Дыши

Дверь закрылась мягко, почти беззвучно — будто одно неосторожное движение могло рассыпать всё вокруг, как треснувшее стекло. Стекло, по которому уже пошли  трещины, раскидываясь подобно веткам дерева. Вошедший на секунду задержался у порога, давая глазам время привыкнуть к бледному свету ламп. В палате, грузно стояло ощущение пустоты — есть ли человек здесь или нет, было не понять. Даже вздымание груди казалось столь поверхностным, что на какой-то момент могло почудиться, что человек не дышит вовсе. Всё было слишком тихо. Слишком нетронуто. Обволакиваясь с пола до потолка тягучей тенью, как бывает только там, где слишком много боли и слишком мало сна.  Илья даже не пытался угадать, кто же на сей раз пришёл к нему, наивно полагая, что тем самым спасает парня от одиночества и тишины. Быть может то были врачи с плановым осмотром или медсестра, что должна была приложить нечто холодное к его ногам, чтобы снять боль. Он не вникал, что соприкасалось с его израненной кожей. Не осмеливался опустить взгляда. Он в принципе мало на что сейчас был способен — только лежать и только слушать.  Слушать, как тикают часы где-то в коридоре, как глухо проезжает тележка по кафелю, как в соседней палате кто-то кашляет во сне. Он так и не смог уснуть прошлой ночью, заходясь в истошной боли, заставляющей содрогаться всё его тело.  И дело было не в том, что горели его ноги. Горела вся его душа, пропитывая лёгкие едким дымом, оставшимся после горелой плоти. Илья лежал, цепляясь взглядом за каждую тень, нависшую над ним вуалью и ждал. Ждал, когда проснётся.  Он хотел снова проснуться в самолёте. Он хотел проснуться дома, в своей постели, а рядом чтобы свернулись клубочком его кошки.  Чёрт возьми, он бы даже не возражал проснуться на полу раздевалки ледовой арены, где он мог отключится от усталости, если бы это означало, что ничего из этого не происходило — ничего из этого не было реальным. Он ждал, но так и не смог позволить себе уснуть. Он понимал, что если уснёт, то проснётся всё в той же палате, в чужой стране, которая всегда вызывала споры в его кругах общения и которая отобрала у него то ценное, что у него было. Он знал, что ничего не изменится и он будет таким же безвольным мешком костей, обтянутых выцветшей оболочкой.  Сейчас же он ощущал, как кожу разъедает засохшая соль на бледном лице. Голова гудела с той силой, будто парень всю прошлую ночь провёл в клубе, заливаясь алкоголем, а затем ещё угораздило попасть под отбойный молоток, что перемалывал мозги в фарш. Мысли напоминали вязкую смолу, медленно и липко покрывая стенки сознания, не имея смысла и цели. Глаза покраснели, капилляры полопались, а веки тяжёлым грузом, стремились закрыться, как если бы каждая из них весила под тонну.  Без сна человек способен прожить от трёх суток. Очень заманчиво звучала идея продержаться эти пару дней, диктуемая тихим шёпотом, доносившимся из самых тёмных углов его сознания. – Ну привет, Илюш. - прозвучал знакомый голос за спиной. Даже слишком. Хриплый голос, который он чаще слышал из динамика телефона, во время звонков или видео сообщений — реже, то были личные встречи. Это было ожидаемо и Малинин был готов к тому, что рано или поздно, к нему придут.  Илья запоздало моргнул, но головы не повернул. Да кому он врал? Даже сейчас это было всё равно, что ножом по сердцу.  Нужно ли было расплыться в улыбке и расправить руки для объятий, как подобает хорошему внуку? Быть может стоило перевернуться на спину, оторвав взгляд от тонких трещин в краске на стене, и посмотреть в родные глаза?  Но голос дедушки заставил его глаза раскрыться шире, а дыхание на мгновение сбилось с равномерного движения.  – Hi.. - только и ответил, продолжая смотреть в зеленоватого цвета стену. Голос ощущался совершенно чужим, инородным. Таким хриплым и тихим, будто его достали из глубины горла с усилием. Кончик языка показался из-под искусанных губ, всего на секунду, чтобы смочить их. Пусть он и знал, что от этого они будут сохнуть пуще прежнего и, что станет невыносимей. Было стыдно смотреть в чужие глаза, даже если он и знал, что хуже уже не станет. – Как ты себя чувствуешь? - послышались неспешные приближающиеся шаги, а за ними и скрежет стула, который стоял в углу. Кажется, его ножки волокли по полу, хотя Илье казалось, что этот скрежет доносится из его души. Он хотел ответить. Хотел описать всё, что чувствует. Но казалось, что ни одно слово не сможет донести до человека о том, что происходит в душе Малинина. – А хотя.. не отвечай. Я и так всё вижу.  Голос звучал тепло, заботливо. А уголки глаз вновь запекло, обжигая небесно голубые глаза. Было стыдно за свою беспомощность, особенно в тот момент, когда к нему обращались так терпеливо.  – Тут твои вещи принёс, какие были при тебе, когда.. - Валерий замялся, коротко кашлянув. –..ну ты понял. - спустя секунды послышался приглушённый звук, соприкосновения плотной ткани с полом. Должно быть спортивную сумку принёс. – О тебе хорошо заботятся хоть? Что можно было ответить на столь простой вопрос? Что врачи успели его ногу вскрыть, сшить и закатать в тяжёлый гипс? Это и без его лишних напряг было понятно. Что каждый час кто-то приходит — проверяет пульс, задаёт одни и те же вопросы, смотрит в карточку, что-то записывает и уходит? Хотя он уже и не был уверен в том, что это был один и тот же человек, ведь всего за одни сутки все голоса успели надоесть. Или же это был кто-то один с разными голосами — неизвестное существо, приходящее в разных обличиях к воспалённому сознанию спортсмена.  Всё было идентичным — вежливые вопросы, осторожность действий, словно он фарфоровый. Но при этом всём осязаемое равнодушие к тому, что на самом деле происходит с ним.  За всеми этими жестами и словами поддержки не было и капли искренности — только работа, за которую, как он знал, платят не особо-то и много. Лица он не запоминал, а их голоса смешивались в одну не различимую массу, вызывая лишь одну ассоциацию — раздражение. Слабое, обессиленное, но оно всё ещё возникало внутри его груди, напоминая о том, что он по-прежнему жив.   – Каждые два часа проверять ходят. - тихо отозвался Илья, всё же обретая в себе силы повернуть голову и наконец увидеть дедушку. Их глаза встретились  – Ну и слава Богу. Мужчина кивнул сам себе, словно принимая этот ответ как отчёт, а после этого его взгляд скользнул по деревянной тумбочке. Тарелка с супом стояла нетронутой, а пар уже не поднимался в воздух. На поверхности уже даже появилась тонкая плёнка. Напрашивался только один вывод — и он не был благоприятным для обоих в этой комнате. – Чего супчик не ешь-то? Илья молчал некоторое время. Он чувствовал себя на грани между двумя реальностями — он вроде дышит и жив, но голод притуплен на столько, что сама мысль о еде вызывает тошноту. И сейчас, при одном упоминании об оставленном у кровати супе, запах слишком явно стал впиваться в лёгкие блондина. Тёплый, куриный, чуть солёный. Желудок завязывался тугим узлом и болезненно сжался.  – Не хочу.  – Не хочет он.. - хмыкнул мужчина. – ..я много раз это слышал. И от тебя и от родителей твоих - мужчина тихо хмыкнул и опустился на стул, деревянные ножки которого коротко скрипнули. – Вот уж правда, семейное.. – «Илья не хочет заниматься. Илья не хочет тренироваться».. - продолжил он, качнув головой, вспоминая старые разговоры со своей дочерью. Пусть Илья и сам захотел когда-то связать свою жизнь с фигурным катанием, но переходный возраст не мог оставить семью спортсменов без разногласий по этому поводу. Помнил он и о том, как Роман хватался за голову, когда ангельский характер юного фигуриста покрывался всё большим количеством колючек. Тогда, вспоминая и себя в роли тренера, он объяснял негодующим родителям, что это просто рубеж, через который рано или поздно мальчик перепрыгнет. Настанет день, когда он сам решит, готов ли бороться за своё место на льду или же опустит руки и никогда не возвратиться на каток. Сейчас Валерий, вспоминал свои собственные слова и понимал, что они вновь возвратились бумерангом в жизнь внука. В их жизнь.  – ..но то, что хочется, и то, что надо — разные вещи.  Рука его тронула посуду, что уже была почти остывшей, и помедлив пару мгновений, мужчина подвинул тарелку чуть ближе к кровати. Ложка тихо звякнула, привлекая к себе внимание, мужчина немного помолчал, разглядывая бледный профиль внука. – И сейчас тебе надо поесть, пока я не начал кормить тебя с ложки. Или ещё хуже: пока кто-то другой не начал. Ты ж взрослый парень, а хочешь, чтобы с тобой нянчились?  Илья досчитал мысленно до пяти и наконец повернул голову. Совсем чуть-чуть, но позволяя себе разглядеть дедушку, своим усталым взглядом. Голос не сразу начал слушаться, а когда нашёл в себе силы зазвучать, то единственным словом сейчас было: – Sorry..  Пересохшие губы сжались в тонкую линию, когда он приоткрыл форточку и позволил выпорхнуть, той мысли, которая звучала многоголосием в голове.  – Илья.. - Мужчина устало провёл рукой по седой голове, вздыхая. Тяжело, медленно. От былой строгости и тренерского стана ничего не осталось. – ..тебя никто не винит, а я тебя не ругаю.  Он наклонился вперёд, упёршись локтями в колени. Стул вновь скрипнул.  – Так за что это ты извиняешься сейчас?  Пауза затянулась. Илья опустил взгляд к смятому одеялу, которое лежало небрежной кучей под боком. Смотрел на складки ткани, словно там было что-то важное. Он не должен был приезжать сюда. Отец настаивал на том, чтобы Илья не торопился в Россию, а сосредоточился на тренировках и на предстоящих выступлениях. Чтобы докатал весь сезон. Но Малинина словно перемкнуло и он совершенно перестал совещаться с отцом об этом. Подсознание насмешливо подкидывало урывки тех диалогов. «Я ещё не раз буду катать программу, а дедушка не молодеет» «Побуду у него недельку и вернусь на тренировки» «Я не успею выйти из формы, вот увидишь» Он моргнул. Затем ещё раз и ещё, чувствуя, как дыхание сбивается и становится тяжелее дышать.  – Я.. - голос чуть дрогнул, надламываясь, подобно сухой ветке. – .. i let you down..  Слова давались тяжело. Он сам того не понимая переходил на английский, не ведая, поняли ли его. Хотелось заплакать, но слёз, казалось, уже неоткуда было черпать. Всё что оставалось — обессилено смотреть в потолок, стараясь избавиться от проклятого жжения в глазах. Хотелось кричать бешено. Сорвать связки от вопля, что подобно осколкам стекла разрезал душу изнутри. Это чувство было гораздо громче любого крика, но гораздо тише писка забитой мыши. И всё что срывалось с приоткрытых губ было тихим придавленным сипом.  – Ну вот что у тебя за натура такая.. - мужчина промолчал несколько минут и Илья уже было решил, что тот его не понял, как вдруг Валерий потёр лицо ладонью, а затем резко выпрямился – А хотя знаешь?  Он махнул рукой чуть более резко, чем должно было быть. – Если хочешь обвинить кого-то кроме того барана за рулём, то тогда давай винить меня.  Голубые глаза Малинина встретились с чужим серьёзным взглядом. Он не понимал, что нашло на его дедушку и мог только не доверительно щурить глаза. Светлые брови тот час свелись к переносице, от чего на фарфоровом лбу залегла морщинка. – Ты ведь прилетел сюда, чтобы со мной встретиться, в гостях побыть. - раскладывал по полочкам каждую свою мысль мужчина, переходя на более эмоциональную тональность.  – Stop.. - слово прозвучали тихо, почти шёпотом, почти отчаянно.  – Нет, Илья, это ты мне прекращай. - мужчина наклонился ближе, говоря таким тоном, каким обычно принято отдавать приказы на тренировках. – То что это случилось, никак не твоя вина, а того придурка, что тормозами пользоваться не умеет.  Огонь, который бурлил всего несколько секунд назад в чужих глазах, начал постепенно затухать. Закалённая сталь советского человека постепенно сменялась мягким взглядом, что всё больше напоминал вид утомлённого родителя, который не мог договориться с ребёнком.  – Поешь хотя бы, а то совсем зачахнешь. - в его хриплом голосе послышались намёки на улыбку. – Что я Ромке скажу, если так и дальше продолжится? Имя отца прозвучало почти буднично. Так, как обычно проскальзывает упоминание за обычным завтраком, самого обычного дня. Однако тело Ильи напряглось, почти рефлекторно, а в голове застучали сотни молоточков. Он так и не задумался о том, как же информация дойдёт к его родителям. Ладони сами поднялись к лицу, закрывая его от чужого взгляда, а вместе с тем надеясь, что получится спрятаться от головной боли.  – Папа знает? - все прочие вопросы, которые занимали его голову, сменились одним конкретным. Затянувшаяся тишина отвечала сама за себя, от чего нервы под кожей задребезжали. – Да. - тихо сказал он. Пальцы Ильи нашли край одеяла, так сильно сжав мятую ткань, что костяшки побелели. – Как только позвонили — он тут же купил билет сюда.  Отлично. Отец должен был отбросить все свои дела, только чтобы сорваться к сыну из-за этого.. несчастным случаем назвать не получалось, а «трагедия» звучало излишне драматично. Пусть это и было грёбаной трагедией для его жизни. Он знал, что отец не будет на него набрасываться с обвинениями. Знал, что он не будет кричать. Знал, что он будет напоминать нетронутую волнением тихую гавань, пронзающую своим молчанием. Словно мысленно пытался найти решение проблемы — маленькой погрешности, которую стоит выровнять. Точно также, как и заход на прыжок или дорожку шагов, нуждающуюся в исправлении шероховатости. Словно маленькая проблемка, которая будет встречена сведёнными к переносице бровями и молчаливо сжатыми чехлами от коньков между пальцев.  – Как же ты нас напугал всех.. - мужской голос стал звучать тоскливо, принимая облик тоски, которая была прекрасно узнаваема Илье. – Так что завтра жди ещё гостей.  Не хотелось. Как бы эгоистично и по-детски не было, но ему не хотелось сейчас ничего. Ни еды, ни гостей, ни уж тем более врачей. Но сказать такого вслух было нельзя, да и потом бы сам Илья пожалел о том, что не сдержался. Он же умеет работать с журналистами, и с языком своим сумеет совладать.  – Дай-ка окно закрою, а то прохладно уже. - поднимаясь со стула, прохрипел мужчина, направляясь к окну. Илья даже не заметил, что комнату наполнял холод, пронизывая его до самых внутренностей. Лишь запоздало он обнаружил, как по коже пробежали мурашки. А дедушка продолжал ворчать.  – Кто ж оставляет проветривание с человеком внутри и уходит?  Где-то в подсознании Малинин старался вспомнить, в какой же момент окно вообще открылось. Должно быть тогда же, когда ему принесли еды?  Ах да.. он помнил незнакомый ранее голос. Он не помнил слов — лишь только интонацию, которая чем-то напоминало пробивающееся солнце сквозь полупрозрачные занавески. Он слышал много голосов за эти сутки, но этот отзывался наименьшим раздражением внутри. Должно быть потому что Илья-то и слышал его лишь раз? Один короткий монолог, за который он не успел вызвать отторжения.  – Ты только врачей слушай.. поешь, а то еда остывает.  По ощущениям, желудок прилип к позвоночнику, отзываясь противным урчанием, от которого сводило всё тело. Пришлось вобрать, как можно больше сил и направить их в руки, чтобы приподняться на локти. Оторвав голову от подушки, начало казаться, что к ней привязана наковальня, утягивающая вниз до той степени, что даже держать прямо было тяжело.  Он чувствовал себя так, словно вновь оказался в далёком детстве — когда лежал с температурой и ничего не хотелось, кроме как, лежать в обнимку с плюшевой игрушкой. Тогда рядом с ним сидела мама, помогая сесть, чтобы накормить или напоить хотя бы. Желудок едва ли принимал пищу, позволяя поместить в себя не больше пару ложек или пары укусов.  Тогда, по-телевизору шли мультики, отвлекая сознание.  