Дыши

Сон не шёл. Ничего не шло. Ни предписания врачей, ни уж тем более их выполнение. Илья старался согнуть левую ногу, чтобы вновь почувствовать напряжение в мышцах, но та снова наливалась свинцом. Не подчинялась, доводя до нервно искусанных губ, до побелевших костяшек, сжимавших простыни. Он задержал дыхание, будто это могло помочь. Не помогло. Днём врач стоял у изножья кровати, перелистывая карту, и говорил тем ровным, почти будничным тоном, разглядывая Илью.  – Глядя на ваше состояние, уже нужно начинать принимать сидячее положение. - спустя продолжительную паузу, наконец утвердил мужчина, от слов которого хотелось едко усмехнуться.  Надо, то надо.. кажется, он не раз уже слышал эти слова. Полежал денёк другой и перестань хандрить — смирись с тем, что ничего не поправить и воспрянь.  Однако он не мог описать это чувство наковальни на собственной груди, которая буквально вдавливала его в матрас больничной койки.  – Постепенно - продолжал врач, не отрывая глаз от шелестящих бумаг в своих руках. – Сначала будешь задерживаться в сидячем положении. Потом начнёшь пробовать свешивать ноги с кровати. Илья тогда едва заметно выгнул светлые брови, не сразу понимая смысл слов, словно те проходили мимо сознания. Мужчина, словно уловив смену эмоций парня, поднял на него взгляд, внимательно всматриваясь в блондинистую макушку.  – Это важно. - добавил он уже проще. – Тело должно начинать «вспоминать», как работать. Без твоего участия процесс пойдёт медленнее. Пауза повисла между ними — тягучая, липкая, как смола. Илья сжал челюсть, ощущая, как подушка под шеей перестаёт казаться мягкой. Кажется, что она никогда и не была создана для того, чтобы на ней комфортно спали. Бояться надо того, что может с тобой случиться где-то там, на горизонте пути, будучи неосязаемым отблеском, холодящим душу. Ведь всякий страх, на деле игра разума — кривое зеркало, отражающее реальность под совершенно иным углом, воспаляя сознание. Страх сам по себе сравним с тенью, которая при свете тихо лежит, упокоенная сном. Это нельзя ощутить физически, будто кто-то положил руку на шею и начал душить.  Но Илья ощущал.  Так что же делать, когда это уже случилось? Когда в догонялках с тенью, ты оступился и провалился в кроличью нору, где тебя встретил мир кривых зеркал. Там, где теней больше, чем света, единственным стимулом бежать, становился страх.  Но куда бежать? Особенно сейчас, когда ты слаб и вынужден мариноваться в собственной беспомощности.  Ему говорили, что надо бежать, но сердце не учащалось и пульс не изменялся. – Я и так могу. - упрямо бросил Илья и дёрнул ногой — или вернее сказать, попытался. Тупая тяжесть отозвалась в мышцах, сменяясь неприятным холод, будто нога ему больше не принадлежала. А врач, как стоял бездвижно, так и продолжал наблюдать, за хмурым взглядом Малинина.  – Нет. - спокойно сказал высказал мужчина, глядя на парня таким взглядом, словно тот был неугомонным ребёнком. В голос просочилась усталость. – Заниматься этим будешь под присмотром. Без резких движений и без самодеятельности.  Илья слишком резко отвёл взгляд, словно намеревался поймать ту тень, что пряталась на периферии зрения. Как и ожидалось, она была быстрее — ускользая в противоположный угол комнаты. Стоило голубым глазам скользнуть за ней, как итог повторялся — не успевал. Казалось, что он играет с собственным сознанием, что тихим шёпотом покалывало изнутри черепной коробки. С посторонней помощью.  Он с ранних лет учился полагаться только на самого себя: на силу ног, на баланс тела, на сосредоточенность ума перед каскадом. Не на кого было положиться, когда выходишь на лёд, а перед тобою стены наполненных трибун. И виноват в падении будешь только ты сам. А что сейчас? Ему предлагают просто довериться кому-то?  