Право на существование

      Утро в Токийском техникуме начиналось рано. Слишком рано, если верить внутренним часам Итадори, которые за восемьсот лет привыкли к полному отсутствию режима.       Он лежал на футоне, слушая, как за окном кто-то громко кричит: «Опоздаю! Опоздаю! Твою ж...», и думал о том, что люди, кажется, совсем разучились жить не спеша. В его время если ты просыпался с криком, значит, на деревню напали. Сейчас — значит, проспал автобус.       Итадори зевнул, потянулся и снова уронил голову на подушку. Можно поспать еще. Я заслужил. Восемьсот лет между прочим...       — Эге-гей, древний! — раздалось откуда-то снаружи, и дверь в его комнату с грохотом отъехала в сторону.       На пороге стоял Годжо. В костюме, с повязкой на глазах и с подносом в руках, от которого исходил умопомрачительный запах чего-то жареного и явно вредного.       — Я принес завтрак! — объявил он. — А еще — гениальную идею!       Итадори приподнялся на локте, щурясь на свет.       — Идею — это хорошо. А завтрак — еще лучше. Только... ты не мог бы сначала стучать? У людей, знаешь ли, бывают личные границы.       — У людей, — Годжо прошел в комнату и плюхнулся на пол, ставя поднос между ними. — А ты проклятие. У проклятий, по идее, вообще не должно быть личных границ. Вы же монстры.       — Мы, монстры, очень стеснительные, — серьезно ответил Итадори, садясь и принимаясь за еду. — Особенно после восьмисот лет сна. Без душа, между прочим.       Годжо хмыкнул.       — Кстати о душе. Ты как вообще? Мыться пробовал? Вода горячая есть, техника XXI века — чудо, а не технология.       — Пробовал, — кивнул Итадори, жуя рисовый шарик. — Странное ощущение. В моем время мылись в реке. Или в бочке, если повезет. А тут... вода сама льется. И горячая. И холодная. Люди избаловались.       — Ой, не говори, — Годжо закинул ногу на ногу. — Мы такие избалованные, такие изнеженные. Чуть что — сразу в истерику, сразу «помогите, проклятие». Кстати, как спалось? Не снилось ничего? Восемьсот лет, небось, сны знатные снились.       Итадори замер с рисовым шариком у рта.       — Снилось, — медленно сказал он. — Но я не помню. Только ощущение осталось... будто я все время куда-то шел. Долго. Очень долго. А потом остановился и забыл, зачем шел.       Годжо присвистнул.       — Глубоко. Прям экзистенциально. А мне обычно снится, что я проспал встречу с важными шишками и они там все злые, а я в пижаме. Вот это настоящий ужас.       Итадори рассмеялся — негромко, но искренне.       — Ты странный, Годжо-сан.       — Сатору, — поправил тот. — Просто Сатору. «Сан» — это для стариков. А я молодой, красивый и гениальный.       — Хорошо, Сатору, — послушно кивнул Итадори. — Ты странный, Сатору.       — Спасибо. Я стараюсь.       Они доели завтрак в молчании, которое — в который уже раз — оказалось удивительно комфортным. Годжо не пытался его сканировать, не задавал неудобных вопросов, не смотрел с подозрением. Просто сидел и жевал, иногда комментируя качество риса.              — Так какая идея? — напомнил Итадори, когда тарелки опустели. Годжо просиял.       — А! Точно. Слушай сюда. Ты древний. Очень древний. Ты помнишь то, что даже в свитках не сохранилось. У нас тут, знаешь ли, есть некоторые проблемы с идентификацией особо старых проклятий. Иногда вылезает какая-нибудь тварь, а мы понятия не имеем, что это, откуда и чем ее бить. Теория — это хорошо, но практика...       — Ты хочешь, чтобы я стал консультантом? — догадался Итадори.       — Именно! — Годжо хлопнул в ладоши. — Консультант по древним проклятиям. Работа — не бей лежачего. Сиди, смотри, рассказывай. Иногда, может, на выезды с нами. Если захочешь, конечно. Без обязаловки. Чисто на добровольных началах.       Итадори задумался.       — А платить будут?       Годжо поперхнулся.       — Чего?       — Ну, платить, — Итадори пожал плечами. — В моем время за работу платили. Рисом, тканью, монетами. А сейчас чем платят?       — Деньгами, — медленно сказал Годжо, глядя на него с новым интересом. — Бумажными. И цифровыми. Ты... хочешь зарплату?       — А что такого? — удивился Итадори. — Я буду работать, тратить время, делиться знаниями. За это полагается вознаграждение. Разве нет?       Годжо моргнул. Потом еще раз. А потом расхохотался так громко, что, кажется, в соседнем крыле кто-то уронил чашку.       — Ты! Ты! Проклятие особого уровня! Требует зарплату! — выдавил он сквозь смех. — Ох, не могу... Это ж надо... Старейшины бы удавились, если б услышали...       Итадори терпеливо ждал, пока Годжо отсмеется. Он не видел ничего смешного в том, чтобы получать оплату за труд. В его время даже проклятия иногда обменивали услуги на что-нибудь полезное. Правда, обычно это была не еда, а жертвы, но Итадори предпочитал не вспоминать о таких деталях.       — Ладно-ладно, — вытер несуществующие слезы Годжо. — Зарплата так зарплата. Договоримся. Будешь получать как внештатный сотрудник. Меньше, чем я, конечно, но я же гений, мне положено больше.       — Справедливо, — кивнул Итадори. ---       День пролетел незаметно.       Годжо утащил его на какие-то занятия — «просто посмотри, как учатся дети, тебе же интересно», и Итадори действительно смотрел. Сидел в углу аудитории, стараясь не привлекать внимания, и наблюдал за тем, как молодые маги постигают азы управления проклятой энергией.       Это было... увлекательно.       В его время никто никого не учил. Либо ты рождался с силой и как-то сам учился ей управлять, либо умирал. Быстро и, как правило, больно. А тут — лекции, тренировки, наставники. Система.       Итадори поймал себя на мысли, что ему это нравится. Нравится видеть, как у парня с третьей парты что-то получается с десятой попытки, и он светится от радости. Как девушка с косичками злится, когда у нее не выходит печать, и кусает губы до крови. Как Мегуми, сидящий в первом ряду, записывает каждое слово преподавателя с таким сосредоточенным лицом, будто от этого зависит судьба мира.       Может, и зависит, — подумал Итадори. — Кто знает?       После обеда Годжо снова появился — как всегда, внезапно и с широкой улыбкой.       — Пошли, древний. Покажу тебе кое-что интересное.       — Опять дети?       — Неа. Библиотека. У нас там архивы старые, до сих пор не разобраны. Может, найдешь что-то знакомое.       Итадори заинтересовался. Архивы — это хорошо. Архивы — это память. А память — это единственное, что у него осталось от прошлого.       Библиотека оказалась огромной. Тысячи книг, свитков, папок — все это занимало три этажа и пахло бумагой, пылью и временем. Итадори вдохнул этот запах и на мгновение закрыл глаза.       — Нравится? — спросил Годжо тише обычного.       — Да, — ответил Итадори. — Пахнет домом. Странно, да? У проклятий не бывает дома.       — Бывает, — возразил Годжо. — Просто вы его по-другому называете. Логово, например. Или территория.       Итадори усмехнулся.       — Логово. Какое смешное слово. Я никогда не жил в логове. Я жил везде. Под открытым небом. В лесу. В пещере. Один раз — в заброшенном храме. Там было сыро, но красиво.       — А люди? — спросил Годжо. — Ты жил с людьми когда-нибудь?       Итадори помолчал.       — Пытался. Один раз. Очень давно. Думал, если не показывать силу, если вести себя тихо, если помогать по хозяйству — может, примут. Не приняли. Проклятие есть проклятие. Даже если оно таскает воду и колет дрова.       Годжо положил руку ему на плечо — легко, без нажима.       — Люди дураки, — сказал он просто. — Я, как главный представитель человечества, официально это заявляю. Мы дураки. Боимся того, чего не знаем. Убиваем то, чего не понимаем. Но иногда... иногда мы учимся. Медленно, со скрипом, но учимся.       Итадори посмотрел на него.       — Ты веришь, что они смогут принять меня?       — Я верю, что ты заслуживаешь шанса, — ответил Годжо. — А дальше — посмотрим.       Они разошлись по разным отделам библиотеки. Итадори бродил между стеллажами, проводя пальцами по корешкам книг, вдыхая запах веков. Некоторые свитки были такими старыми, что рассыпались бы от одного неосторожного прикосновения. Итадори чувствовал их возраст, как чувствуют приближение дождя.       