Теперь же он лежал в обнимку с пропитанной солёной влагой подушкой, а рядом сидел дедушка, что вкладывал столовый прибор в мелко дрожащие пальцы Ильи. Еда была безвкусной, почти отталкивающей, но пронзительный взгляд чужих глаз заставил его съесть пару ложек супа. Желудок сразу же набросился на еду, отзываясь болью.  Теперь, единственное, что его отвлекало, был монолог дедушки. Он говорил о том, как жил сам, иногда стараясь узнать что-то у Ильи. Надеялся, что тот поделиться жизнью в Америке, про которую не раз было сказано за его сознательную жизнь. Быть может он считал, что это поможет ему забыться хоть не на долго. И на какой-то момент самому Илье показалось, что стал виден проблеск солнечного света, хотя, то была всего-лишь больничная лампа. Также быстро, как электричество способно включить свет, оно может и выключиться — всему виной будет клавиша выключателя, одиноко прикрученного к стене.  И эту клавишу нажали, сообщая, что на сегодня время посещений подошло к концу, а это значит, что и дедушка должен был уйти. Тот похлопал внука по плечу, едва сжимая руку, и ушёл. И пусть в палате горел свет, а окно было закрыто — мороз проникал под серую футболку, заставляя поёжиться всем телом.  Телефон он в руки не брал. Да и вряд ли на нём был хоть какой-то заряд батареи. Но даже если зарядить, то что дальше? Илья знал себя. Знал, что откроет новостные статьи или инстаграм, где, как и всегда будет его имя. Знал, что не успокоится, пока не найдёт желаемое — обсуждение его заведомого провала.  Он не сомневался в том, что те, кто вешал ему заранее золотую медаль со всей любовью, будут говорить, что ему не место на льду.  И это было страшно.  А страшнее было то, что отец вероятно уже всё давно прочитал и хватался за голову, как же спасти утопающий плот.  Просыпаться на следующий день было гораздо сложнее, чем могло показаться на первый взгляд. Казалось, что Илья пролежал в беспамятстве целую вечность, и хотелось бы пробыть там ещё столько же. Но была утренняя проверка, которая начиналась с бесцеремонно распахнувшейся двери и голоса врача. Утренний осмотр, врачебные записи, наводящие вопросы, записи в журнал — всё точно также, как и вчера, но ко всему прочему добавлялся навязчивый вопрос о ментальном самочувствии парня. На это, Малинину очень хотелось засмеяться и высказать своё желание вернуться под грузовик, из под которого его достали, но видя серьёзное лицо врача, он сдержал в себе эти порывы.  Завтракать пришлось под пристальным надзором медсестры, буквально вливая в себя чуть подогретый какао, от которого едва ли не подкатила тошнота. Напиток, как и омлет не были плохи, как сами по себе существующие блюда, но для Ильи, каждый приём пищи сопровождался грузилом на душе. Основной проблемой было то, что все уже поняли, что он сам есть не собирается, а потому контролировали, едва ли не кормя его с ложки, словно он ребёнок.  Словно зайдётся трещинами и рассыпется в мелкую крошку, если сделает хоть одно лишнее движение. А ведь ему и самому не хотелось двигаться, если бы его не трогали с постоянными осмотрами.  К шнуру от телефона он так и не притронулся. Да что уж там, он и к вещам своим не прикасался — по-прежнему прибывая в больничной одежде, вместо того, чтобы переодеться в свою, родную. Илья то проваливался в дремоту без прекрасных сновидений, то вздрагивал от звуков, доносившихся из коридора. Не помнил он и того, как давно с ним ничего подобного не было — ощущения, что всего внутри выпотрошили. Вновь вечер. Вновь стук. Короткий совсем. Кажется ему снова принесли еды, с тихим звоном оставляя поднос на той же самой тумбочке. Ему снова говорят, что ему нужно поесть, иначе будут последствия. Иначе слабость. Хотя как будто её сейчас нет?  Иначе начнут кормить через капельницы.  Да и пусть.  Голос незнакомый.  Очередной, среди множества других, таких же, спутанных в клубок ниток, где неизвестно, где начало одного и конец другого. Илья был готов вновь окунуться с головой с мутную воду, и просуществовать так ещё несколько часов. Там не было ни времени, ни боли, ни необходимости думать о том, что будет дальше. Только обманчивое чувство лёгкости, будто его аккуратно опустили в густую воду и позволили просто плыть по течению.  