Илью это злило. Не до горящих щёк, но до леденящего покалывания в районе груди, походящим на сотни игл. Почему он не мог сам этого сделать? Почему напряжение мышц тела заставляло лёгкие гореть огнём и заходиться в кашле. Слёз не оставалось, сменяясь гневом на всё живое — на врачей, что снова пытались дотронуться до его ног, на медсестёр, что не отходили от его кровати, пока не убеждались сами, что хотя бы половина еды не будет внутри парня. На чувство тошноты, сводящее скулы от отсутствующего привкуса на языке и ощущения жира внутри желудка. – А ещё мы намерены назначить тебе терапевта. - продолжил врач, словно не замечая его состояния. – Твой отец, да, высказал принципиальную позицию — по возможности обойтись без специалиста. Но твоё состояние не улучшается. И чтобы не стало хуже, к тебе каждое утро будет приходить наш специалист.  – Она зайдёт минут через пятнадцать-двадцать, если выкроит время. - мягче сказал врач. – А ты пока настройся на то, чтобы начать разговаривать больше одной фразы за раз. Ведь мы не сможем тебе помочь, если не узнаем в чём именно кроется проблема.  Тишина в палате стала плотнее. Или же так стало казаться самому Илье. Где-то за стеной тихо звякнула тележка, приглушённо переговаривались голоса, но здесь всё будто застыло. – Ты хотя бы попытайся, и поймёшь, что это не так уж и страшно.  Слова должны были звучать ободряюще, но всякий раз они разбивались на мелкие осколки о плоть Ильи, пальцы которого пуще прежнего сжали простыни под ним.  Он издал что-то вроде утвердительного мычания, ожидая, скажет ли врач ещё что-то мотивирующее, однако мужчина вскоре откланялся и покинул палату.  Оставшись в тишине, он некоторое время пролежал, не думая о чём-то глобальном. Да он в принципе ни о чём не думал, если так подумать. Наконец он медленно потянулся к телефону, лежавшему на тумбочке. Экран вспыхнул холодным светом, резанув по глазам. Он видел не прочитанные, но сейчас он искал только один контакт, путаясь в кнопках, набирая сообщение.  Пап, они всё равно хотят, чтобы я пообщался с каким-то терапевтом.  Минут через двадцать придёт.  С минуту или две, голубые глаза глядели в экран, глядя на вертикальную полоску, предлагающую продолжить писать или стереть всё к чертям. Она то появлялась, то исчезала, привлекая внимание всеми способами, но Илья не замечал. Так и не нажав кнопку отправить, он выключил телефон и опустил его экраном вниз, ощущая, как дыхание на секунду спёрлось.  Он не будет волновать отца по таким пустякам — уже взрослый, разберётся.  Теперь же, оставшись наедине с самим собой, в его сознании мигала мысль, не дающая покоя. Столь опасная, сколько и притягательная в своём безумии.  Попробовать ещё раз. Медленно, через сопротивление, он попытался подтянуть левую ногу. Сначала — едва заметно, почти мысленно. Потом сильнее. Мышцы отозвались тупой болью, будто напоминая о своём существовании только для того, чтобы снова отказать. Парень закусил нижнюю губу, чтобы почувствовать хоть что-то — пусть то будет злость, боль, отчаяние. Не важно. Ничего. Слишком мало. Слишком поздно. Горло сжалось, и на мгновение показалось, что сейчас он всё-таки сорвётся — не на крик даже, а на что-то более тихое и опасное, что уже не остановить. – Fuck… Слово вышло глухо, растворившись в воздухе, между ним и потолком. Он отвернулся к стене, словно там мог найти хоть какое-то укрытие от собственного не идеального тела. От этих бесполезных попыток. От мыслей, которые становились всё громче, стоило только остановиться. А если так и будет? Если это — предел? Если всё, что у него было, осталось там, за дверями этой палаты, на холодном льду, где он больше никогда не окажется? Сердце забилось быстрее, сбиваясь с ритма, а грудь стала вздыматься сильнее. Нет. Он зажмурился сильнее, будто мог этим вытолкнуть страх обратно. Словно сейчас мог нащупать его под кончиками пальцев и наконец ответить той же болью в ответ.  Нет. Это просто этап. Врачи так сказали. Все так говорят. Точно также, как при наработке прыжков — повторяешь раз за разом, хоть и падаешь на лёд. Однажды это закончится и сможешь прыгнуть ровно. Идеально.  Как обязывает Богу.  Пара месяцев — и он вернётся. Вернётся же? Мысль повисла, не находя ответа, а глаза Ильи резко распахнулись, почти загнанно  глядя куда-то в пустоту.  Потолок смотрел на него равнодушно, с теми же трещинами, что он уже почти выучил наизусть. В них можно было разглядеть всё что угодно — линии, фигуры, даже движение. Всё, кроме будущего. В горле скопилась вязкая слюна, которую пришлось сглотнуть.  