Право на существование

      Храм находился в двух часах езды от Токио, в глубине лесистых холмов, куда не добирались ни туристические маршруты, ни случайные прохожие. Итадори сидел на заднем сиденье автомобиля, глядя, как за окном мелькают деревья, и думал о том, как сильно изменился мир.       — Чего молчишь? — Годжо, устроившийся на переднем сиденье, обернулся к нему. — Переживаешь?       — Нет, — ответил Итадори. — Просто смотрю. Восемьсот лет назад, чтобы добраться до такого места, пришлось бы идти пешком дня три. А сейчас — два часа, и мы на месте. Удивительно.       — Прогресс, — хмыкнул Годжо. — Люди учатся делать жизнь удобнее. Даже для охоты на проклятий.       За рулем сидел молчаливый мужчина в черном костюме — один из вспомогательного персонала техникума. Он не проронил ни слова за всю дорогу, только кивал, когда Годжо давал указания. Итадори чувствовал его напряжение — мужчина явно знал, кто сидит сзади, и это знание заставляло его нервничать.       — Расслабься, — сказал Итадори негромко. — Я не кусаюсь.       Мужчина дернулся, но ничего не ответил. Годжо фыркнул.       — Бесполезно. Он тебя боится. Имеет право, кстати. Ты, знаешь ли, выглядишь внушительно, когда молчишь и смотришь в окно.       — Я просто смотрю в окно, — вздохнул Итадори.       — Вот именно. Для обычного человека это — «проклятие особого уровня гипнотизирует пейзаж, наверное, планирует убийство». Люди вообще склонны преувеличивать.       Итадори покачал головой, но спорить не стал. В словах Годжо была правда — люди всегда боялись того, чего не понимали. И он, древнее проклятие, был воплощением этого непонимания.       Машина свернула на проселочную дорогу, которая петляла между холмами, и через полчаса остановилась у подножия каменной лестницы. Наверху, среди вековых сосен, виднелась крыша храма — старая, поросшая мхом, но все еще крепкая.       — Приехали, — Годжо открыл дверь и вышел, потягиваясь. — Красиво тут, правда?       Итадори выбрался следом, вдохнул воздух. Пахло хвоей, сыростью и... чем-то еще. Чем-то знакомым. Тяжелым.       — Тут недавно было проклятие, — сказал он тихо.       Годжо посмотрел на него с интересом.       — Сильное?       — Не знаю. Следы слабые. Но запах остался. Так пахнет... смертью. Давней. И кровью.       — Интересно, — Годжо подошел к лестнице, посмотрел вверх. — Ну что, идем?       Они поднялись по каменным ступеням. Итадори считал их машинально — старая привычка, оставшаяся с тех времен, когда в горах водились проклятия, считающие шаги. Сто двадцать три ступени. Ровно столько, сколько нужно, чтобы сбить с толку незваных гостей.       Храм встретил их тишиной.       Настоящей, глубокой тишиной, которая бывает только в местах, где давно не ступала нога человека. Деревянные стены потемнели от времени, бумажные раздвижные двери кое-где порваны, но в целом храм сохранился удивительно хорошо. Слишком хорошо для места, которое стояло заброшенным триста лет.       — Местные говорят, что тут монахи жили лет триста назад, — рассказывал Годжо, шагая по веранде. — Потом ушли. А недавно охотники наткнулись — и почувствовали неладное. Позвали наших. Ну а наши — меня. А я — тебя. Вот такая цепочка.       — Где находка? — спросил Итадори, прислушиваясь к своим ощущениям. Что-то было не так. Воздух здесь казался слишком плотным, слишком тяжелым для дыхания.       — В главном зале. Идем.       Главный зал оказался просторным помещением с высоким потолком. В центре, на алтаре, когда-то стояла статуя Будды — теперь от нее остались только обломки. А рядом, в деревянном ящике, обмотанном цепями с печатями, лежало то, ради чего они приехали.       Итадори подошел ближе и замер.       Он почувствовал это сразу. Даже сквозь цепи, даже сквозь печати, даже сквозь слои защитной магии. Пальцы Сукуны.       — Это оно? — Годжо встал рядом.       — Да, — голос Итадори сел. — Это палец. Я помню этот запах. Так пахло от него тогда, на холме. Смертью. И силой. Очень старой силой. Такой старой, что она помнит то, чего не должен помнить никто.       — Плохо, — Годжо нахмурился. — Очень плохо. Мы думали, тут какое-то рядовое проклятие, а тут — часть самого опасного существа в истории.       — Почему оно не запечатано как следует? — спросил Итадори. — В моем время такие вещи хранили в особых местах, под сотней печатей. С молитвами, с кровью, с именами богов.       — В твоем время, — вздохнул Годжо. — А сейчас — бюрократия, разгильдяйство и человеческий фактор. Кто-то что-то не досмотрел, кто-то куда-то не доложил, и вуаля — палец Сукуны лежит в забытом храме, привлекая всякую дрянь.       — Он привлек проклятие, — Итадори повернулся к выходу. — То, что оставило следы. Оно было здесь. И оно...       Он не договорил.       Потому что в этот момент земля под ногами взорвалась кровью. ---       Брызги алой жидкости ударили из-под пола, заливая стены, алтарь, цепи на ящике. Итадори отпрыгнул, увлекая Годжо за собой, но кровь продолжала хлестать фонтаном, словно где-то внизу вскрылась артерия самого мира.       — Что за... — начал Годжо.       Из-под пола, прямо из-под алтаря, начало подниматься нечто.       Огромное. Многорукое. С десятками глаз, которые открывались один за другим, глядя на них с голодным, безумным интересом. Но не это было страшным. Страшным было то, как оно двигалось — словно под кожей у него копошились тысячи червей, выгибая плоть в невозможных направлениях.       — Проклятие уровня... — начал Годжо, но Итадори перебил.       — Особого. Почти. Оно питалось пальцем. Долго. Может быть, годы. Оно впитало слишком много. Слишком долго ждало.       Тварь поднялась во весь рост, проламывая крышу храма. Доски и черепица посыпались вниз, но Итадори и Годжо уже были в разных концах зала, готовые к атаке.       — Ну что, древний, — крикнул Годжо, складывая печать. — Покажем этой твари, кто тут главный?       — Покажем, — ответил Итадори, чувствуя, как внутри разгорается огонь.       Тварь заговорила.       Это был не голос — скорее, скрежет тысяч глоток, пытающихся произнести человеческие слова.       «С-с-сукуна... па-а-альцы... с-с-сила...»       — Оно разумно, — выдохнул Годжо.       — Было разумным, — поправил Итадори. — Теперь в нем только голод.       Тварь засмеялась. Звук был настолько чудовищным, что у Итадори заложило уши. Из пастей, которых у твари было несколько, потекла густая черная жидкость, смешанная с кровью.       «Го-о-лод... да-а-а... го-о-лод... мы ждали... мы копили... мы растили...»       — Что ты растило? — крикнул Годжо, готовясь атаковать.       Тварь распахнула все свои пасти одновременно. И из них хлынуло. ---       Бой начался с крика.       Не их — твари. Она закричала так, что стены храма пошли трещинами, и изо рта Итадори брызнула кровь от разорванных криком капилляров. Годжо пошатнулся, но устоял, выбрасывая вперед руки с печатью.       — Бесконечность!       Пространство перед ними исказилось, принимая на себя удар звуковой волны. Итадори вытер кровь с губ и рванул вперед.       Он двигался, как в старые времена — быстро, плавно, экономя каждое движение. В руке материализовался клинок из чистой проклятой энергии — он не любил оружие, но сейчас было не до принципов.       Первый удар пришелся по ближайшей руке твари.       Клинок вошел в плоть, и из раны хлынуло нечто невообразимое. Не кровь — гной, черви, осколки костей, обрывки тканей, словно тварь состояла из тысяч переваренных тел. Вонь ударила в нос, заставив желудок сжаться.       — Что за мерзость... — выдохнул Годжо, видя это.       Тварь даже не заметила раны. Вторая рука, та, что была ближе к Годжо, вдруг лопнула, и из нее вывалилось нечто, отдаленно напоминающее человеческую фигуру. Оно упало на пол, задергалось, а потом встало.       