его — гибрид бежал сквозь зимний лес, проламываясь сквозь сугробы и огибая искривлённые стволы деревьев. Каждая секунда была на счету. Луна, словно бледный фонарь, освещала ему путь, отбрасывая длинные тени, которые, казалось, тянулись к нему, пытаясь задержать. Ветви, отягощённые снегом, то и дело хлестали по лицу, но он упрямо продвигался вперёд. Где‑то позади послышался треск — будто кто‑то ломился сквозь чащу. Ибо стиснул зубы и побежал быстрее. Он двигался по едва заметной тропе, сжимая в руке телефон с включённым на нём фонариком. Где‑то вдали ухала сова, а листва шелестела, будто перешёптывалась с ветром. Он уже пожалел, что решил срезать путь через этот лес. Тропа, ещё днём казавшаяся знакомой, теперь словно извивалась, уводя его всё глубже в чащу. Деревья смыкались над головой, превращая небо в лоскутное одеяло из тёмно‑синих и фиолетовых оттенков. - Дебил, - шипел Ибо себе под нос в очередной раз споткнувшись, – нет бы такси взять. Вдруг фонарик моргнул. Ибо остановился, постучал по корпусу и нервно дёрнул ушами. Свет дрогнул, а затем погас вовсе. Тишина обрушилась на него — даже птицы умолкли. Только шёпот листвы остался, но теперь он звучал… иначе. Словно складываясь в слова. - Кто здесь? - голос Ибо прозвучал слишком громко в этой вязкой тишине. Ответа не последовало. Но краем глаза он уловил движение: между стволами скользили тени — не звери, не люди. Высокие, стройные фигуры с острыми очертаниями, будто вырезанные из лунного света. Эльфы. Они появились со всех сторон, бесшумно, как туман. Их кожа отливала перламутром в сумраке, глаза светились холодным зелёным огнём. Один из них — с длинными серебряными волосами — шагнул вперёд. Его голос прозвучал прямо в голове гибрида, не нуждаясь в словах. «Ты зашёл туда, куда не следовало. Теперь ты наш.» Ибо рванулся назад, но чьи‑то руки — холодные, сильные — схватили его за плечи. Он попытался крикнуть, но звук утонул в странном гуле, будто лес сам поглощал его. Эльфы окружили его, их пальцы с длинными ногтями касались его одежды, словно изучали добычу. - Отпустите! - Ибо дёрнулся, но хватка лишь усилилась. Серебряный эльф поднял руку. В его ладони вспыхнул шар бледно‑голубого света, и в тот же миг земля под ногами Ибо разверзлась. Он упал в пропасть, но не ударился — его несли воздушные потоки, закружившие тело в вихре из листьев и звёздной пыли. Когда он наконец коснулся твёрдой поверхности, вокруг сгустилась тьма. Лишь далёкие факелы мерцали в каменном коридоре, вырубленном в недрах земли. Эльфы подвели его к железной двери с рунами, светящимися ядовитым зелёным. Дверь распахнулась, и гибрида втолкнули внутрь. Только затравленно осмотревшись, Ибо с ужасом понял куда попал. Темница. Самая что ни на есть настоящая. Каменные стены, покрытые мхом и древними надписями, отражали тусклый свет. В углу стояла чаша с водой, а напротив — решётка, за которой виднелся ещё один туннель, уходящий в бесконечность. Ибо бросился к двери, ударил в неё кулаками, но металл отозвался глухим звоном, будто смеясь над его жалкими попытками. За спиной послышался шелест. Он обернулся: эльфы стояли в проходе, их силуэты растворялись в тени. Серебряный поднял руку, и руны на стенах вспыхнули ярче, выжигая в воздухе слова, которые гибрид не мог прочесть, но чувствовал — это был приговор. - Вы не можете меня здесь оставить! - его голос дрогнул. Эльф мрачно улыбнулся — холодно, без тени сочувствия. "Можем. И оставим. Ты станешь частью леса, и подземелья…" Дверь захлопнулась. Последний отблеск эльфийских глаз исчез, и Ибо остался один — в царстве камня, тишины и далёкого шёпота, который теперь звучал не в лесу, а внутри него.

***

Сумеречный свет окутывал замок, словно искрящийся бархатный плащ. В высокой башне, где стены были увиты мхом, стоял эльф, и пытливо всматривался во тьму. Его тонкие пальцы нервно сжимали край чёрной накидки, а взгляд неотрывно скользил по извилистой тропе, ведущей к замку. - Он должен был вернуться ещё три дня назад, - прошептал Сяо Чжань в никуда, и в его голосе звучала неподдельная тревога. - Что‑то случилось… Номера телефона он так и не удосужился спросить, искренне считая, что Ибо никуда от него не денется, а эти три недотёпы потеряли контакты Ибо. Но сердце ныло от тревоги, а он привык доверять своему чутью. Ещё три дня назад, когда в университете возобновились занятия, Сяо Чжань отослал привидений разузнать о гибриде, но когда те вернулись и сообщили, что тот так и не появился, он впал в отчаяние. Точно что-то стряслось. Ибо хоть и был местами взбалмошным, но точно не безответственным. Даже работая в замке, тот старался не пропускать учёбу.

