Дыши

Ветер обжигал щёки, заставляя кутаться сильнее в воротник куртки и придерживать его рукой, чтобы спрятать шею от холодного воздуха. На щеках уже горел румянец, а тёмные волосы, лежавшие на плечах, успели спутаться до такой степени, что поправлять их рукою было бесполезно — стоило только выпустить прядь из длинных пальцев, как порыв ветра тут же вздымал её, откидывая на лицо.  Пётр только и мог хмурить брови, да вдыхать колючий холодный воздух, выходя из здания университета и поправляя чёрный рюкзак, закинутый на одно плечо. По быстрому воткнув наушники в уши, заиграла привычная музыка, когда он спускался по ступеням и отправлялся дальше по асфальтированной дорожке. А ведь он заранее смотрел прогноз погоды, чтобы никаких казусов не возникало. «Солнце» говорил прогноз погоды. «Ожидает долгожданное потепление», уверяли синоптики.  И словно в догонку ко всему прочему с неба стало что-то падать на землю — на мгновение показалось, что то дождь. Но чем дольше Пётр вглядывался, тем очевиднее было, что это пошёл снег. В такую погоду даже выйти из дома казалось сомнительной затеей, не говоря уже о том, чтобы куда-то добираться на общественном транспорте. Люди торопливо втягивали головы в шарфы, щурились от ветра, ругались сквозь зубы или ускоряли шаг, словно надеялись обогнать холод. Кто-то отчаянно пытался спрятаться в капюшоне, кто-то придерживал шапку, а кто-то просто шёл с выражением тихого смирения, будто давно принял тот факт, что борьба с ветром сегодня заранее проиграна. Пётр невольно усмехнулся одним уголком губ. В этом смирении было что-то до боли знакомое — именно смирение становится причиной многих поступков. И сам парень был вынужден смирятся в этот самый день — зная, что сегодня ему не отвертеться от присутствия в больнице. Влад иначе закусает до полусмерти.. Снег между тем усиливался. Сначала редкие, почти ленивые хлопья, которые можно было принять за обман зрения, постепенно обретали всё более явный вид, цепляясь за ресницы. Гуменник моргнул несколько раз и наконец выудил из уха один наушник — ветер всё равно заглушал музыку. А вместе с музыкой оборвалась и привычная, но столь хрупкая защитная пелена от мыслей. Мыслей, от которых он стремился избавиться, но тем не менее утопал в них с головой.  Всё могло бы быть, как обычно — придти, отметиться в координаторской, разнести еду или прибраться, может перетащить пару вещей, каких попросят. Может скажут зайти пообщаться с некоторыми пациентами, для поддержки. Так, в прочем, оно всегда и было, и проблем не возникало.  Он был рад помочь чем мог, нуждающимся людям. Что плохого, если у него есть данная возможность?  Пётр выдохнул, выпуская изо рта облачко пара, которое тут же нещадно разорвал ветер.  Сегодня всё ощущалось иначе.  Будильник не был услышан с первого раза, а излюбленный кофе прикончен. Он так торопился к первой паре, боясь, что прилетит за опоздание, а как итог — полностью бесполезное времяпровождение, два окна и профильный предмет. Некоторые ещё во время перемены сбежали, чтобы не оставаться ради какой-то одной пары, но Пётр же у нас ответственный. Не мог просто взять и уйти — знал о последствиях, что будут спрашивать с него, а потому всегда оставался до конца. В моменте хотелось придушить самого себя за излишнюю ответственность, которая лилась через край в чём не попадя. Родители говорили, что это наоборот хорошо, другие взрослые ставили его в пример, друзья недоумевали из-за чего излишние переживания.  А Гуменник эту черту в себе терпеть не мог, едва ли не до скрежета зубов. Не мог оставить поставленное перед ним дело, если не закончил, а желательно, если не сделал на отлично, добросовестно. Иначе ведь потом будет сидеть, разъедаемый изнутри совестью.  И по этой же причине, он уже проверял в приложении, местоположение нужного автобуса. Да, ещё рано и он может спокойно погулять, зайти в кафе погреться, но сейчас это скорее было сродни успокаивающей рутины, отвлекающей от всего беспокойного. Хотя конкретно «всё» начало обретать свою форму ещё день назад. Когда он случайно обнаружил себя, как глупец стоявшим на пороге палаты. Он старался выбросить её из головы, но та упорно оставляла след в памяти, впитываясь подобно дыму в каждую частицу его тела. И золотистые кудри разметавшиеся по подушке, и бледность кожи, и гробовую тишину в помещении.  