У него не было лица. Только рот. Огромный рот, занимающий всю голову, полный зубов в несколько рядов.       — Прислужники, — понял Итадори. — Оно их выращивает внутри себя.       Человек-рот бросился на Годжо. Тот легко увернулся, но из твари тем временем вывалился второй. Третий. Четвертый.       — Твою мать! — рявкнул Годжо, расширяя барьер. — Их тут десятки!       — Сотни! — крикнул Итадори, потому что трясущееся тело твари продолжало рождать все новых и новых тварей.       Залитый кровью пол храма превратился в скользкое месиво. Итадори поскользнулся, едва не упал, но в последний момент восстановил равновесие. Прямо перед ним из лужи крови вынырнула рука с когтями и вцепилась в лодыжку.       Он рубанул, отсекая руку, но на месте отсеченной тут же выросла новая, уже из другой лужи.       — Они регенерируют! — крикнул Годжо, отбиваясь сразу от пятерых.       — Знаю! — Итадори отпрыгнул, оказавшись рядом с алтарем. Взгляд упал на ящик с пальцем. — Сатору! Палец! Оно питается от него! Все эти твари — порождение пальца!       — Понял! — Годжо рванул к ящику, но основная тварь, почуяв угрозу, обрушила на него град ударов. Каждый удар дробил камень, оставляя в полу глубокие кратеры. Годжо уворачивался, но силы были неравны. — Черт, не пробиться!       Итадори принял решение.       Он рванул к алтарю, но не к ящику — к тому месту, где тварь вылезла из-под земли. Если палец питает ее, значит, должна быть связь. Канал, по которому энергия перетекает. Если его перерезать...       Он ударил. Вложил в удар больше силы, чем планировал. Земля разверзлась, открывая темный провал, из которого несло смрадом тысячелетней гнили. Итадори прыгнул вниз, не думая о последствиях. ---       Под храмом оказалась пещера.       Итадори приземлился на ноги и едва не задохнулся. Запах здесь был невыносимым — смесь разложения, крови и чего-то сладковатого, от чего сводило желудок.       Пещера была залита кровью.       Она стояла лужами на полу, капала со стен, сочилась из трещин в потолке. В центре, на возвышении, лежал палец Сукуны. А вокруг него, прикованные цепями к стенам, висели люди.       Мертвые люди.       Их были десятки. Мужчины, женщины, дети — все в разной стадии разложения. Некоторые превратились в скелеты, другие еще сохраняли черты лиц, и на этих лицах застыло выражение нечеловеческого ужаса.       — Оно питалось не только пальцем, — прошептал Итадори, понимая. — Оно питалось ими. Годами. Затаскивало сюда людей и высасывало жизнь, пока они не умирали. А потом их тела становились частью его.       Палец пульсировал, в такт этому биению вздувались вены на руках мертвецов. Кровь в лужах переливалась, словно живая.       Итадори шагнул вперед. Кровь под ногами захлюпала, и в тот же миг из нее начали подниматься руки. Десятки рук, тянущихся к нему, хватающих за лодыжки, за щиколотки, за колени.       — Отпустите, — прошептал он, но руки не слушались.       Они тянули его вниз, в кровавую жижу, и Итадори чувствовал, как сила уходит. Слишком много было этих рук. Слишком много мертвых, которые не хотели отпускать живого.       Он ударил по ним энергией, разрывая хватку, но на месте отброшенных появлялись новые. Из каждой лужи, из каждой трещины лезли пальцы, ладони, целые предплечья.       — Это вы? — закричал он, обращаясь к мертвецам. — Это вы не пускаете?       Руки замерли на мгновение. А потом из глотки одного из повешенных, того, что еще сохранял лицо, вырвался звук.       «По-мо-ги-и-и...»       Итадори рванулся к нему, разрывая хватку кровавых рук силой, от которой трещали кости. Он подбежал к повешенному, вгляделся в его лицо. Молодой парень, лет двадцати. Глаза вытекли, но рот шевелился.       «По-мо-ги... не дай ему... не дай пальцу... оно жрет нас... даже мертвых...»       — Я уничтожу его, — пообещал Итадори. — Я уничтожу палец. И вы освободитесь.       «Ос-с-свободимся... да-а-а... ос-с-свободимся... но ты... ты заплатишь... вс-с-се платят...»       Парень захлебнулся собственной кровью, хлынувшей изо рта, и затих. А Итадори шагнул к пальцу.       Он протянул руку.       И в этот момент мир вокруг изменился. ---       Он стоял на холме.       Том самом. Где восемьсот лет назад встретил Сукуну.       Только теперь холм был залит кровью. Она текла ручьями по склонам, собиралась в лужи у подножия, и в каждой луже плавали лица. Лица тех, кого он видел в пещере. Мертвые. Искаженные мукой.       И фигура в центре.       Сукуна стоял, заложив руки за голову, и смотрел на Итадори своими четырьмя глазами. Улыбался. Но улыбка его была не насмешливой — она была голодной.       — Здравствуй, мелкий, — сказал он. — Давно не виделись. А ты, я смотрю, заглянул в мою кладовку.       — Это иллюзия, — ответил Итадори, стараясь сохранять спокойствие.       — Конечно, — согласился Сукуна. — Но иллюзия, основанная на реальности. На моей реальности. На том, что я люблю больше всего. На смерти.       — Ты убил их. Всех.       — Я? — Сукуна расхохотался. — Нет, мелкий. Я даже не знал об этом храме. Это проклятие само приползло к моему пальцу и решило, что может им питаться. А люди... люди всегда были едой. Для проклятий, для магов, для всего мира. Они умирают постоянно. Миллионами. Тысячелетиями. Им плевать.       — Мне не плевать.       — Знаю, — усмехнулся Сукуна. — Ты у нас чувствительный. Добрый. Даже слишком. И знаешь, что? Это тебя и убьет. Не я. Не старейшины. Не маги. Твоя доброта. Потому что рано или поздно ты встанешь перед выбором — спасти одного или спасти многих. И проиграешь.       — Почему ты так уверен?       — Потому что я видел это тысячи раз. — Сукуна шагнул ближе, и Итадори увидел в его глазах отражение собственного лица. Розовые волосы, шрам над бровью, спокойные глаза. И в этих глазах — что-то, чего он раньше не замечал. Тьма. Очень глубокая тьма. — Ты думаешь, что сможешь спасти всех. Но не сможешь. И тогда сломаешься. И станешь мной. Или умрешь.       — Я не стану тобой.       — Посмотрим, — пожал плечами Сукуна. — А пока — наслаждайся. Там, наверху, твой друг умирает. А ты тут разговариваешь со мной.       Итадори вздрогнул. Реальность качнулась. ---       Он открыл глаза в пещере.       Рука сжимала палец Сукуны. Пальцы жгло огнем, но он не отпускал. Сверху доносились звуки боя — крики, грохот, вой тварей. Годжо сражался. Один. Против армии порождений пальца.       — Сатору, — прошептал Итадори. — Держись.       Он посмотрел на палец. Тот пульсировал, переливаясь красным, и Итадори чувствовал, как сквозь него проходит связь — нить, тянущаяся к твари наверху, питающая ее, дающая силу.       — Я не твой, — прошептал Итадори, глядя на палец. — Никогда не был твоим. И никогда не буду.       Он сжал кулак.       Проклятая энергия хлынула в палец, пытаясь подавить его влияние. Палец сопротивлялся — яростно, зло, вкладывая в сопротивление всю свою многовековую мощь. Итадори чувствовал, как силы уходят. Как темнеет в глазах. Как мир начинает плыть.       Но он не отпускал.       — Я выбираю жизнь, — твердил он про себя. — Я выбираю жизнь. Я выбираю жизнь.       Мертвецы на стенах зашевелились. Их рты открывались в беззвучном крике, руки тянулись к нему, но не чтобы схватить — чтобы поддержать. Сотни мертвых рук коснулись его спины, плеч, головы, и Итадори почувствовал, как в него вливается что-то. Не сила — воля. Их воля. Желание освободиться.       «Уничтожь его, — шептали они. — Уничтожь, и мы уйдем. Уничтожь, и мы перестанем страдать. Уничтожь...»       Сверху раздался оглушительный треск. Тварь закричала — впервые за весь бой. Крик был полон боли и ужаса. Связь с пальцем рвалась.       — Еще немного! — донесся приглушенный крик Годжо. — Древний, еще немного!       