Вдруг дверь отворилась и на пороге предстал очередной белый халат. Он уже не пугался при внезапном стуке дверной ручки, как было до этого. Пришлось быстро принять, как должное, тот факт, что здесь с ним церемониться не собираются — даже если то касалось его личного пространства. Ах да, его же не существовало в этих стенах. – Ну здравствуй.. Илья, верно? Меня зовут Анна. - мягко произнесла молодая женщина, не заходя сразу вглубь палаты, будто давая ему время привыкнуть к её присутствию. Внутренне что-то напряглось. Голос оказался неожиданно спокойным. Не таким, как у врачей — без этой выверенной ровности, от которой хотелось закрыться. Но Илья продолжал молчать. Раздались тихие, почти осторожные шаги и вслед за тем послышался слишком уж громкий скрип стула, когда она придвинула его ближе к кровати. – Я присяду? - всё также спокойно спросила Анна, не получая должной реакции. Малинин коротко кивнул, и то, потому что понимал, что прогонять её нет смысла. Если она терапевт, значит должна помочь. Да вот только чему тут помогать? Возводим пыль обратно в плотный осязаемый объект? – Врач предупредил, что ты не особо разговорчив. - спустя продолжительную тишину произнесла женщина, слишком уж понимающим голосом, будто она знает его лично лет десять. Он не стал это как-либо комментировать. Несколько секунд прошли в тишине. Не той тяжёлой, как с врачом — другой. Менее давящей, но от этого не менее неловкой. – Это нормально. - вновь сказала она спустя время.  Нормально. Слово отозвалось внутри чем-то гулким и плотным. Тем, что хотелось выцарапать из груди ногтями, и плевать, если до крови. Ничего не нормально. Но и спорить не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Анна же в свою очередь не торопилась, достать что-либо или же попытаться занять пространство, чтобы привлечь внимание Ильи. Просто сидела. И это, пожалуй, раздражало меньше всего, заставляя гул внутри стать тише на несколько тонов. – Сегодня мы будем просто знакомиться, и надеюсь, что вскоре сможем найти общий язык. - добавила чуть погодя женщина, понимая, что ничего толкового она точно не услышит в ближайшие минуты. Илья медленно моргнул, ощущая, как слова прошли рядом с ним, оседая на смятые простыни где-то рядом.  Она чуть поёрзала на стуле, устраиваясь удобнее. Не приближалась. Не тянулась к нему. И это, хоть немного, но успокаивало напряжённое тело.  – Мы можем вообще не говорить. - сказала она спустя паузу. – Я просто посижу. Плечи чуть опустились, хотя он сам этого не заметил. Напряжение не ушло — но стало менее острым, будто притупилось. Илья едва заметно выдохнул через нос. То было не раздражение от едва заметных духов или от интонации, с которой она говорила. Так было лучше.  Илья едва заметно даже для самого себя дёрнул уголком губ. На столько не заметно, что показалось на дёрнувшийся нерв на лице. Что-то отозвалось на эти слова. Он их уже слышал ранее. Не этим мелодичным, как колокольчики на ветру голосом, а тягучим, почти осязаемо тёплым.. Воспоминание всплыло и тут же попыталось раствориться, подобно ряби, прошедшей по воде.  – Ты устал, - тихо сказала Анна. Голос прозвучал ровно, без давления. Она не столько спрашивала, сколько аккуратно и выверено указывала на своё наблюдение. Илья лежал неподвижно. Только дыхание слегка сбивалось, становясь то глубже, то поверхностнее — будто тело само не могло найти удобный ритм. – Yeah.. - коротко отозвался он, больше чтобы обозначить реакцию, чем чтобы ответить. Он едва заметно повёл подбородком, будто хотел кивнуть сильнее, но сил на это не хватило. Пальцы на простыне разжались на секунду и снова сжались, цепляясь за ткань. Анна не спешила продолжать. Пауза растянулась — не тяжёлая, но ощутимая, как натянутая нить между ними. – Это чувствуется. - добавила она наконец.  Илья едва заметно повёл плечом. Не в знак согласия — скорее, как автоматическая реакция тела на собственную усталость. Он провёл языком по пересохшим губам и отвёл взгляд в сторону.  – И? - глухо бросил он. Анна чуть изменила положение на стуле — ткань тихо шуршала, затем она положила руки на колени, сцепив пальцы. Она пристально смотрела на него несколько секунд, прежде чем ответить. – И тебе не обязательно делать что-то с этим прямо сейчас. - сказала она, не повышая голоса. – Но попробуй хотя бы почувствовать что-то кроме той усталости, что съедает всю твою энергию.  