Пётр резко мотнул головой, будто пытаясь вытряхнуть наваждение из черепной коробки, и вновь сунул наушник в ухо, хотя музыку так и не включил. Он всегда думал, что если когда-нибудь увидит Илью вживую, то это будет на катке. Где-нибудь на трибунах. Или хотя бы на расстоянии — среди толпы.  Но уж точно не так.  А когда ты несколько лет подряд смотришь на кого-то с полным благоговением, то в один прекрасный момент, мозг начинает отрицать какую-либо возможность встречи в таких обстоятельствах. А самым удушающим во всём этом было то, что ничего-то делать и не нужно было. Мир продолжал существовать с поразительным равнодушием к тому, что король льда, мог существовать в обычной Российской больнице.  А Петя? Ему ничего не оставалось, кроме как продолжать выполнять свои обязанности. И именно от этой мысли он едва ли не заходился в нервном смехе.  Он постарался вздохнуть, как можно глубже, ощущая, как холодный воздух заполняет его лёгкие, вынуждая вслед за тем остывать и голову. Тогда же он принялся перебирать те истины, с коими нужно было ужиться.  Первое: Илья пациент. Такой, каких целая больница, и с которыми Петя виделся шесть дней в неделю.  Второе: он сам волонтёр, чья обязанность была до одури проста. Ничего героического.  Третье: больница велика.  И именно из этого следовало вполне логическое заключение — они могут больше не пересечься. Не успевала данная мысль окрепнуть в сознании и пустить корни, как она была жестоко срублена другим осознанием: они ведь уже пересеклись.  Лицо парня невольно искривилось в сложной гримасе, от понимания, что даже если отбросить вероятность их повторной встречи, то оставалась проблема гораздо более раздражающая. Ему предстояло просто смириться с этим и принять, как внезапно переменившуюся погоду. То что Илья существует не только на льду, под светом софитов, где от каждого четверного люди сходили с ума.  Что он может существовать просто, как обычный человек. Как упавшая на землю снежинка — единственная и неповторимая, но так быстро превращающаяся в невзрачную каплю.   Это умозаключение казалось совершенно неправильным. Будто реальность допустила какую-то грубую ошибку в расстановке декораций. Пётр ещё раз проверил автобус на карте, хотя прекрасно знал, что тот не мог за последние десять секунд телепортироваться через половину маршрута. – Господи.. - сорвалось само с обветренных губ, вмещая в себе всё прошение о помощи, на какое он мог быть способен. Ему приходилось относится к этому проще. Он же взрослый человек, в конце концов. Не десятилетний фанат, который будет стоять с открытым ртом и просить автограф. Вдох давался тяжело, а выдох ещё тяжелее, словно одним сокращением лёгких он закреплял данное самому себе обещание, хотя бы попытаться не смотреть в сторону той самой палаты.  Точка автобуса наконец-то свернула на нужную улицу, и сопроводив её траекторию глазами, парень выпрямился, убрав телефон в карман и глубоко вздохнул. Он уверял себя в том, что ничего страшного нет.  Что это просто больница.  Просто помощь страждущим.  Просто человек, такой же смертный, как и сам Пётр.  Но когда автобус приблизился к остановке, внутри всё же что-то предательски сжалось, словно он не по собственному желанию соглашался на это, а его вели под конвоем на верную гибель.  Это чувство не было похоже на страх, но не менее липким и чуждым — имени ему было сложно найти.  