Итадори собрал остатки сил. Всю свою волю. Всю свою решимость. Всю ту тьму, что увидел в собственных глазах, — и направил ее в палец. Мертвецы за его спиной закричали — одним долгим, освобождающим криком.       — Сдохни, — прошептал Итадори.       Палец взорвался. ---       Взрыв был чудовищным.       Итадори швырнуло о стену пещеры так сильно, что камень треснул. Он ударился спиной, потерял ориентацию в пространстве, на мгновение провалился в темноту. Но тут же открыл глаза — нельзя было терять сознание, нельзя было сдаваться.       Пещера рушилась.       Камни падали сверху, кровавые лужи вскипали, мертвецы на стенах... таяли. Превращались в прах, рассыпались, и впервые за многие годы на их лицах появлялось не страдание, а покой.       — Спасибо, — прошептал тот самый парень, с которым Итадори говорил, перед тем как исчезнуть. — Спасибо...       Сверху сыпались камни. Целая глыба рухнула рядом, едва не раздавив ногу. Итадори попытался подняться, но ноги не слушались. Слишком много силы ушло. Слишком много.       — Итадори! — голос Годжо пробивался сквозь грохот. — Где ты?       — Здесь! — крикнул он в ответ, но голос прозвучал жалким хрипом.       Свет. Годжо пробивал проход сверху, расширяя дыру, через которую Итадори спрыгнул вниз. Его лицо было залито кровью — своей или чужой, непонятно, — но глаза горели решимостью.       — Лезь! — заорал Годжо. — Быстро! Пещера сейчас рухнет!       Итадори пополз.       Камни падали рядом, один ударил по ноге, другой — по плечу. Боль была адской, но он полз. Потому что надо. Потому что там, наверху, жизнь. Его жизнь. Которую он выбрал.       Рука Годжо схватила его за шиворот и выдернула наверх за секунду до того, как пещера обрушилась окончательно.       Они покатились по полу разрушенного храма, запутавшись друг в друге, и замерли, тяжело дыша. Вокруг — груды обломков, пыль, тишина. И кровь. Много крови. Стены, пол, обломки — всё было залито багровым.       — Тварь... — выдохнул Итадори.       Годжо перевернулся на спину, глядя в небо сквозь дыру в крыше.       — Исчезла. Как только палец взорвался, она... лопнула. Просто лопнула, и из нее вывалилось всё, что она сожрала за эти годы. — Он поморщился. — Там, в главном зале... это был ад, древний. Настоящий ад. Кости, гниль, кровь по колено. И все эти твари, которых она рождала... они умерли вместе с ней. Рассыпались в прах.       Итадори закрыл глаза.       — В пещере были люди. Мертвые. Десятки. Она питалась ими. Годами.       — Я знаю, — тихо ответил Годжо. — Я видел, что осталось в зале. Это были не просто убийства, Итадори. Это была ферма. Она растила людей, как скот. Затаскивала сюда, мучила, ждала, пока страх сделает их мясо более... питательным. И пальцы Сукуны давали ей силу делать это вечно.       Итадори молчал. Перед глазами стояло лицо того парня. Молодого, с вытекшими глазами, который просил помощи. Который ждал смерти как освобождения.       — Я видел его, — прошептал он. — Сукуну. Он говорил, что моя доброта меня убьет.       — Он много чего говорит, — Годжо сплюнул кровь. — Не слушай.       — Он сказал, что я сломаюсь. Стану им. Или умру.       Годжо сел, посмотрел на Итадори долгим взглядом. Его лицо было в крови, на лбу зияла глубокая рана, но глаза оставались ясными.       — Слушай меня, древний, — сказал он жестко. — Ты только что уничтожил палец Сукуны. Ты выдержал контакт с его сущностью. Ты не сломался. Ты не стал им. Ты выбрал жизнь. Свою. И тех мертвецов в пещере — ты дал им покой. Ты сделал то, что не смог бы сделать никто другой. А теперь лежи и не рыпайся. Скоро прибудет подмога.       Итадори попытался улыбнуться, но сил не хватило. Он просто лежал, глядя в небо сквозь дыру в крыше, и думал о том, что только что произошло.       Он уничтожил часть Сукуны. Он дал покой десяткам замученных душ. Он выжил.       