Илья медленно вдохнул. Слова легли ровно, без давления — и именно это делало их почти невыносимыми. Он сглотнул, чувствуя сухость в горле, и на секунду прикрыл глаза, словно пытаясь найти внутри хоть какой-то отклик. – У меня… - начал он было, но тут же запнулся. Анна не перебила. Он выдохнул — медленно, почти беззвучно, — и чуть отвернул голову в сторону. – Ничего другого нет. Она опустила взгляд на свои сцепленные пальцы, затем снова посмотрела на него — Постарайся сегодня не требовать от себя больше, чем ты можешь. А после добавила, уже мягче:  – Даже если это будет совсем немного. Банальный ответ, который можно было услышать после не менее банальных вопросов. Именно такая мысль и посетила фигуриста, когда спустя пол часа постоянной игры в перетягивание каната с именем молчание, стало невыносимым, женщина наконец поднялась с своего места. Когда же на смену к ней пришла медсестра с подносом, Илья хотел лучше возвратить терапевта, если это означало ничего не принимать внутрь и побыть наедине с собой ещё немного.  Илья любил быть в центре внимания, когда все взгляды обращены к нему, а дыхание замирает от одного только его появления. Он любил купаться в лучах славы, словно люди сами готовы поднять его на руках к самому солнцу, ведь ярче никого на льду быть не могло.  Но сейчас не было и дня, чтобы он не злился на чужое внимание. Все эти взгляды, пробирающиеся иглами под кожу, вопросы, как же двигается нога и как сильна боль в конечностях. Иногда хотелось размозжить проклятый кусок гипса об стену, а ещё лучше — о чью-то голову.  Чтобы не слышать снисходительного тона врачей, указывающих, что и как делать. Чтобы не слышать жалости, которая резала больнее тупого скальпеля.   Для них всех — это обычный перелом, не стоящий излишних нервных затрат. Заживёт через пару месяцев, уверяли они таким тоном, словно это могло помочь белокурому ангелу возвратить былое величие.  Ангелу ли?  Светлые волосы были спутаны, а голубые глаза покрылись коркой льда, болезненно впиваясь исподлобья в любого, кто пытался притронутся к нему, а под кожей заходились желваки.  Также, как и Икар был вынужден пасть от близости с солнцем — Илья стремительно падал, обращаясь бесом.  Но никто этого не замечал. Никто не знал о его сокрушении.  Темнота за веками не была пустой — в ней вспыхивали обрывки прошлого: свет прожекторов, скрип лезвий по льду, гул трибун, в котором растворялось собственное имя. Там он был кем-то. Там тело слушалось, подчинялось, жило в такт музыке. А здесь… Здесь он даже не мог сесть без чужой помощи. Стук в дверь прозвучал почти насмешливо — слишком вежливо для этого места, где всё обычно происходило без лишних церемоний. К нему врачи не стучались. Медсёстры входили быстро, по-деловому, не оставляя пространства для ожидания. Отец сегодня был занят — это он знал наверняка.  Не успел он задаться вопросом, кого в очередной раз за день к нему принесло и кому он стал нужен, как вдруг раздался голос, который уже по закономерности возникал на пороге во второй половине дня. – День добрый. Я вас не на долго побеспокою. - Голос был ровным, без той осторожной натянутости, что обычно слышалась у персонала. А ещё он с первых секунд звучания заставлял себя узнать — хотелось этого Малинину или нет. По звукам он не заходил сразу, замерев в дверном проёме не на долго. Будто проверяя, не слишком ли нарушает чужое пространство. И только потом сделал шаг внутрь, мягким звуком соприкосновения кроссовок с полом проходя вглубь, позволяя двери за собой закрыться.  – Просто посижу пол часика, переведу дух, заодно проветрю. - будто между делом было сказано, но от того не менее звучала некая зажатость, о причине которой Илья не подозревал. Голос, не имеющий тела как такового для сознания Ильи, медленно просачивался сквозь ледяную корочку его заиндевелого сознания, словно тёплым пламенем привлекая запоздалое внимание. Он не бил по голове молотками, не отзывался звоном в ушах и не вызывал раздражения, от снисходительного будничного тона, словно на кушетке не человек живой, а экспонат, нуждающийся в постоянном исследовании. Голос обладающий мягким тембром, сравнимым с нежным бархатом, оседал в голове, чудным теплом. Это тепло почти покалывало затылок и точку между лопатками, когда Малинин принимал свою роль невольного слушателя. Илья слушал.  