Гуменник поднялся по ступенькам одним широким шагом и машинально кивнул водителю, проводя лёгким движением карты по терминалу. Тихий сигнал подтвердил оплату, и он протиснулся вглубь салона, стараясь не задевать людей рюкзаком. Проскользнув ближе к середине, парень ухватился за холодный металлический поручень, тут же ощущая, леденящую гладкость металла под пальцами. Снаружи город медленно поплыл назад — серые дома, редкие прохожие, заснеженные машины. Снег уже ложился на стекло густыми мазками, а дворники лениво размазывали его по поверхности, оставляя прозрачные дуги. Не успеет эта красота украсить землю, как уже через несколько часов она растает, превратившись в грязь. Он пытался думать о чём угодно, лишь бы отвлечь свои собственные мысли. О том, что в координаторской наверняка опять будет пахнуть растворимым кофе, на который Пётр откровенно начнёт поглядывать. Что Влад, скорее всего, снова расскажет умопомрачительную историю о том, как за один день съездил на другой конец города, с кем-то подрался, помирился и едва ли не заключил договор с Китаем.  Что в столовой сегодня, кажется, обещали гречку, а половина пациентов будет жаловаться на неё, как всегда.  Но даже пусть ворчат — значит живы и готовы бороться за свои предпочтения и потребности. Гораздо хуже, когда человек ничего не хочет и ему не важно, что в него вливают и что скармливают. Тогда человек становится оболочкой без желания к борьбе и к жизни. По прибытии, оставалось несколько часов в запасе, и тогда парень зашёл в ближайшую кофейню, ощущая, как холод приятно сменяется теплом помещения, и приятным запахом молотых зёрен с выпечкой.  Он позволил себе разместиться за столом в дальнем углу помещения, где почти никого не было, чтобы достать какие-то конспекты и, по крайней мере, сделать вид, что способен сосредоточиться. Вздохнув, Пётр откинулся на спинку стула и на секунду закрыл глаза. Шум кофемашины, негромкие разговоры, звон посуды — всё это складывалось в ровный фон, почти убаюкивающий. Он снова посмотрел на тетради, затем на часы. В ход пошёл излюбленный рамштайн, выведенный на полную громкость в безпроводных наушниках, от которого концентрироваться на тексте перед глазами становилось в разы легче. Музыка врезалась в голову плотной стеной звука, отсекая всё лишнее. Ритм бил ровно, уверенно — как будто мог задать темп и его собственным мыслям. Пётр даже успел поймать себя на том, что действительно читает: взгляд цеплялся за строки, смысл складывался, пусть и с усилием. По ощущением прошло минут двадцать или сорок, но взметнув взгляд к настенным часам, к своему удивлению Гуменник обнаружил, что малая стрелка сдвинулась на добротных два часа вперёд.  Наушники вернулись в карман вместе с телефоном. Тетради — в рюкзак, уже без прежней аккуратности. Всё вдруг снова стало слишком обычным, слишком реальным.  И времени, как назло, почти не осталось. На улице вновь ударил резкий, отрезвляющий холод в виде всё ещё не утихающего ветра, который теперь казался ещё злее. Пётр втянул голову в плечи и ускорил шаг, почти не глядя по сторонам. Внутри больницы его тело наконец обдало знакомое тепло, от которого ледяные щёки, загорелись пуще прежнего, а кончики пальцев начало покалывать. Запах антисептика встретил его, как старый знакомый, когда Пётр машинально кивнул вахтёрше, что лениво полистывала журнал. Прошествовав к раздевалке для персонала, его вновь встретили те же самые полупустые вешалки, и выстроенные в ряд жестяные шкафчики. Он скинул куртку и провёл ладонью по волосам, ощущая, как спутанные волны русых прядей не поддаются пальцам.  Было ожидаемо, если так подумать.. Оставив эту мысль на потом, парень сменил обувь и вогрузил на плечи красную безрукавку, привычно одергивая рукава своей кофты под низом, чтобы те едва ли не ладоней касались тканью. Гуменник выудил из рюкзака лишь резинку для волос, оставляя её на запястье и выходя в коридор. Там, по знакомому маршруту он прошествовал в сторону координаторской, где сидели в перемешку, как медсёстры, так и практиканты, и красными пятнами рябили такие же волонтёры, как сам Петя. Проходя мимо стульев, он похлопал по плечу, знакомую фигуру Влада, что закутавшись в свою толстовку, шелестел пакетом с сдобной булочкой. Тот улыбнулся ему в ответ, приподнимаясь, чтобы обнять друга и сесть обратно.  Комната была совершенно противоположной энергетики по сравнению с тем же самым буфетом. Казалось бы — везде бурлит жизнь и везде есть люди, делящиеся своими мыслями друг с другом. Но что-то, почти совершенно неуловимое, служило напоминанием о том, что пусть они все люди, но какие же разные по своим судьбам.  