***

В воздухе сгустился туман — из него материализовались три фигуры. Их очертания были размыты, а глаза светились тусклым светом. - Он должен быть здесь, - прошептал Наглый, и от нервов его голос звучал как скрежет металла по стеклу. Привидения проплыли сквозь двери библиотеки, решив начать с неё. Полки с книгами задрожали, а тома сами собой попадали на пол. Они испуганно заозирались, но кроме прилежных студентов, склонённых над писаниной и не отреагировавших на звук, не нашли кису. Призраки, расстроено повздыхав, заскользили по этажам, заглядывая во все кабинеты, а потом и спортзал. Наконец, облетев весь учебный корпус несколько раз, троица зависла в столовой над дружками гибрида, прислушиваясь к их разговору. - Может он заболел? – предположил Юн. - Ага, а чего не сказал? – Джиан качнул головой. – Это на него не похоже. Да и преподы не в курсе. - Странно всё это, - распереживался Юн, - похоже, что-то случилось... - Так а я о чём. – Джиан задумчиво покрутил головой по сторонам, а после низко склонился и прошептал, – слушай, давай-ка если Ибо завтра не появится, рванём в тот замок, где он пашет на дядю. А то что-то уж очень подозрительно он вёл себя в последнее время. - Хорошая мысль, - поддержал его друг. - Хуёвая, - крякнул Наглый, потирая подбородок. - Ещё не хватало, да наш квазимода взбеленится, если эти заявятся к нему на порог. - Надо отвадить. - Да погоди ты… - Тощий что-то там обмозговал, а постом поднял на товарищей взгляд, - а может оно и к лучшему? - Что? Нервный срыв хозяина, что ли? - Да не-е-е, – отмахнулся тот, – хоть немного расшевелят нашего болезного от любовной хандры. - Оно нам надо? – деловито поинтересовался Толстый, присмотрев жирного паука, лениво ползшего по своим делам. - В душе не ведаю, - отозвался Наглый, – но если Сяо Чжань и дальше будет разводить эту сырость, я взвою. И так уже от тоски готов скопытиться. - Так ты ж.. - Я помню, - буркнул Наглый. В итоге они вернулись в замок ни с чем. Впору было бить тревогу, ведь их котик бесследно пропал, будто и не существовало его вовсе. - А может привиделось? – протянул Тощий. - Хм, коллективный психоз, что ли? - А, ну да, - стушевался Тощак. - Ладно если бы только квазимода его видел. Ему можно, там давно шарики за ролики, но мы-то, привидения, в своём уме. - Ой ли, - посомневался Толстяк, за что и огрёб.

***

В глубине же подземелья, куда не добирался ни единый луч солнца, не ведая о том, что по поводу его отсутствия переполошились все кому не лень, в каменной темнице сидел Ибо. Толстые железные прутья решётки отгораживали его от внешнего мира. В воздухе висел тяжёлый запах сырости и плесени, смешанный с едва уловимым звериным духом. Тусклый свет одинокой масляной лампы, подвешенной на ржавом крюке, дрожал и мерцал, рисуя на стенах причудливые тени. Он расположился в дальнем углу камеры, где земляной пол был покрыт тонким слоем соломы и обрывками старой ткани. Его тело давно затекло и замёрзло, уши заострены и подвижны, улавливая малейший шорох, глаза устало прикрыты, а чёрные волосы спутанными прядями местами перемежались с пучками застрявшей в них соломы. Ибо сидел, подтянув колени к груди, обхватив их руками. Хвост, сильный и гибкий, медленно покачивался из стороны в сторону, выдавая внутреннее напряжение. Время от времени Ибо приподнимал голову, принюхиваясь, улавливая незнакомые запахи подземелья. В тишине раздавался отдалённый звук капель, падающих с потолка где‑то в недрах длинного коридора. Гибрид слегка вздрогнул. Он прислушался, затем медленно поднялся на ноги, бесшумно приближаясь к решётке. В его движениях — настороженность дикого зверя и осознанность разумного существа. За пределами камеры — лишь мрак и молчание. Он провёл кончиками пальцев по холодным прутьям, а затем тихо рыкнул, этот звук вибрировал где‑то глубоко в груди. В этом рыке была не только угроза, но и отчаяние, а ещё неукротимая воля к свободе. Он не понимал, кто похитил его, а главное за что, но собирался непременно это выяснить.