Не потому что хотел. Потому что не мог не слушать. Шаги становились всё ближе и где-то за головой послышался привычный звон столовых приборов, когда поднос опустился на тумбочку.  – Еда как и обычно будет стоять на том же самом месте. - и вслед за этими словами послышался тихий шелест, который на деле мог просто померещиться Илье. По крайней мере он бы не стал такому удивляться.  – Я сам могу. - зачем-то сорвалось с губ. Его голос тут же смолк. Он сам будто не был уверен, зачем вообще это сказал. На несколько долгих секунд воцарилась тишина, и казалось, что волонтёр замер, точно также как и Илья.  – Да я и не сомневался-то, в прочем. - было сказано убаюкивающим голосом. На какое-то мгновение показалось, что ему даже улыбаются, от чего парень тут же открестился. – Я только потом заберу поднос, чтобы отнести обратно.  И было совершенно не понятно, говорит ли парень серьёзно или же насмехается над Малининым, который лишь устало опустил веки и для пущей убедительности закрыл глаза ладонью.  – И так, как бы вы оценили своё состояние сегодня? - спустя несколько минут вновь послышался голос. – Всё точно также, как и вчера: от ноля до десяти.  Это напоминало игру, которая не нуждалась в том, чтобы быть оглашённой. Она просто была и Илья уже был в неё втянут. Совершенно другой вопрос — собирается ли он принимать её? Это не имело смысла, как и то, почему Илья чувствует себя так спокойно прямо сейчас, когда где-то за спиной возился чужой ему человек. Это была таким естественным — придти и просто поставить Малинина перед фактом, что поднос там же, где и всегда, и он может делать с этой информацией, что захочет. Даже становилось как-то странно. То было появлением доверия или глупости?  – ..Один.  – Ну.. звучит, как хорошее начало. - Илья уже почувствовал укол раздражения от этого натянуто поддерживающего тона, которым все его хотели окутать, как пледом. Сознание уже хотело было окутать голос пылью, поставить крест такой же блеклой краской, как и стены палаты, как вдруг парень продолжил: – Но я думаю, вы и так знаете, что это не самое мотивационное, что можно услышать. Да вы и слушать-то не обязаны по большему счёту. Можете попытаться уснуть — всяко лучше, чем страдать от присутствия незнакомого человека.  Он был прав.  Чёрт возьми, это был первый человек, который просто говорил правду и осознавал её.  – Почему оставляешь еду и уходишь?  – Не понял.  – Обычно.. - он запнулся, отводя взгляд. –..never mind. – Я думал… — он на мгновение запнулся, подбирая слова, — что так тебе будет спокойнее. Без давления. Его-то навалом сейчас.  Илья чуть нахмурился, явно не ожидая такого ответа. – ..Спокойнее? – Если я ошибся — скажи. Я не буду тебя заставлять, — добавил он уже мягче. — Хоть и понимаю, что это, наверное, нужно. У тебя своя голова на плечах… Он клялся самому себе, что не следил за ходом повествования, отдалённо запоминаемой информации, относясь к чужому тембру, точно также, как и к белому шуму. Будто кто-то включил телевизор на фоне и совершенно позабыл отключить его обратно. Но рядом с ним не было… давления. Не было ощущения, что его сейчас будут «чинить». И почему-то это было единственное, что не раздражало. Но стоило Петру замолчать не на долго, как что-то и внутри Ильи дрогнуло, неизвестным импульсом, отдаваясь в кончиках пальцев. Глаза раскрылись сами по-себе, когда тишина стала слишком продолжительной.  Повинуясь странному желанию, разлившемуся по всему телу, парень медленно перевернулся на спину, переводя взгляд к потолку. Его голубые очи встретились с едва заметными трещинами в штукатурке, создающими абстрактные узоры. Матрас тихо скрипнул под его телом, разрывая тишину на тонкие лоскуты, чтобы по завершению действия собраться вновь.  