Пациенты выпишутся и покинут эти стены, возвращаясь к привычной домашней пище, к своим семьям и ожидающим их питомцам. Такие же, как Пётр будут прибывать здесь и дальше, встречая новые лица, что в нескончаемом потоке рано или поздно обратятся в калейдоскоп, где перепутается всё.  Гуменник на секунду задержался перед зеркалом. Отражение выглядело уставшим, но собранным — почти убедительным. Волосы совершенно спутались, и единственное, что спасало, это то, что из в любом случае придётся собирать в хвост, а значит и образовавшихся колтунов никто не заметит. Одной рукой он зачесал волосы назад, поднося вторую ко рту, чтобы стянуть с неё чёрную резинку для волос, как вдруг среди гула голосов раздался чуть хриплый женский голос, привлекающий внимание. – Гуменник! - зелёные глаза метнулись чуть в сторону, встречаясь в отражении с Вероникой Анатольевной, чьи кудри были привычно завязаны в высокий хвост. – Ты сегодня по первому этажу еду разносишь. А в пятую, седьмую и девятую ещё занеси сменные повязки.  Пётр так и замер с резинкой меж зубов, едва заметно поднимая брови в комичном удивлении. Показалось, что и сердце удар пропустило, когда он неспешно, почти боязливо обернулся. На секунду ему показалось, что это слуховые галлюцинации, хоть в его возрасте, такого ещё не должно возникать. Наконец, медленным движением обхватывая резинку для волос пальцами, Гуменник заводит вторую руку за голову, завязывая волосы в хвост.  – Как, в девятую? - голос едва заметно дрогнул в нервном смешке, который был готов вырваться наружу. Вот уж и верь прогнозам на день, Петя..  Вероника Анатольевна же  посмотрела на него усталым, нечитаемым взглядом, то ли хочет убить, то ли махнуть рукой на волонтёра.  – А что-то не так? - было брошена столь будничным тоном, что ничего кроме побеждённой улыбки не оставалось для парня. Он ощущал себя в каком-то фильме с неумелым сценаристом, решившим, что данные повороты событий — лучший двигатель сюжета.  – Да нет, всё хорошо. - опуская руки вдоль тела, он ощутил, как в горле предательски пересохло. – Сделаю.  Он отвернулся чуть резче, чем следовало, и сделал вид, что ищет что-то в комнате, хотя на деле просто старался зацепиться за любую вещь, в попытках сохранить лицо. Пальцы сами собой начали перебирать край безрукавки, играя с собачкой на застёжке. Ощущение разной структуры на кончиках пальцев перехватывало внимание на себя, побуждая делать лишние движения, лишь бы не стоять подобно статуе. – Влад? - взгляд зелёных глаз зацепился за кучерявую макушку, а брови сами по себе чуть свелись к переносице. Пётр спокойно смотрел на своего друга, как обычно родитель допытывает ребёнка, который по-какой-то причине не рассказал о чём-то важном. Тот вопросительно уставился в ответ своими кофейными глазами, молча моргая несколько секунд.  – Блин! - едва ли не подавившись булочкой, тот воскликнул, тут же хватаясь свободной рукой за курчавую голову. – Слушай, я совсем забыл тебе сказать. Но да, на ближайшее время в твоём расписании будет этот.. - он не закончил свою мысль, словно не зная и сам, какое окончательное слово можно подобрать ко всему прочему. На этой многозначительной паузе они оба поняли, что продолжать нет смысла.    –..я тут бессилен, уж прости пожалуйста. - вытирая налипшие крошки на уголки губ, протянул Влад, похлопывая друга по спине. Спустя короткую заминку, он добавил чуть более буднично. – А вчера была одноразовая акция. – Замечательно. Буду знать. – Ты не сердишься? – Я и сам не знаю, что чувствую по этому поводу. Но пожелай-ка мне удачи.  Он не уточнял зачем ему нужна эта поддержка сейчас и почему это так важно для самого Петра. Однако на то Влад и был его лучшим другом, чтобы понимать в некоторые моменты без слов и видеть порой больше чем кто либо. А иногда, видеть больше самого Гуменника.  – Удачи, Петь. - Влад сказал это уже тише, без своей обычной напускной бравады. И даже как-то серьёзнее, чем требовала ситуация. Пётр почти незаметно кивнул, и этого оказалось достаточно. Дверь мягко хлопнула за спиной, отрезая привычный шум — разговоры, шутки, чей-то смех. В коридоре всё это тут же растворилось, уступая место рабочей тишине и запахам антисептиков.  Размеренным шагом он добрался до сестринского поста, а в голове отдавалось чувство дежавю, отголоском доносящееся с воспоминаний о прошлых днях. Он и ещё пару таких же «красных маячков» забирали начищенные подносы, для пациентов, не способных самим сходить в буфет. Вскоре он направился к выходу, стараясь не зацепить плечом косяк. Пётр шёл быстрее обычного, почти на автомате выполняя знакомые действия: постучать, зайти, поздороваться, оставить еду, улыбнуться и поболтать о погоде, о здоровье. Затем вновь вернуться за подносом и проделать ту же самую процедуру снова и снова. Хотя в одной из палат его задержали дольше: пожилая женщина пыталась шутить про местную кухню, а Пётр, совершенно по-детски подхватил разговор, даже рассмеялся. Хорошая женщина армянской внешности, к которой едва ли не ежечасно приходили в гости, а потому почти всегда в её палате стоял запах гостинцев и цветов. Смех вышел чуть громче, чем нужно, но без всяких сомнений он был настоящий.  Женщина всучила отнекивающемуся молодому человеку горсть шоколадных конфет, не принимая никаких возражений от неловко переминающегося Петра. По её словам, за доброту надо вознаграждать, и тогда же парень уже не мог с ней поспорить, позволяя сладостям упасть в карманы.  Хоть бы не помялись и не потаяли..  В коридоре снова встречала тишина, перебиваемая отдалённым гулом голосов и проезжающей время от времени железной тележки с оборудованием.  Он до сих пор не понимал, как это вообще произошло. Как из всех людей — именно он. Из всех больниц — именно эта. И из всех возможных ролей — Пётр оказался тем самым человеком, которого на кой-то чёрт решили снова толкнуть к девятой палате.  Гуменник по глупому старался отстрочить этот момент, словно замедленные шаги и неспешные движения, могли как-то отстрочить то, что должно было произойти. В очередной раз звякнув подносом, Петя выложил пару конфет из кармана — чуть помятые, но всё ещё яркие в своих шуршащих обёртках, оставляя медсёстрам и желая хорошего дня. В ответ к нему повернулось сразу несколько усталых, но искренних улыбок. У кого-то мелькнули тёмные круги под глазами, кто-то машинально поправил волосы под шапочкой, но в этих коротких взглядах было столько тепла, что на душе становилось легче. И пребывая в столь приподнятом расположении духа, он поспешил напомнить себе, что волноваться не о чем. Что он идёт к обычному человеку, который нуждается в помощи, а значит, меньше всего на свете ему нужен какой-то неловкий волонтёр, смотрящий на него так, будто перед ним явилось чудо. Пётр не смог сдержать тихого, почти незаметного вздоха. Воздух в груди показался холоднее, чем в коридоре. Значит, план был предельно прост: он будет вести себя естественно, спокойно, вежливо. Как с любым другим пациентом. Подходя к очередной выкрашенной в белый двери, Гуменник замедлился и повторил ещё раз: Никаких благоговейных взглядов. Никаких внутренних истерик. Никаких глупостей. Звучало выполнимо и довольно просто. А пока бравады в разуме не убавилось, парень коротко постучал в нижний угол двери носком кроссовка — глухо, осторожно, будто боялся потревожить не столько человека внутри, сколько собственную решимость. Выждав несколько мгновений, он подцепил дверную ручку локтем и приоткрыл дверь в палату, помогая ногой. Сердцебиение внезапно стало слишком громким, отозываясь в ушах тяжёлыми ударами, словно кто-то стучал изнутри. Перед ним вновь открылась девятая палата: приглушённый свет, тени от занавесок, ровное гудение приборов где-то в глубине. И в этот момент он задался вопросом: а как обращаться к человеку перед ним? Он знал, что Илья младше, но сразу перейти на «ты» казалось чем-то излишне невоспитанным, почти фамильярным. – Здравствуйте… - остановившись на формальности языка, начал Пётр, удерживаясь, чтобы не ударить себя в грудь. Рука едва дёрнулась, от чего приборы на подносе звякнули. – ..