Он уже почти позволил себе утонуть в этом состоянии — ещё несколько часов такого забытья, и всё стало бы проще. Это всё могло произойти, но его вновь выдёргивали из его тишины, к которой он уже мог привыкнуть. Сначала тихий скрип двери — больничные петли протяжно вздохнули, словно им самим было лень нарушать эту тишину. Илья даже не шевельнулся, позволяя лишь где-то в груди неприятно дрогнуть предчувствию. А затем голос. Голос, который выбивал всякий воздух из лёгких. – Вот и отпускай тебя куда-то одного..  Голос чуть хриплый, с едва заметным акцентом. Голос, который он слышал на протяжении всей его жизни. Малинин мог даже не оглядываться, даже не открывать глаза, чтобы представить знакомое лицо. Строгие линии, усталый взгляд, морщины у глаз, которые появлялись то от улыбки, то от напряжения. Лицо человека, который мог быть одновременно и самым надёжным укрытием, и самым строгим тренером в его жизни. Илья едва повёл плечом, чувствуя, как под больничной футболкой неприятно тянет мышцы, и только потом тихо выдохнул: – Dad.. - слово вышло тихим, почти беззвучным. Почти хрустальным.  За его спиной послышались шаги. Как и вчера, Илья продолжал играть в свою игру, правила которой забыли озвучить даже ему. Просто боялся повернуться и встретиться взглядом с тем, кто снова и снова продолжал готовить его к стартам, кто прикладывал усилия для медали на шее сына. Шаги были тихими, но уверенными — привычная походка человека, который всегда держит ситуацию под контролем. – Господи, ну и напугал же ты меня. - в голосе прозвучало облегчение, но под ним всё ещё чувствовалась напряжённая нота, как натянутая струна. – И меня и маму.. – Is she stressed? - голубые глаза на мгновение сомкнулись, когда с языка сам по себе сорвался вопрос.  – Ты же её знаешь. - а Илья знал. Знал, что она сильно переживает за своего сына, как близко к сердцу принимает всё, что происходит с ним. Она ведь даже на трибунах не сидит во время соревнований — боится. А стоит начать боятся ей, как и Илья уже не может успокоится. А ещё он знал отца. Знал, что тот выглядит спокойной глыбой льда, которая должна выстоять любой шторм с нейтральным выражением лица, как и подобает тренеру. Но каким бы он не стремился показаться спокойным снаружи, всегда находились мелочи, что выдавали его волнение — беглые глаза, напряжённая челюсть, нарочито спокойный тон. И это всё выдавало его в данную секунду, как никогда.  – Я уже поднял все вопросы: водителя той машины привлекут к ответственности. Уж я об этом позабочусь. - последние слова прозвучали твёрже. Пусть он и говорил спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась сталь, прошибающая осознанием кипевших в чужой груди чувств. Такая, которая не кричит, но заставляет верить, что всё будет доведено до конца. Роман оглядел палату — стены, окно, прибор у кровати, пока наконец взгляд не зацепился за оставленную рядом с ножкой кровати, спортивную сумку с вещами Ильи, которая выглядела слишком уж нетронутой.  – Дед Валера уже принёс тебе вещи, как я смотрю. Ну он мне сказал об этом. - констатируя факт, произнёс мужчина, как будто просто для того, чтобы заполнить пробел. Отец слегка наклонился, коснувшись пальцами спинки стула на которой ещё прошлым вечером сидел другой человек. Его пальцы задержались на мебели чуть дольше, чем нужно, прежде чем он снова посмотрел на сына. – Ты кстати телефон заряди свой, хоть на связь выйди, а то уже вторые сутки никто дописаться до тебя не может. - он на секунду поджал губы и чуть замявшись, добавил, чуть тише. – Хотя бы маме позвони, поговори с ней.  