В этот момент Гуменник и сам невольно замер, наблюдая за тем, как парень продолжил молча смотреть в потолок, в новой позе. Возможно Пётр не двигался, потому что боялся спугнуть сей момент, в котором могло показаться, что Илья пусть и немного, но выглядывал из своего укрытия. Но он сам выглядел точно, как напуганный кот, чьё напряжённое тело было готово в любой момент совершить прыжок. Зелёные глаза невольно приковались к чужому профилю, воссозданного точно по образу античной статуи. Нос с едва заметной горбинкой, бледно розовые губы, едва заметно подрагивающие на каждом выдохе, и тень от ресниц, ложащаяся на скулы тонкой сеткой. Всё это казалось таким знакомым, но таким чужим.   Пётр с трудом отвёл взгляд, словно поймал себя на чём-то лишнем, не предназначенном для чужих глаз. Пальцы непроизвольно сжались в кулак, ложась на колени, обтянутые чёрной джинсой. Каждый раз, по дороге сюда, он говорил, что ничего страшного не случится, что ему просто можно быть собой. Главное — думать по-меньше. Но именно сейчас это давалось с особым трудом, когда слова предательски застревали в горле. По истечению полутора часа, Пётр закрыл окно, оставленное на проветривание, запуская ощущение прохладной свежести. Парень направился к выходу, а голубые глаза сами собой, скользнули к закрывающейся двери, где вместе с полосой света промелькнула копна тёмных волос, собранных в низкий хвост. Едва ли взгляд фигуриста задержался на лишнюю секунду, как дверь палаты закрылась, вновь погружая её в тишину. Где-то промелькнула, как падающая звезда, мысль, что время пролетает непозволительно быстро, когда этот парень приходит к нему. В груди что-то сжалось — не болью, к которой он уже привык, а чем-то другим, более странным и непривычным. Как если бы под слоем злости и усталости вдруг обнаружилось нечто живое, упрямо отказывающееся умирать. Немного выждав, его голова повернулась к прикроватной тумбочке, словно там он мог найти что-то неопознанное. Но там было как всегда: тарелка с остывающей едой, стакан какого-то мутного компота и столовые приборы рядом, заботливо уложенные на бумажной салфетке. Взгляд невольно цепляется за что-то в красной обёртке с жёлтыми витиеватыми узорами, по всему периметру. Конфета, чуть смято смотрела на него в ответ, вынуждая парня нахмуриться, играя в эту игру. Голод едва ли был тем, что волновало Илью — но прямо сейчас он ощущал, что что-то снова может решать только он. Он может положиться на самого себя, и это он может наконец принять решение, что ему и когда делать. Без строгого укора медсестры, без врачей.. тень благодарности разлилась в грудной клетке спортсмена, понимая, что тот парень хотя бы пытался дать ему свободу воли.  Неужели она до сих пор у него была?  Малинин, медленно нерешительно протянул руку, приподнимаясь на локтях. Он чувствовал себя вором, которому предстояло забрать дорогую вещь с законного места, чтобы не зазвучали сирены и сигнализация. Илья не знал, как устроены больницы в России, но точно мог сказать, что никто не предлагал ему сладкого — уж он то запомнил бы. Значит это для него..  хотелось засмеяться и спрятать лицо в подушке, но вырвался только слабый вздох. Он чувствовал себя глупо пойманным в ловушку, когда стоило предоставить хоть какую-то дистанцию, так он сразу был готов пойти на поводу у просьбы «хотя бы поесть». Илья понимал, что попался на эту уловку, но делать что-то с этим осознанием сил не было.  Именно по этому, когда к нему вернулись за подносом, на салфетке лежал пустой фантик, а стакан был на четверть пуст. Его не ругали, не учили, как правильно. А на языке в кои-то времени зазвучал хоть какой-то не отталкивающий вкус сахара, смешанный с фруктами. На следующий день всё повторилось: день начался с того, что его ногу крутили в руках, как не нужную вещицу. Илья заставлял себя не вздрагивать от любого прикосновения, к которому всё никак не мог привыкнуть, пусть он и шёл уже пятый день его пребывания в полном бездействии. Снова пришла Анна, принёсшая какую-то бумажку для записей. Илья даже почти сжалился над ней. Отвечал коротко, но способствовал хоть какому-то коммуницированию и взаимопониманию. Она что-то записывала карандашом, как если бы Малинин был сложной формулой, которой требовалось вычисление.  