Ценой чего?       Рядом, в луже крови, плавал оторванный палец — не Сукуны, обычный человеческий. Итадoри смотрел на него и не мог отвести взгляд. Кому он принадлежал? Ребенку? Старику? Женщине? Они никогда не узнают. Никто не узнает.       — Сатору, — прошептал он.       — М?       — Сколько их было?       — Не знаю. — Годжо помолчал. — Много. Очень много. Мы будем разбирать завалы неделями. Хоронить... хоронить почти некого. Только кости.       — Я не смог их спасти.       — Ты не мог. Ты спал восемьсот лет, пока это происходило. Ты не виноват.       — А кто виноват?       Годжо не ответил. Вопрос повис в воздухе, тяжелый, как камни, которые только что едва не погребли их заживо.       Где-то вдалеке завыли сирены. Подмога приближалась. Итадори закрыл глаза, позволяя темноте накрыть себя.       Последнее, что он увидел перед тем, как провалиться в забытье, — лицо Сукуны, улыбающееся ему из лужи крови. Четыре глаза, полные насмешки.       «Я же говорил, мелкий. Ты сломаешься. Или умрешь. Посмотрим, что выберешь ты».       — Пошел ты, — прошептал Итадори, теряя сознание. ---       Он очнулся в машине.       Годжо сидел рядом, перемотанный бинтами, но живой. Водитель вел машину быстро, но аккуратно, объезжая ямы на разбитой дороге.       — Очнулся? — Годжо повернулся к нему. — Как себя чувствуешь?       — Как будто меня переехало стадо быков, — честно ответил Итадори. — А потом быки вернулись и переехали еще раз.       — Приблизительно так ты и выглядишь. Но жить будешь. Ты, главное, не отключайся. Нам еще отчет писать.       — Отчет?       — Ага. Старейшинам. О том, что случилось. О том, что палец уничтожен. О том, что ты... — Годжо запнулся. — Что ты герой. Итадори усмехнулся сквозь боль.       — Герой. Звучит смешно. Проклятие-герой.       — Всякое бывает, — пожал плечами Годжо. — Мир меняется. Люди меняются. Проклятия тоже. Ты — доказательство.       Итадори закрыл глаза. Перед внутренним взором снова встала пещера, залитая кровью, мертвецы на стенах, парень с вытекшими глазами. Их голоса всё еще звучали в ушах.       «Спасибо...»       — Сатору, — сказал он тихо.       — М?       — Они сказали спасибо. Мертвецы. Перед тем как исчезнуть.       Годжо помолчал.       — Значит, ты сделал всё правильно. Иногда даже мертвые умеют благодарить.       Машина ехала вперед, увозя их от места, где смерть пировала столетиями. Итадори смотрел в окно на проплывающие деревья и думал о том, что сегодня он увидел настоящий ужас. Не тот, что показывают в фильмах или описывают в книгах. Настоящий. Тот, от которого не отмахнуться.       Он увидел, во что превращается мир, когда на него долго не обращают внимания. Когда страх и боль копятся годами, питая то, что должно было остаться запечатанным.       — Я запомню, — прошептал он. — Я всё запомню.       — Что? — переспросил Годжо.       — Их лица. Их голоса. Чтобы никогда не забывать, зачем я здесь.       Годжо положил руку ему на плечо — тяжелую, теплую, живую.       — Ты хороший, древний, — сказал он просто. — Самый лучший из всех, кого я встречал. Не забывай этого.       Итадори не ответил. Он смотрел в окно и думал о том, что впереди еще много работы. Много смертей. Много боли. И что когда-нибудь ему снова придется выбирать.       Но сегодня он выбрал жизнь. И этого было достаточно.       Машина въехала в город. Зажглись огни, зашумели голоса, мир продолжил жить своей обычной жизнью, не зная о том, что всего в паре часов езды отсюда только что закончился кошмар, длившийся столетия.       Итадори закрыл глаза и позволил себе провалиться в сон без сновидений. Он заслужил отдых.       Но даже во сне он чувствовал на себе взгляд четырех глаз, следящих из темноты.       «Я подожду, мелкий. У меня вечность впереди. А у тебя — только одна жизнь. Интересно, как долго ты протянешь?»