Что Илья ей скажет? Что жив? Это и так понятно. Что ей не о чем волноваться? Может быть, но Илья и сам знал, что это не подействует. Чёрт.. внутри ужом сворачивалось чувство тревоги, обвивающее лёгкие. Он не хотел говорить. Что он услышит? Как всем жаль, что так получилось. Вот только что ему делать с этой жалостью? Копить в большом сосуде своей души, наблюдая, как капля за каплей заполняет его до самых краёв.  Наконец, он провёл ладонью по лицу, стараясь избавиться от пелены перед глазами, что так и не проходила.  – Fine..  – Я поговорил с врачами. - с некой задержкой, вновь заговорил Роман, будто рассчитывая на заинтересованность в реакции сына. Заметив же полное её отсутствие, он прочистил горло и продолжил: – Перелом стопы это дело очень проблематичное, но если осложнений не возникнет, то выпишут тебя уже через две недели.  Илья невольно напрягся, сам не ведая причины подобной реакции.  Он уже был готов услышать, что-то отдалённо гласящее: ну что же ты, чего развалился? Вставай и продолжай работу. Сделай лучше. Я знаю, что ты можешь. Ты просто не стараешься.  – Долго.. - единственное, что он мог сказать в этот момент. Возможно звучал он сейчас в какой-то степени обиженно, ведь не будь его в России, то сейчас он бы уже во всю катал программу на льду. Он бы работал, готовясь к соревнованиям.  А кого проклинать? Отца, что не смог удержать его дома? Нет конечно.  Единственный, кого Илья мог проклинать — себя. За то, что вообще решил купить билеты на самолёт, за то, что принял это роковое решение.  Он проклинал тот день, когда эта мысль пришла ему в голову. Но всё, что он мог делать сейчас — лицезреть самого себя, в виде осколков и глотать новорачивающиеся  слёзы. Ведь это не по-спортивному. Это не по-мужски.  Это жалко.  Это мерзко.  – А ты чего хотел? - отец чуть нахмурился, скрещивая руки на груди, но почти сразу опустил их, от чего жест вышел слишком резким. – Они не могут тебя выписать, пока не будут удостоверены в том, что кость срастается правильно.  Он тяжело выдохнул, словно выпуская накопившееся напряжение, и уже спокойнее добавил: – Они вообще хотят тебе ещё услуги психолога предоставить, но я бы не стал соглашаться. Дома с этим получше, да и специалисты надёжнее. Если понадобится помощь терапевта — найдём, к кому обратиться. Он внимательно посмотрел на сына, почти с каплей надежды во взгляде, от которого самому Малинину хотелось увернуться и спрятаться под одеялом.  А Роман смотрел на него. Дольше, чем обычно. Так на него смотрел тренер, когда у Ильи долго не получался элемент, а результат был необходим к выставленным срокам. И тогда Илья задыхался на льду, до покраснения, до тряски во всём теле от усталости. Да, он бы говорил, что устал. Что хочет выходной. В сердцах быть может подумал, что его уже тошнит от всего, что связано с его многолетней рутиной. – Но ты же сильный мальчик, потерпишь две недельки? Но Илья бы хотел снова надеть коньки со своими жёлтыми шнурками. Выйти на лёд и лучше прыгнуть четверной аксель семь раз подряд, а затем рухнуть на холодный лёд. Это всё равно было бы легче, чем лежать здесь и задыхаться, как рыба, выброшенная на сушу. Илья медленно вобрал воздуха в грудную клетку, ощутив, как горло сжимается в спазмах. Один вдох. Второй. Он медленно кивает, глядя куда-то мимо отца, в потолок. – Потерплю.. - почти шептал Илья, пока пальцы незаметно цеплялись за простынь под ним, как за спасательный круг. А ведь иначе быть и не могло. Он был обязан терпеть. –..а что потом?  Роман ответил почти сразу, будто уже прокручивал этот разговор в голове — как и подобает блестящему тренеру с безупречной репутацией в Федерации. – Потом выдадут показания о надлежащем способе реабилитации, заберу тебя домой.. и забудем обо всём, как о страшном сне.  