Затем вновь стук. Как оказалось, удары приходились не просто по дереву, а куда-то в нижний угол. И снова голос, о котором Илья знал ровным счётом ничего: только то, что его обладатель имел тёмные волосы и каждый раз приходил в ярко красной безрукавке. Вновь скрип стула, который двигают, не к кровати, а к подоконнику, словно пейзажи за окном были интереснее Малинина. А тот и против не был, ведь ощущение пытливого взгляда на себе так не чувствовал. Илья, не столько слушал, сколько слышал, и впитывал чужой голос, подобно губке. Он точно не мог понять, что это было — быть может блеклая тень заинтересованности в новой информации, что продолжала обновляться ежесекундно. Как если бы перед ним лежал включенный телефон с лентой новостей, где только не ленивый отмечал Малинина в социальных сетях под любым видео, статьёй или публикацией, связанных с ним.  Но в этом и заключалась самое большое различие, между привычному информационному полю фигуристу и его новому, пусть и неожиданному, но собеседнику. За эти два дня Илья слышал о погоде, о каких-то происшествиях в жизни самого волонтёра, или о какой-то совершенно не связанной ни с чем информации. Он мог поклясться, что в какой-то момент, этот парень начал пытаться подобрать на слух одну из песен Металлики.  И Илья не мог не задаться вопросом, что не так с этим парнем. Как можно быть таким спокойным совершенно во всём и говорить столь естественно с незнакомцем?  – ..Я вот считаю, что Дюна это шедевр, который можно пересматривать бесконечно. Да, первую часть, многие могут посчитать затянутой, но я бы не согласился с этим утверждением. Да, я принимаю чужое мнение и тот факт, что то, что нравится мне — не нравится кому-то ещё. Но это просто.. это просто надо чувствовать. - он не повышал голоса, как когда делишься чем-то дорогим. Он говорил спокойно, но от того не менее искряще. Так, что в это можно было поверить, ведь подделать восхищение слишком сложно. – Даже не знаю, как передать это словами..  – Не утруждайся.. - хрипло отозвался Илья, который мог не столько угадывать, сколько понимать столь сильное восхищение каким-либо произведением. Он вообще удивлялся, как можно говорить о чём-то столь любимом так спокойно, как это делал этот парень. На периферии зрения он видел, что тот спокойно сидел, даже почти не двигаясь. Кажется не столько потому что он сдерживал себя, столько из-за внутреннего спокойствия, которое было почти осязаемым. В груди отозвалось это знакомое чувство, когда с упоением готов пересматривать один и тот же фильм снова и снова, готов скупать все вещи с ним связанные, а саундтреки переслушивать. Стало почти тепло. – ..Я знаю это чувство.  Он звучал почти благоговейно. Так, словно делился тайной, хотя никакая то была не тайна. Стоило Малинину закончить своё выступление, как тут же начинался дождь из игрушек, заполоняя белый лёд чёрными дракончиками самых разных размеров. Каждый раз он радовался, как в первый, так по-детски, будто в эти моменты забывая, что он настолько любимым всеми в мире, что те готовы закидать его любимым персонажем. От воспоминаний сердце сжалось, но не успело оно рухнуть окончательно, как вновь раздался голос: – Вот! Значит вы меня понимаете. - звучало слишком радостно, слишком искренне. Слишком гармонично сплетаясь с воспоминаниями о многочисленных подарков от фанатов. – А если не секрет, то что за фильм такой убедил вас в своей шедевральности? - и чуть погодя Пётр добавил. – Если конечно это не что-то запрещённое Роскомнадзором.  Илья пусть и не знал, что такое Роскомнадзор, но решил отталкиваться от слова «запрещённое». Нет, ну таким он не увлекался точно. Хотя снова было не понятно до конца, с ним шутят или говорят серьёзно, ведь хотя бы одного примера в лице его отца было достаточно, чтобы убедиться, что иногда русские могли говорить настоящую ересь с самым спокойным лицом. Но это, кажется, было всяко лучше, нежели монотонный отталкивающий тон. – How train your dragon. - переводить на русский казалось бессмысленным, а потому прежде чем парень успел подумать с его уст сорвались привычные ему английские слова.  – How tra— А, это про «как приручить дракона»? - парень оборвал себя, в попытках понять о каком фильме идёт речь, но кажется у него не возникло проблем в виде языкового барьера. – Интересный выбор. И что, прям обожаешь?  