Право на существование

      Неделя в техникуме пролетела как один день. Для Итадори, привыкшего измерять время десятками, это было непривычно — оглядываться назад и видеть не бесконечную череду серых дней, а что-то яркое, наполненное событиями и лицами.       Он просыпался, завтракал вместе с учениками, потом либо сидел в библиотеке, либо бродил по территории, наблюдая за тренировками. Иногда к нему подходили с вопросами — молодые маги, преподаватели, даже пара старейшин (те смотрели на него волками, но вопросы задавали по делу). Итадори отвечал спокойно, подробно, не скрывая деталей. Ему нечего было прятать.       Но внутри, под внешним спокойствием, зрело что-то новое.       Воспоминания.       Они приходили ночами, когда техникум затихал, а луна заглядывала в окно. Не сны — нет, Итадори почти не видел снов после пробуждения. Это были вспышки, обрывки, куски прошлого, которые вдруг оживали перед внутренним взором. Лица, голоса, запахи. Всё то, что он старательно забывал восемьсот лет, возвращалось теперь, когда он снова оказался среди людей.       Особенно часто приходил один образ. Высокий мужчина с красными волосами, собранными в высокий хвост, и четырьмя глазами, в которых горел безумный огонь. Он улыбался — страшно, хищно, и говорил голосом, от которого стыла кровь даже у проклятий.       Сукуна.       Итадори открывал глаза, смотрел в потолок и думал: Почему именно он? Почему сейчас?       Они встречались всего однажды. Давно. Очень давно. Но эта встреча отпечаталась в памяти так ярко, будто случилась вчера. ---       Тогда ещё не было городов в нынешнем понимании. Деревни, замки, бесконечные леса. Итадори был молод — по меркам проклятий, конечно, — ему едва перевалило за сотню. Он кочевал с места на место, стараясь не попадаться на глаза людям и не вмешиваться в их войны.       В тот день он сидел на склоне холма, глядя, как в долине горит очередная деревня. Люди кричали, проклятия пировали, а он просто сидел и смотрел, потому что не знал, как помочь. Помогать было нельзя — помогая одной стороне, ты становишься врагом другой. Итадори давно усвоил этот урок.       — Красиво, правда? — раздалось сзади.       Итадори обернулся. Он не почувствовал приближения — впервые за долгое время. Это означало только одно: тот, кто стоял за спиной, был сильнее. Намного сильнее.       Сукуна стоял, заложив руки за голову, и смотрел на пожар с ленивым интересом. Четыре глаза — два обычных, два ниже — рассматривали Итадори с тем же любопытством, с каким кот рассматривает мышь, которая почему-то не убегает.       — Ты кто? — спросил Итадори, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       — Я? — Сукуна усмехнулся. — Я тот, кто не сидит на холмах и не смотрит, как другие умирают. Я тот, кто спускается вниз и берет то, что хочет. А хочешь ты, мелкий, сидеть здесь вечно?       — Я не мелкий, — возразил Итадори. — Мне сто двадцать лет.       Сукуна расхохотался — громко, раскатисто, так, что птицы взлетели с ближайших деревьев.       — Сто двадцать! — повторил он сквозь смех. — Да я на сотню лет старше тебя, мальчик. Я видел империи, которые рассыпались в пыль. Я видел богов, которые умирали от моей руки. А ты сидишь и смотришь на пожар, как испуганный олень. Забавно.       Итадори промолчал. Он чувствовал исходящую от этого существа силу — она давила, заставляла внутренности сжиматься. Сукуна был не просто проклятием. Он был катастрофой в человеческом обличье.       — Чего ты хочешь? — спросил Итадори.       — Хочу посмотреть на тебя, — пожал плечами Сукуна. — Слухи ходят, понимаешь. «Уснувший под холмом», «проклятие, которое не убивает», «странный тип с розовыми волосами». Мне стало интересно. Думал, может, соперник. А ты...       Он оглядел Итадори с ног до головы и презрительно скривился.       — Ты просто трус. Боишься испачкать руки. Боишься стать тем, кем должен быть.       — Я не трус, — тихо сказал Итадори. — Я просто не хочу убивать.       — Не хочешь или не можешь? — усмехнулся Сукуна. — Есть разница.       — Могу, — ответил Итадори, и в его голосе впервые за разговор проскользнули стальные нотки. — Могу. Но не хочу. Потому что убийство — это легко. А жить — трудно. Особенно когда знаешь, что каждое твое действие может уничтожить кого-то.       Сукуна замолчал. Его четыре глаза сузились, рассматривая Итадори с новым интересом.       — Интересная философия, — сказал он наконец. — Для проклятия. Обычно вы тупее.       — Я не обычный.       — Это я уже понял. — Сукуна сделал шаг вперед, и Итадори непроизвольно напрягся. — Ладно, мелкий. Я запомню тебя. Ты не похож на других. Может, когда-нибудь мы еще встретимся. И тогда я проверю, на самом ли деле ты такой... принципиальный.       Он развернулся и пошел вниз, к горящей деревне. Итадори смотрел ему вслед, чувствуя, как по спине бегут мурашки.       — Сукуна! — крикнул он вдруг.       Тот обернулся.       — Что?       — Зачем ты убиваешь? Просто так?       Сукуна улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Итадори похолодело внутри.       — Затем, что могу, — ответил он. — Затем, что это весело. Затем, что люди — это пища, игрушки и топливо. А ты, мелкий, если когда-нибудь поймешь это — приходи. Научу тебя, как получать от жизни удовольствие.       И ушел. А Итадори остался сидеть на холме, глядя, как в долине полыхает огонь, и думать о том, что в этом мире есть силы, которые невозможно остановить. Можно только переждать. Или умереть.       Он выбрал первое. ---       Итадори моргнул, возвращаясь в реальность. Утро уже наступило, за окном щебетали птицы, а он всё сидел на футоне, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку.       — Воспоминания? — раздалось от двери.       Итадори не обернулся. Он уже знал этот голос.       — Да, Сатору. Воспоминания.       Годжо вошел, прикрыл за собой дверь и сел напротив, скрестив ноги. Его повязка на глазах была чуть сдвинута — видимо, только что проснулся.       — Расскажешь? — спросил он без обычной насмешки.       Итадори помолчал, собираясь с мыслями.       — Я встретил его однажды. Сукуну. Очень давно.       Годжо присвистнул.       — Серьезно? И как он тебе? Впечатлил?       — Испугал, — честно признался Итадори. — Не своей силой. Сила — это понятно. А вот тем, что ему это нравилось. Убийство. Боль. Страх. Он получал от этого удовольствие. Как гурман от хорошего обеда.       — Да, он такой, — кивнул Годжо. — Поэтому мы его и запечатали. Не потому, что боялись проиграть. А потому, что пока он жив — никто не может быть спокоен.       — Вы его запечатали, — поправил Итадори. — Не убили.       — Убить его нельзя, — пожал плечами Годжо. — Вернее, можно, но ценой половины Японии. А мы как-то привыкли к этой половине. Она нам нравится.       Итадори усмехнулся.       — Ты странный, Сатору. Говоришь о таких вещах так легко.       — А что толку плакать? — Годжо развел руками. — Сукуна есть. Сукуна будет. Наша задача — сделать так, чтобы он как можно дольше не вылезал. А если вылезет — встретить во всеоружии.       — Ты не боишься?       — Боюсь, — вдруг серьезно сказал Годжо. — Очень. Но страх — это не повод сидеть сложа руки. Страх — это топливо. Если правильно его использовать.       Итадори посмотрел на него с новым интересом. За маской клоуна и шутника прятался кто-то глубокий. Очень глубокий.       — Ты прав, — сказал он. — Страх — это топливо. Я тоже боюсь. Боюсь, что однажды придется выбирать. И что выбор будет неправильным.       — Выбирать между чем и чем?       — Между тем, чтобы остаться собой, и тем, чтобы защитить тех, кто стал дорог.       Годжо хлопнул его по плечу.       — Древний, ты слишком много думаешь. Живи проще. Если придется выбирать — выберешь сердцем. Оно редко ошибается.       — Сердце? — Итадори покачал головой. — У проклятий нет сердца.       — Ерунда, — отмахнулся Годжо. — Есть. Просто оно каменное. Но камень тоже может чувствовать. Особенно если его долго греть.       Он поднялся и направился к двери.       — Кстати, я тут подумал. Тебе надо заняться чем-то. Ну, кроме консультаций и библиотеки. А то ты слишком много сидишь и думаешь. Это вредно.       — Что ты предлагаешь? — скептически спросил Итадори.       — Не знаю. Хобби какое-нибудь. Люди любят хобби. Вяжут там, вышивают, собирают марки... Ты чем в прошлой жизни увлекался?       Итадори задумался.       — В прошлой жизни я выживал. На хобби времени не было.       — Ну вот, — обрадовался Годжо. — Самое время завести. Подумай. А я пойду, у меня там дети без присмотра, того гляди техникум разнесут.       Он вышел, оставив Итадори в раздумьях.       Хобби. Странное слово. В его время люди тоже чем-то занимались в свободное время — каллиграфией, стихосложением, составлением букетов. Последнее, кажется, называлось икебана. Итадори вспомнил, как однажды, еще до встречи с Сукуной, он забрел в дом к одному старому монаху. Тот жил отшельником в горах и составлял икебаны. Просто так. Для души.       Монах не испугался Итадори. Посмотрел внимательно и сказал: «Садись. Поможешь ветки резать». И они сидели весь вечер — человек и проклятие — и резали ветки, составляли композиции, пили чай. А потом Итадори ушел и больше никогда его не видел.       Но запомнил. Запомнил, как пахли цветы, как шуршали листья под пальцами, какое спокойствие разливалось в груди, когда из простых веток получалось что-то красивое.       — Икебана, — сказал он вслух. — Почему бы и нет? ---       Днем он отправился в ближайший город.       Годжо выдал ему немного денег — «аванс, так сказать» — и объяснил, как пользоваться общественным транспортом. Итадори слушал внимательно, хотя половина терминов («карта», «турникет», «тарифная зона») проходили мимо сознания. Главное он понял: садишься в автобус, едешь до остановки «Центр», там много магазинов.       Автобус оказался не таким страшным, как думалось. Люди заходили, выходили, кто-то читал, кто-то спал, кто-то смотрел в маленькие прямоугольники, которые Годжо называл «телефонами». Итадори сидел у окна и смотрел, как проплывают мимо дома, деревья, люди. Восемьсот лет назад, чтобы переместиться на такое расстояние, пришлось бы идти полдня. А сейчас — полчаса, и ты в другом мире.       Люди молодцы, — подумал он. — Умеют делать жизнь удобной.       В центре было шумно. Очень шумно. Итадори вышел из автобуса и замер, оглушенный гулом машин, голосами, музыкой из открытых дверей магазинов. Слишком много всего сразу. Слишком ярко. Слишком быстро.       Он постоял минутку, закрыв глаза, позволяя себе привыкнуть. Потом открыл и пошел искать магазин с товарами для творчества.       Нашел быстро — большое здание с яркой вывеской «Хобби-тайм». Внутри пахло пластиком, бумагой и еще чем-то сладковатым. Итадори прошел между стеллажами, разглядывая товары. Краски, кисти, холсты, нитки, иголки, бисер, деревянные заготовки... Глаза разбегались.       — Вам помочь? — подошла девушка в форменном жилете.       — Я... — Итадори замялся. — Хочу попробовать икебану. Что нужно?       Девушка улыбнулась — видимо, вопрос был не самым странным.       — Для начала — секатор, проволока, кусачки, ну и основа, конечно. Цветы и ветки лучше свежие покупать отдельно, у нас только искусственные. Но для тренировки — пойдут.       Она показала, что нужно, помогла выбрать инструменты, объяснила, чем отличается флористическая губка от обычной. Итадори слушал, кивал и чувствовал, как внутри разливается странное тепло. Простое человеческое общение. Без страха. Без подозрений. Обычный разговор о простых вещах.       — Вы первый раз? — спросила девушка, пробивая покупки.       — Да. Хочу попробовать.       — Удачи! Это красивое хобби. Успокаивает нервы.       — Мне это точно нужно, — усмехнулся Итадори.       Он вышел из магазина с пакетом инструментов и легким сердцем. Впервые за долгое время он думал не о прошлом, не о будущем, не о Сукуне и не о старейшинах. Он думал о том, какие ветки купить и как их правильно резать. ---       Вечером он сидел в своей комнате, разложив перед собой покупки.       Основа — плоская керамическая ваза, которую он нашел в хозяйственном магазине. Флористическая губка, намоченная водой. Несколько веток — их он купил по дороге у бабушки, торгующей на углу. Те сказала, что это «спирея», и посмотрела странно, но продала.       Итадори взял ветку, повертел в руках. Потом вспомнил, как монах резал ветки в своей хижине. Медленно, внимательно, с уважением к каждому изгибу.       — Извини, — сказал он ветке. — Сейчас будет немного больно. Но потом станет красиво.       Ветка молчала. Итадори отрезал лишнее, зачистил край, попробовал воткнуть в губку. Держалась криво. Он поправил. Снова криво.       — Сложнее, чем кажется, — признал он.       Час спустя на столе стояло нечто, отдаленно напоминающее икебану. Три ветки разной длины, немного зелени и один случайный цветок, который Итадори купил просто потому, что он был желтый и веселый. Композиция выглядела неуклюже, но в ней было что-то... живое.       Итадори отодвинулся, рассматривая результат.       — Нормально, — сказал он себе. — Для первого раза. Монах бы похвалил. Наверное.       Дверь открылась без стука. Годжо.       — О, а ты чем занят? — он замер на пороге, разглядывая стол. — Это... икебана?       — Ага, — Итадори почувствовал себя неловко. — Ты сказал найти хобби. Вот.       Годжо подошел, наклонился, рассматривая композицию со всех сторон.       — Знаешь, — сказал он наконец, — в этом что-то есть. Такая... первобытная красота. Как будто ветки сами решили, как им расти, а ты просто помог.       — Это хорошо или плохо?       — Хорошо, — серьезно ответил Годжо. — Очень хорошо. Ты не пытался сделать «правильно». Ты сделал так, как чувствовал. Это редкость. Итадори улыбнулся.       — Спасибо. Я боялся, что будет смешно.       — Будет, — согласился Годжо. — Но смешно — не значит плохо. Смешно — значит живо. А живость в нашем мире — редкость. Особенно у проклятий.       Он сел рядом, взял одну ветку, повертел.       — Знаешь, я тоже иногда жалею, что у меня нет хобби. Ну, кроме работы и спасения мира.       — А ты чем хочешь заниматься?       — Не знаю. Может, рыбу ловить? — Годжо мечтательно закатил глаза (наверное — повязка мешала видеть). — Сидеть на берегу, удочка, природа, тишина... Никаких проклятий, никаких старейшин, никаких учеников. Только рыба.       — А рыбу ты будешь есть?       — Нет, я буду ее фотографировать и отпускать. Я же добрый.       Итадори рассмеялся.       — Ты точно не такой, каким хочешь казаться, Сатору.       — Ага, — подмигнул тот. — Я очень глубокий и трагичный. Просто умело это скрываю.       Они посидели молча, глядя на икебану. Итадори чувствовал, как уходит напряжение последних дней. Рядом с Годжо было легко. Не нужно было притворяться, не нужно было контролировать ауру, не нужно было бояться, что его поймут неправильно. Годжо принимал его таким, какой он есть.       — Сатору, — сказал Итадори. — Спасибо. За всё.       — Брось, — отмахнулся тот. — Ты мне нравишься. Редко встретишь проклятие, которое делает икебану и переживает о чужом мнении. Ты уникум.       — Я просто хочу жить, — тихо ответил Итадори. — И чтобы меня не трогали.       — Сложное желание в нашем мире, — вздохнул Годжо. — Но я постараюсь помочь. Чем смогу.       Они еще долго сидели в комнате, говорили о всякой ерунде, пили чай, который Годжо принес с собой. А когда Сатору ушел, Итадори подошел к окну и посмотрел на луну.       