это опять я. С едой. Дверь за его спиной тихо прикрылась, почти беззвучно щёлкнув, отрезав коридорный искусственный свет, сменяясь полумраком палаты. Зелёные глаза устремились к прикрытым окнам шторами и в теле почти физически отозвался мороз. Он сделал шаг внутрь, стараясь двигаться мягко, почти бесшумно, однако даже шорох ткани казался чем-то оглушающим в данный момент. Ожидаемо, ему не ответили. Илья вообще не особо разговаривал, насколько Пётр мог судить по обрывкам разговоров в координаторской: короткие реплики, редкие ответы, да и те — больше из необходимости. Разве что врачам иногда удавалось добиться от него слов, в остальное же время здесь оставалось всепоглощающее молчание. Он осторожно перевёл взгляд на кровать, отмечая неподвижность фигуры, и почти незаметно выдохнул. Хорошо… быть может, так будет даже легче. Если тот будет молчать и смотреть куда-то в стену — не придётся искать правильные слова. Не придётся бояться сказать что-то не то. – Не волнуйтесь, я не буду заставлять. Не кормить же с ложки. - он попытался усмехнуться, вогружая поднос на такую же же деревянную тумбочку, коих идентичных было в каждой палате. – Просто… если вдруг захочется. Я верю, что у вас будут силы, чтобы управиться хотя бы с парой ложек самому. Он аккуратно поправил тарелку, выровнял ложку рядом, хотя в этом не было особой необходимости — скорее, чтобы занять руки. Немного помедлив, Пётр выпрямился, вновь бросив короткий взгляд в сторону окна. Свет за занавесками был блеклым, рассеянным, и от этого вся комната казалась ещё более выцветшей. – Знаете, сегодня на улице снег пошёл.  Слова повисли в воздухе, почти сразу растворяясь в тишине. Пётр чуть повёл плечом, неуверенно усмехнувшись сам себе, и сделал пару шагов в сторону окна, цепляясь взглядом за светлое пятно за стеклом. – Представляете? Синоптики то, нам уже потепление обещали. - Пётр подошёл к окну и раскрыл занавески пошире, впуская больше света в палату. Послышался сбоку резкий вздох, очень походящий на раздражённый. А за окном трава, которая ещё не успела налиться зеленью, огрождённая бордюром с потёртой краской. Там же высаженные деревья, создающие нечто схожее с аллеей, огороженной специально для прогулок пациентов в более тёплое время года. Хотя всё зависит от предпочтений, ведь даже сейчас, взгляд Гуменника зацепился за двух мужчин, что-то активно обсуждавших, сидя на скамейке. – Вот и верь им после этого. - Губы тронула слабая улыбка. Её никто бы всё равно не увидел, так к чему тратиться на эту мелочь? Но ему так не казалось. Пусть это будет для него. – Такой мокрый, липкий.. Я пока сюда шёл, чуть весь не промок. Он тихо выдохнул, чуть передёрнув плечами, словно снова ощутил холод сквозь одежду. Пётр провёл пальцами по рукаву, как будто стряхивая воображаемые капли, и вновь приник к подоконнику, ниже которого были на удивление работающие батареи, обдающие пальцы жаром.  – Так ладно, если бы это было красиво — белые поляны, снежинки, там.. - голос стал чуть живее, словно он на мгновение действительно представил эту картину. – А так слякоть, которая завтра либо замёрзнет, либо станет болотом. И попробуй потом объясни кому-нибудь, что это вообще за время года.  Он тихо фыркнул, проводя ладонью по подоконнику, будто стирая с него невидимую пыль, задерживаясь кончиками пальцев на шероховатой поверхности.   – Ни зима, ни весна, какая-то.. Слова повисли в воздухе. Пётр на мгновение замолчал, чуть склонив голову, будто прислушиваясь — не к ответу, а к самому пространству, которое, как обычно, ничего не возвращало. Он перевёл взгляд в сторону кровати, задержался на фигуре чуть дольше, чем нужно, и тихо вздохнул. – В детстве это кажется чем-то правильным. Если пошёл снег — значит зима, и всё логично. Вы уж простите, если я раздражаю вас своим говором  Он замолчал, будто прислушиваясь к собственным словам, а потом негромко усмехнулся, чуть более устало.  – Забавно… всё ведь так работает, да? Сначала слякоть, грязь, ничего не понятно… а потом вдруг проясняется. И ты стоишь, смотришь и думаешь — ну вот, наконец-то. Пётр опёрся бедром о край подоконника, сцепив пальцы в замок, и уставился куда-то вниз, не фиксируя взгляд ни на чём конкретном. Это напоминало попытки разрезать воду ножницами — бесполезно и энергозатратно. Но по какой-то причине он не позволял себе допустить подобных мыслей. Это то, что каждый всю жизнь ищет. Общения, опоры, верного слова или хорошего слушателя, что порой сменяются один за другим. Они находятся, теряются и находятся вновь. И он тоже затеряется в ворохе голосов и лиц, возможно его не вспомнят — что был такой Пётр Гуменник, готовый тратить свою социальную батарейку, ради совершенно незнакомых ему людей.  Он чуть качнул головой, будто не соглашаясь сам с собой до конца. Пальцы его чуть сжались, затем медленно расслабились. Но, наверное, в этом и смысл. Иначе было бы слишком просто. – Вы уж простите, если я сильно достою своим говором.. - добавил он, чуть тише. –..но в гробовой тишине тоже лучше не находиться.  Он неловко повёл плечом и отвёл взгляд, будто это признание оказалось слишком откровенным или фривольным.  – Так что вы уж потерпите, ладно? Я буду за двоих говорить. Вам даже отвечать не обязательно. - короткая пауза заполнила пространство. Сердце бешено заходилось в груди от осознания, что именно он говорит спортсмену и как это звучит. – Хотя… если вдруг захотите — я не против. Словно это могло сгладить всё, что уже произошло. Пётр не мог не задуматься о том, что именно творится внутри фигуриста, когда он вынужден буквально находиться в одном положении изо дня в день. И становилось неуютно.  Он снова бросил взгляд на окно, будто проверяя, не исчез ли снег за это короткое время. За стеклом же всё оставалось таким же серым и неопределённым. Пётр опёрся о подоконник всем весом, вглядываясь в разлитое молоко на большом небе, от которого у его мамы болела голова. – Может, к вечеру всё-таки распогодится. Вроде после такой ерунды иногда солнце выходит. – тихо добавил он с лёгкой досадой в голосе. – А то домой надо же как-то ехать.. Если продолжится так и дальше, то он будет готов остаться на ночь прямо в координаторской — ляжет на лавку или какую свободную кушетку, а с утра на пары. От одних мыслей об этом было смешно. К счастью у него ещё была голова на плечах, чтобы не сойти с ума окончательно и не остаться здесь на внезапно повязанную ночную вахту. Сознание словно прошибло током, когда он вспомнил то, что ему вообще-то поручили.  – Точно, повязки.. Пробормотав себе под нос эти волшебные слова, Гуменник выскочил из палаты, прикрывая за собою дверь. В коридоре, где ощущалась жизнь, он слишком резко втянул воздуха в грудь и едва не согнулся пополам, заходясь в кашле. Только сейчас он заметил, что тело мелко трясло, а температура повысилась, пока сердце продолжало лихорадочно биться сквозь рёбра.  Хорошо.. могло быть и хуже..  – Господи… дай мне сил - вырвалось хрупким шёпотом, из его лёгких. Проводя руками по русым волосам, Пётр наконец заставил себя сдвинуться, ощущая себя так, будто скрывается с места преступления. К тому моменту, когда он дошёл до сестринской, дыхание уже выровнялось, а лицо — пусть и не до конца, но снова стало привычно спокойным, румяным. И только принимая свежие повязки из рук медсестры, но понял, что всё равно придётся вернуться обратно. Хорошо.. Всё будет хорошо..  Повязки оказались легче, чем он ожидал. Пакеты тихо шуршали в руках, почти невесомые, но от этого не становилось проще. Длинные, музыкальные пальцы нервно сжимали прозрачные упаковки, наблюдая, как те медленно деформируются и принимают свой первозданный вид за несколько секунд. Он поймал себя на этом движении и резко ослабил хватку, будто испугался, что может повредить даже это.  