Илья смотрел в потолок. Белый. Слишком яркий. Слишком чистый. – Сколько займёт? Мужчина ненадолго замялся, обхватывая пальцами чуть сильнее, спинку стула. Он и сам-то едва поспал, так что залёгшие тёмные круги под глазами на хмуром лице добавляли ему несколько лет. Хотя, думалось спортсмену, он и сам лучше не выглядел сейчас. – От двух месяцев минимум. - это звучало, как приговор. Гильотина была бы благословением прямо сейчас, но данной роскоши было не предоставлено. В горле снова стал скапливаться вкус тошноты, который начинал приедаться. – После снятия гипса, нужно будет ещё какое-то время заняться физиотерапией и начать разработку стопы.  Роман помедлил несколько секунд, отводя взгляд в сторону. Затем заговорил вновь, но уже чуть тише, словно стараясь смягчить эффект от последующих слов.  – В худшем случае восстанавливаться придётся год.  И в этот момент что-то внутри Ильи резко сжалось. Как будто холодная закостенелая рука обвила длинными пальцами его сердце и начала медленно сжимать.  – Это же целый сезон.. – Это в худшем случае. - сразу добавил отец, стремясь опередить ход чужих мыслей. – Но если ты будешь следовать всем предписаниям врачей, то мы управимся и раньше. Но ты об этом не думай пока, слышишь?  Он наконец приблизился к Илье и его отцовская рука осторожно коснулась его плеча, чуть сжимая и покачивая чужое тело. А парень бессильно поддавался, медленно моргая, словно это могло сойти за молчаливое согласие с чужими словами.  – Делай, что говорят, проходи их опросы, а дальше время пролетит.  Короткая неловкая пауза разлилась по палате, тугой резиной заполняя светлые и вычищенные поверхности с едким запахом, что уже начинал въедаться в кожу фигуриста.  – Ты кстати чего к еде не притрагиваешься? Голубые глаза мельком мазнули поднос, не заинтересованным взглядом. Всё выглядело слишком знакомо, будто уже происходило. Кажется вчера ему задали тот же самый вопрос. Еда уже почти остыла. – Не голоден. Потом поем.  – Ну потом, так потом. Ты взрослый парень, сам можешь уже решать. Только помни: голодовка тоже бьёт по организму. Потом сложнее будет возвращать форму. Это должно было ободрять или мотивировать, однако парень лишь сощурил глаза от этого высказывания и сглатывая вязкую слюну, заполонившую его рот. Слова отца отозвались внутри неприятным уколом — слишком знакомым, слишком профессиональным. Не как слова отца. Скорее как комментарий тренера после неудачной тренировки. – Я.. я понимаю. - слова прозвучали тихо и немного глухо, словно были неподъёмно тяжёлыми, то и дело застревая в горле.  В палате на мгновение воцарилась тишина. Где-то за дверью прошли люди — быстрые шаги, приглушённые голоса, короткий звон металлической тележки. Всё это звучало отдалённо, как будто происходило в другом мире. Отец помолчал ещё секунду, словно перебирая в голове список дел и мыслей. – И не волнуйся. Никто не знает, что ты вообще куда-то улетал. Просто не поднимай лишней паники — и я смогу так же тихо вернуть тебя обратно.  Он поправил рукав пальто, аккуратно разгладив ткань — жест привычный, почти автоматический. Будто вместе с этим движением он пытался привести в порядок и весь хаос последних дней. – Я сейчас живу у твоего дедушки, так что, если что пиши, если не мне, то ему.  Илья медленно моргнул. Имя деда на секунду зацепилось где-то в сознании, но он лишь коротко кивнул.  – Ладно. - слово прозвучало коротко и почти пусто. Отец ответил таким же коротким кивком, словно принял этот ответ как достаточный. Его взгляд ещё на мгновение задержался на сыне — оценивающе, внимательно. Как жаль, что Малинин не мог ответить тем же самым.  – Ну вот. Две недельки — это не так уж и много.  Илья снова посмотрел в потолок. Белый свет ламп резал глаза, и он медленно моргнул, стараясь сфокусироваться. Он попытался мысленно произнести эту цифру ещё раз, будто проверяя её на вес. Но почему-то она ощущалась гораздо тяжелее, чем должна была. Две недели.  Это четырнадцать дней.  Двое из которых уже прошло.  Двенадцать дней.  Озвученный срок отозвался едва заметно дрогнувших уголках губ, в слабом подобии улыбки. Это звучало, как свет в конце тёмного тоннеля, как долгожданный выход солнца, после бессонной ночи. Осталось двенадцать дней.  Пусть они закончатся быстрее.