Знакомое, — думал он. — Такое знакомое.       Он нашел раздел с записями двенадцатого века. Аккуратно вытащил одну из папок, раскрыл на середине.              И замер.       Там был он. Рисунок — неумелый, схематичный, но узнаваемый. Розовые волосы, шрам над бровью. И подпись: «Проклятие особого уровня. Предположительно уничтожено в 1156 году. Имя неизвестно. Прозвище — Уснувший под холмом».       Итадори смотрел на свой портрет, нарисованный восемьсот лет назад чьей-то дрожащей рукой, и чувствовал странное волнение. Его помнили. Пусть не как личность, пусть как угрозу — но помнили. Записали. Сохранили.       — Нашел что-то? — Годжо возник за спиной бесшумно, как кошка.       — Да, — тихо сказал Итадори. — Себя.       Годжо заглянул в папку, присвистнул.       — Ничего себе. Ты тут страшный. Нарисовали так, будто ты всех съесть собираешься.       — Я не ем людей, — обиженно сказал Итадори.       — Я знаю. Но художник, видимо, не в курсе. Ладно, пойдем. Тут еще много всего. Может, найдешь своих старых знакомых.       Они бродили по библиотеке до самого вечера. Итадори находил записи о проклятиях, которых уже не существовало. О магах, чьи имена стерлись из памяти. О битвах, которые гремели когда-то, а теперь остались только строчками на пожелтевшей бумаге.       — Как быстро всё проходит, — сказал он, закрывая очередную папку. — Люди, проклятия, войны. Остается только пыль.       — И мы, — напомнил Годжо. — Те, кто еще жив.       — Да. Мы. ---       Вечером они сидели на крыше общежития, свесив ноги вниз, и пили чай из термоса, который Годжо где-то раздобыл.       — Знаешь, чего я не понимаю в людях? — спросил Итадори, глядя на звезды.       — Чего?       — Вы знаете, что умрете. Все знают. Но при этом вы живете так, будто впереди вечность. Суетитесь, ссоритесь, копите деньги, боитесь... Зачем? Если времени мало, разве не лучше потратить его на что-то хорошее?       Годжо задумался.       — Сложный вопрос. Наверное, потому что мы не умеем думать о смерти всерьез. Она всегда кажется где-то далеко, не про нас. А когда приходит — поздно что-то менять.       — Глупо.       — Очень, — согласился Годжо. — Но мы такие. Люди. Глупые, суетливые, но иногда — удивительные. Вот ты, например. Проклятие. Должен нас ненавидеть. А сидишь тут, чай пьешь, звездами любуешься.       — Я не умею ненавидеть, — пожал плечами Итадори. — Не научился. Пытался пару раз — скучно. Ненависть требует много энергии, а отдачи никакой.       Годжо рассмеялся.       — Ты точно не проклятие. Ты какой-то буддийский монах в теле монстра.       — Может быть, — улыбнулся Итадори. — Кто знает, кем мы становимся, когда живем слишком долго.       Они замолчали. Где-то внизу шумел город, мигали огни, гудели машины. А здесь, на крыше, было тихо и спокойно. Древнее проклятие и сильнейший маг современности сидели рядом и смотрели на звезды, которые не меняются тысячелетиями.       — Сатору, — вдруг сказал Итадори. — М?       — Спасибо. За сегодня. За библиотеку. За чай. За... разговоры.       Годжо улыбнулся — впервые за вечер без своей привычной насмешливой маски.       — Обращайся, древний. Всегда пожалуйста. ---       Они еще долго сидели на крыше, пока чай в термосе не закончился, а звезды не начали бледнеть перед рассветом. Итадори чувствовал что-то, чего не чувствовал уже очень давно. Не тепло — это было слишком просто. Не радость — это было слишком громко. Скорее — укорененность. Будто он наконец перестал быть листом, который носит ветер, и пустил первые, робкие корни в эту землю.       Годжо проводил его до комнаты, зевнул и махнул рукой.       — Завтра продолжим. У меня еще куча идей, как тебя занять.       — Боюсь представить, — усмехнулся Итадори.       — И правильно боишься. Спокойной ночи, древний.       — Спокойной ночи, Сатору.       Итадори закрыл дверь, прошел к окну, выглянул наружу. Техникум спал. Только в одном окне, далеко-далеко, горел свет. Кто-то не спал. Кто-то работал. Или боялся. Или просто не мог уснуть.       