Ты был прав, Сукуна, — подумал он. — Жить — это сложно. Но в этом и есть смысл. В том, чтобы каждый день выбирать жизнь, а не смерть. В том, чтобы резать ветки и составлять букеты. В том, чтобы сидеть с дураком-магом и пить чай. В этом.       Он повернулся к столу, поправил одну ветку, которая слегка наклонилась. Икебана стала чуть лучше. Чуть гармоничнее.       — Завтра попробую снова, — сказал он вслух. — Куплю другие цветы. Может, розы. Или хризантемы. Интересно, какие тут сейчас в моде?       Он лег на футон, закрыл глаза. И впервые за долгое время заснул без снов. Просто провалился в темноту, уставший, но спокойный.       А утром его ждал сюрприз. ---       — Это тебе, — Мегуми стоял на пороге с небольшим свертком в руках. Вид у него был смущенный. — Годжо-сан сказал, что ты увлекся икебаной. Я подумал... ну, у нас в клане старые запасы. Может, пригодится.       Итадори развернул сверток. Внутри оказался старый, но качественный секатор. Японская сталь, ручная ковка, на лезвии — едва заметная гравировка: цветущая сакура.       — Мегуми-кун... — Итадори поднял глаза. — Это слишком дорогой подарок.       — Не дороже твоего разговора, — буркнул Мегуми, отводя взгляд. — Под тем деревом. Я... много думал после этого. Вы сказали правильные вещи.       Итадори улыбнулся.       — Спасибо. Я буду беречь его.       — Не за что, — Мегуми развернулся и быстро ушел, явно смущенный собственной добротой.       Итадори посмотрел на секатор, потом на свою икебану, стоящую на столе. Инструмент был красивым. Настоящим. Сделанным руками мастеров, которые вкладывали душу в свое дело.       — Теперь у меня есть хороший инструмент, — сказал он секатору. — Надо отрабатывать.       И он отрабатывал.       Каждый вечер, после всех дел, Итадори садился за стол и резал ветки. Он покупал цветы у той же бабушки на углу (она уже привыкла и даже давала скидку), ходил в парк за интересными корягами, однажды притащил с берега реки причудливый камень, который решил использовать как основу.       Его композиции становились лучше. Не идеальными — до идеала было далеко. Но в них появлялась та самая живость, о которой говорил Годжо. Ветки перестали торчать абы как, цветы ложились в нужные места, зелень обрамляла, а не мешала.       И главное — это успокаивало.       Когда Итадори резал ветки, он не думал о старейшинах. Не думал о Сукуне. Не думал о том, что за ним следят и ждут ошибки. Он думал только о том, как сделать красиво. Как передать настроение. Как вдохнуть жизнь в мертвые растения.       — Ты медитируешь, — сказал Годжо, застав его за очередной композицией. — Это медитация. Ты знал?       — Нет, — удивился Итадори. — Я просто режу ветки.       — Вот именно. Ты режешь ветки и не думаешь ни о чем другом. Это и есть медитация. Состояние потока. Очень полезно для психического здоровья.       — У проклятий нет психики.       — Есть, есть, — отмахнулся Годжо. — Просто она другая. Но тоже может ломаться. А икебана — отличная профилактика.       Итадори хмыкнул, но спорить не стал. В словах Годжо была логика. Странная, кривая, но логика. ---       Однажды вечером, когда за окном моросил дождь, а икебана на столе получилась особенно удачной, Итадори вдруг вспомнил еще один момент из прошлого.       Он сидел в той самой хижине с монахом. Они только что закончили составлять композицию — большую, сложную, с ветками сосны и хризантемами. Монах отодвинулся, полюбовался.       — Красиво, — сказал он. — Душа отдыхает.       — У растений есть душа? — спросил Итадори.       — У всего есть душа, — ответил монах. — У дерева, у камня, у воды. Даже у проклятий. Просто люди об этом забывают.       — А у людей?       Монах посмотрел на него долгим взглядом.       — У людей — особенно. Но люди слишком заняты, чтобы это замечать. Они бегут, суетятся, убивают друг друга. А душа плачет и просит покоя. Ты, проклятие, понимаешь это лучше многих. Ты не бежишь. Ты сидишь и смотришь.       — Я боюсь бежать, — признался Итадори. — Боюсь, что если побегу, то не смогу остановиться.       — Мудрый страх, — кивнул монах. — Очень мудрый. Бег — это иллюзия движения. На самом деле ты остаешься на месте, просто тратишь силы. А покой — это настоящее движение. Внутрь себя. В самую глубину.       — И что там, в глубине?       — Там всё, — улыбнулся монах. — И ничего. Там ты настоящий.       Итадори моргнул, возвращаясь в реальность. Дождь за окном усилился, барабанил по стеклу. Икебана стояла на столе, красивая и спокойная.       — Там ты настоящий, — повторил он вслух. — Интересно, какой я настоящий?       Вопрос остался без ответа. Но Итадори вдруг понял, что ему не так уж важно знать ответ. Важно было другое — он чувствовал себя живым. По-настоящему живым. Впервые за восемьсот лет.       Он подошел к окну, прижался лбом к холодному стеклу. Дождь стекал по стеклу ручьями, размывая огни города.       Интересно, — подумал он, — а Сукуна когда-нибудь чувствовал такое? Или он всегда только убивал и наслаждался?       Он вспомнил тот разговор на холме. Вспомнил четыре глаза, горящие безумным огнем. И понял, что не хочет знать ответ. Потому что боится, что ответ будет — «нет». Что Сукуна никогда не чувствовал ничего, кроме жажды крови. И что это делает его не просто врагом, а чем-то большим — антитезой всему, что Итадори считал важным.       — Мы разные, — прошептал он. — Очень разные. И я рад, что разные.       Дождь стихал. Где-то далеко прокричала ночная птица. Итадори отошел от окна, поправил ветку в икебане — ту самую, спирею, которая стала основой его первой композиции. Она держалась крепко, не падала.       — Ты молодец, — сказал он ветке. — Мы с тобой еще много всего сделаем.       Ветка молчала, но Итадори показалось, что она слегка кивнула. Или это просто капли дождя стекали по листьям. Неважно.       Важно было то, что у него теперь было хобби. И друзья. И место, где его принимают.       А всё остальное — решим, — подумал он, ложась спать. — Как-нибудь решим. Ветка за веткой. День за днем. Главное — не останавливаться.       И он заснул с улыбкой, которая в этот раз была не защитной маской, а настоящей. Теплой. Человеческой.       Даже если ты проклятие, ты имеешь право на улыбку. Потому что у всего в этом мире есть право на существование.       Даже у икебаны, собранной дрожащими руками древнего монстра, который просто хотел жить. ---       Утром следующего дня Итадори проснулся с четким ощущением: что-то изменилось.       Он полежал немного, прислушиваясь к себе. Проклятая энергия текла ровно, спокойно, как всегда. Тело не болело, голова не кружилась. Но внутри, где-то глубоко, поселилось новое чувство. Уверенность.       Он сел на футоне, посмотрел на икебану. За ночь ветки чуть наклонились — видимо, под собственной тяжестью. Итадори встал, поправил их, отошел, оценил. Стало лучше. Гармоничнее.       — Надо запоминать, — сказал он себе. — Каждая ветка имеет вес. И со временем он меняется.       Он вспомнил, как монах говорил что-то подобное. «Растения живые, Итадори. Даже срезанные, они продолжают жить. Просто иначе. И задача икебаны — не заставить их замереть, а показать эту новую жизнь».       — Кажется, я начинаю понимать, — прошептал он.       В дверь постучали. Настоящий стук, а не бесцеремонное вторжение Годжо.       — Войдите.       Дверь открылась. На пороге стояла девушка — та самая, с рыжими волосами и веснушками, которую Итадори видел в столовой.       — Здравствуйте, — сказала она чуть робко. — Меня зовут Нобара Кугисаки. Можно?       — Конечно, — Итадори указал на татами. — Проходи. Чай будешь?       — Буду, — девушка прошла, села, но взгляд ее уперся в икебану на столе. — Ой, а это вы сделали? Красиво!       Итадори почувствовал, что краснеет. Странное ощущение — проклятия обычно не краснеют.       — Спасибо. Я только учусь.       — Здорово! — Нобара подошла поближе, разглядывая композицию. — А это спирея? И хризантемы? Классное сочетание. Обычно спирею с розами ставят, а тут — хризантемы. Смело.       Итадори удивился.       — Ты разбираешься?       — Ага, — девушка кивнула. — Моя бабушка учила. Она у нас была мастерица по икебане. Говорила, что в каждой композиции должна быть душа. А у вас — есть. Правда.       — Спасибо, — повторил Итадори, чувствуя, как тепло разливается в груди.       Нобара села напротив, приняла чашку чая.       — Я, собственно, зачем пришла. Мегуми сказал, что вы... ну, проклятие, но хорошее. И что с вами можно поговорить. А у меня вопрос.       — Слушаю.       — Как вы думаете, — Нобара нахмурилась, собираясь с мыслями, — проклятия, которые рождаются из злости... они виноваты в том, что они такие?       Прошло еще два дня.       Итадори освоился настолько, что перестал вздрагивать от неожиданных появлений Годжо и начал узнавать учеников в лицо. Он даже запомнил имена некоторых: Нобара, с которой они теперь иногда пили чай и обсуждали икебану; Тодо, огромный парень, который однажды подошел и спросил, «какого это — быть древним»; Мива, тихая девушка с мечом, которая просто поклонилась и ушла, но поклон был уважительным.       Мир входил в колею.       Но Итадори знал, что спокойствие это временное. Старейшины не дремлют. Они следят. Ждут. И однажды — предъявят счет.       Поэтому он наслаждался каждым днем. Каждым разговором. Каждой веткой, которую резал для новой композиции.       Он купил еще одну вазу — высокую, узкую, для длинных веток. И начал экспериментировать с формой. Иногда получалось красиво. Иногда — нет. Но процесс завораживал.       Особенно когда думал о прошлом.       В такие моменты Итадори вспоминал Сукуну. Вспоминал тот разговор на холме. Вспоминал страх и восхищение, которые тогда смешались в груди.       Он был прав в одном, — думал Итадори, резал ветку. — Жизнь — это выбор. Каждый день. Каждую минуту. Я выбираю это. Ветки, цветы, тишину. А он выбирал смерть и хаос. И кто из нас более прав?       Ответа не было. Но Итадори знал, что свой выбор он сделал. Давно. Еще тогда, в хижине монаха, когда резал первые в своей жизни ветки.       — Я выбираю жизнь, — прошептал он, втыкая очередную ветку в губку. — Какой бы сложной она ни была.       Ветка встала ровно. Композиция обрела завершенность.       Итадори отодвинулся, любуясь.       — Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо.       В дверь постучали. На этот раз — условный стук Годжо: три быстрых, два медленных.       — Входи.       Годжо влетел в комнату, сияя как начищенный самовар.       — Древний, собирайся! У нас задание.       — Какое? — насторожился Итадори.       — Консультация, как мы и договаривались. Нашли в одном храме древнюю хрень, никто не может опознать. Твоя помощь нужна.       Итадори вздохнул, посмотрел на икебану, потом на Годжо.       — Прямо сейчас?       — А чего тянуть? — Годжо пожал плечами. — Хрень не убежит. Но лучше проверить побыстрее. А то вдруг она опасная.       — Ладно, — Итадори поднялся. — Идем.       Он накинул куртку — простую, черную, купленную в том же городе, — и вышел вслед за Годжо. На пороге обернулся, бросил последний взгляд на икебану.       — Я вернусь, — пообещал он веткам. — Дождитесь.       Ветки, конечно, не ответили. Но Итадори показалось, что они слегка кивнули. Или это просто сквозняк.       Неважно.       Главное, что впереди был новый день. Новое приключение. Новая возможность понять этот мир и свое место в нем.       Итадори улыбнулся и закрыл дверь.       Впереди была жизнь.