Пётр коротко усмехнулся себе под нос и, кивнув медсестре в знак благодарности, вышел обратно в коридор. Он шёл медленнее чем по дороге сюда. Не потому что боялся. Конечно, нет. Просто… не торопился. Слова, сказанные в палате, всплывали обрывками, цепляясь друг за друга, звучали теперь совсем иначе — слишком громко, слишком неуместно. Как будто их произнёс кто-то другой, а не он. Кто-то более смелый. Или более глупый. Он заходил в нужные ему палаты, оставляя на столиках пакеты, чтобы при осмотрах пациентов, врачи сразу находили необходимое им. Приходилось иногда даже критически оглядывать со стороны, на сколько заметно стоит пакет. Ещё одним моментом была пауза перед каждой дверью. Он останавливался, делал глубокий вдох, словно собираясь с силами, и только после этого слегка приподнимал руку, чтобы открыть дверь. И вот он снова оказался перед дверью с чуть накрененной цифрой девять.  Будь же она не ладна.. – Знаю, что соскучиться вы ещё не успели, но не волнуйтесь, это последний раз на сегодня, когда вы меня слышите. - протараторил Пётр, почти на одном выдохе, словно боялся передумать и замолчать на полуслове. Он на секунду задержался в дверях, привычно скользнув взглядом по палате, где, казалось, даже воздух не сдвигался с места. Всё было тем же — слишком белым, слишком тихим, слишком неподвижным. Только Гуменник вихрем вламывался в ледяное королевство, ощущая, как в любой момент всё зайдётся в трещинах и рухнет прямо на голову.  – Просто повязки сменные принёс. - зелёные глаза между тем покосились к нетронутой тарелке, за тем и к чужим рукам, что сцепившись в замок лежали на животе блондина, словно тот уже готовился лечь в могилу.  – А котлетку между прочим многие нахваливают. - он чуть повёл плечом, будто отгоняя неловкость. – Я конечно не знаю сам, как на вкус, но никто не жаловался.  Ни ответа. Ни реакции.  Пакет с повязками тихо зашуршал в его руках и звук показался слишком громким в этой тишине. Пётр переложил его в другую руку, пальцы сжались чуть сильнее, чем нужно — пластик едва слышно хрустнул. Он прошёл к столу, стараясь не смотреть слишком пристально на кровать, и аккуратно, почти демонстративно спокойно, положил пакет на поверхность. Ладонь задержалась на нём на секунду дольше, чем было необходимо, прежде чем он наконец убрал руку. – Кстати, говоря.. - он замялся на несколько мгновений, собираясь с мыслями. – ..я не буду говорить, что понимаю, что вы чувствуете сейчас физически, но спрошу про ваше моральное состояние. Как бы вы оценили его от ноля до десяти?  Пётр едва ли повернул голову в сторону кушетки, как будто не решался столкнуться с чужим взглядом, даже если его там не было. Тишина легла тяжёлым слоем, растягиваясь и заполняя каждый угол комнаты, а вместе с ним и каждую клеточку сознания. Он уже хотел открыть рот, чтобы продолжить, делая вид, что вопрос-то риторический и в серьёзном ответе не нуждается, как вдруг, подобно треску байкальского льда, раздалось совсем тихое: – ..разве отсчёт не от одного? Слова прозвучали глухо, хрипло и безжизненно, будто пробились сквозь толщу воды. А Пётр замер, прирастая ногами к земле, ощущая, как комната сжималась до одной точки — до одного ослабшего голоса. Парень медленно обернулся к кушетке, как если бы боялся спугнуть момент, от которого сердце почему-то ударило сильнее, чем следовало бы для такой мелочи. Но, как и ожидалось, его встретила лишь белокурая макушка и лицо, по-прежнему отвёрнутое к стене. Никакого движения. Никакого подтверждения, что это было взаправду.  И всё же чем дольше Пётр смотрел, тем сильнее внутри поднималось странное, неуместное желание рассмеяться.  Легко, нервно, почти облегчённо. Ему всё-таки ответили. Уголки губ сами приподнялись, а в зелёных глазах отразились малютки звёздочки.  – Для кого-то может и от одного, - наконец произнёс он, чуть мягче, чем раньше. – но в моей системе ноль — тоже число достойное своего места.  – Вам не обязательно говорить об этом вслух, но хотя бы подумайте об этом. - добавил он уже тише, понимая, что чужой запас слов исчерпан на сегодня одной простой фразой. Но от чего-то даже это короткое предложение разливалось в груди облегчением. Он не смог сдержать сорвавшихся мягким тоном последующих слов: – И самое главное — будьте честным с самим собой.  Он не мог видеть того, как голубые глаза Ильи внезапно раскрылись, как и того, что пальцы сжались чуть плотнее.  Он не мог знать, что что-то в этот момент снова треснуло.