Как много общего у нас с людьми, — подумал Итадори. — Мы тоже не спим по ночам. Только люди — от страха, а я — от того, что боюсь проспать еще восемьсот лет и снова все пропустить.       Он отошел от окна, лег на футон, закрыл глаза.       И тут же открыл.       Что-то изменилось. Воздух стал другим. Тяжелее. Напряженнее. Итадори сел, прислушиваясь к своим ощущениям. Проклятая энергия внутри него всколыхнулась, словно предупреждая об опасности.       Что-то не так.       Он встал, подошел к двери, приоткрыл ее. Коридор был пуст. Тишина. Но Итадори чувствовал — где-то далеко, за стенами техникума, происходит что-то важное. Что-то, что касается его.       Он вернулся в комнату, сел в позу для медитации и закрыл глаза. Расширил восприятие, позволяя своей энергии течь наружу тонкими, незаметными нитями.       И почувствовал.       Разговор. Много голосов. Старых, властных, недовольных. Они говорили о нем. Называли угрозой. Требовали уничтожить. Спорили о том, как лучше — изгнать или убить, пока не поздно.       Старейшины.       Итадори открыл глаза. В комнате было темно, только лунный свет падал на пол узкой полосой. Он сидел неподвижно, чувствуя, как внутри поднимается что-то, чего он не испытывал уже много веков.       Не страх. Не злость. Грусть.       Опять, — подумал он. — Опять то же самое. Восемьсот лет прошло, а они все так же боятся. Все так же хотят убить то, чего не понимают.       Он посмотрел на свои руки. Обычные руки. Не монстра. Не чудовища. Просто руки существа, которое хотело только одного — жить. И чтобы его не трогали.       Но, кажется, в этом мире так не бывает.       Где-то там, в зале заседаний, старейшины жюцу высших магов продолжали свой разговор. Они не знали, что он их слышит. Не знали, что каждое их слово отзывается в его груди тупой болью.       — Объект необходимо уничтожить, — сказал чей-то скрипучий голос. — Проклятие особого уровня не может существовать в мире людей. Это вопрос безопасности.       — Но оно не нападает, — возразил другой. — Оно сотрудничает. Помогает. Годжо за него ручается.       — Годжо, — презрительно фыркнул первый. — Этот выскочка всегда делает, что хочет. Его поручительства недостаточно. Мы должны думать о будущем.       — Предлагаю наблюдать, — вступил третий голос. — Дать время. Если оно проявит агрессию — уничтожим. Если нет... возможно, найдем применение.       — Применение? Проклятию?       — Всему можно найти применение. Даже монстрам.       Итадори открыл глаза. Разговор стих — они закончили. Решение пока не принято, но наблюдение усилят. Будут следить за каждым его шагом. Искать повод. Ждать ошибки.       Он усмехнулся в темноте.       Ошибки. Я восемьсот лет только и делал, что не ошибался. Неужели сейчас ошибусь?       Итадори лег на спину, глядя в потолок. Где-то рядом, за стеной, спал Годжо. Спал Мегуми. Спали остальные — те, кто успел стать для него почти своими.       А он лежал и думал о том, что завтра начнется новая игра. Игра, в которой ставка — его жизнь. И правила устанавливают не те, кто его знает, а те, кто боится.       — Ну что ж, — прошептал он в темноту. — Посмотрим, кто кого переиграет. Вы — старейшины со своим страхом. Или я — проклятие, которое восемьсот лет училось ждать.       За окном догорала последняя звезда. Рассвет приближался. А вместе с ним — новый день, новые разговоры и новое знание: в этом мире у него есть не только друзья, но и враги.       Итадори закрыл глаза.       — Спокойной ночи, старейшины, — сказал он едва слышно. — Сладких вам снов. Завтра будет интересно.       Он уснул с улыбкой на губах — той самой, спокойной, которая пугала людей больше, чем любая угроза. Потому что когда проклятие улыбается во сне, значит, оно знает что-то, чего не знают другие.       А знал он только одно: он никуда не уйдет. Этот мир стал его домом. И за свой дом он будет бороться. Даже если придется напомнить старейшинам, почему восемьсот лет назад его боялись так сильно, что дали прозвище «Уснувший под холмом».       Ведь спящий может проснуться. А проснувшийся — уже не заснет, пока не добьется своего.