Илья невольно стушевался. Он на столько привык, что о нём уже все всё знают, в какие бы он круги не пришёл, что обнаружил, как задумался. Губы сжались в тонкую линию, когда мозг наконец-то начал ощутимо работать впервые за эти дни. Ему показалось, что прошло от силы несколько секунд, но кажется он находился в совершенно иной временной шкале, и ушёл в себя на несколько минут. Помочь ему понять это помог вновь раздавшийся голос: – Поверю пожалуй на слово. Тут я не возьмусь судить, ведь не смотрел его, признаю.  Для человека, у которого данная вселенная была сродни второму дому, пусть и не реальному, данные слова привели к удивлению.  – Сумасшествие.. Кажется его брови вновь свелись к переносице и его негодование, вместе с задетой абсолютной любовью к фильму, отразилось в мимике, ведь до сознания донёсся тихий звук, уж очень похожий на смешок.  – Каюсь, я пропустил волну хвалы этого мультфильма. Да и фильма тоже.  – Исправься. - почти упрекал его Малинин, скрещивая руки на груди. Хотя, было бы его собеседника упрекать — в конце концов, он на кой-то приходит в эту палату и пытается приобщить Илью к состоянию чуть менее апатичному. В голове словно дёрнулась леска, привлекая внимание к одной конкретной мысли.  – Хорошо, хорошо. Тогда.. - Илья не дал договорить, тут же привлекая внимание к своим словами, которые быть может звучали слишком резко: – Ты каждый день приходишь?  Илья и сам не мог понять почему интересуется, да и что ему даст полученный ответ. Быть может наконец захотелось узнать хоть что-то о другом человеке.  – Ну.. если быть точным, то шесть дней в неделю я здесь на два часа.  – Два дня назад не было. - неожиданно даже для Ильи вырвалось, слишком уж спокойным голосом. Даже ближе к будничному. А периферийное зрение невольно зацепилось за размытую фигуру, что казалось внимательно его слушала. – Выходной среди недели? – Да ну не то чтобы.. - он замялся на несколько мгновений, проводя рукой по своим тёмным волосам. – ..понимаете ли, то была вынужденная отсрочка. Понимаете, я ведь волонтёр, чья задача — помогать, сеять и пожинать. А когда дело касается людей, то особенно важно видеть те самые плоды, что будут пожинаться.  Пётр понимал, что прямо сейчас лукавит, нагло скрывая правду. Но что он должен ответить в таком случае? Сказать, что предпочёл избежать возможности пересечься с Ильёй только по причине того, что тот является его кумиром, едва ли не со времён юниоров?  – Если я не смог как-то помочь или посодействовать человеку, то пробуют кого-то другого. - он позволил себе тихо усмехнуться, отводя взгляд от окна. – Так ведь и в жизни работает — наших людей мы сразу чувствуем и откликаемся душой, а других не впускаем ближе выставленных границ. Надеюсь, не слишком запутанно объяснил? Он говорил об этом, как о самом собой разумеющимся. Словно все они железные замки к которым необходим правильный ключ. Пройдёт быть может несколько лет, а может и пары дней хватит, чтобы отпереть сложный механизм под названием сердце.  – ..Пойдёт. Илья смотрит в белый потолок, в очередной раз за день, понимая, какой абсурдной кажется ему зародившаяся в голове мысль. Его тоже могут заменить на кого-то более подходящего, кого-то способного добиваться своего и приносящего «плоды». Почему-то при одной мысли, что обладателя приятного голоса сменит кто-то другой, да даже если и другая, стало тоскливо. Выходит, пока он тут выполняет свои обязанности, его могут поменять только потому что Илья чего-то не хочет или не позволяет. Показалось, что внутри всё разлилось холодом — ведь одно дело, когда он сам несёт за себя ответственность, но совершенно иное, нести её за кого-то другого. И дело ведь даже не в этом волонтёре, что по глупости не смотрел шедевр мультипликации. А в том, что Илья ощутил острый укол сопротивления — сменять что-то, к чему он начал привыкать, на что-то другое. Вероятно это будет как с любой песней — сначала ты её слушаешь постоянно, а потом устаёшь и забываешь о ней на неопределённый срок.  Точно также, как Илья не хотел контактировать с врачами, он не хотел чтобы этот голос с тёмными волосами и яркой безрукавкой пропадали раньше положенного срока.  Возможно он действовал во имя своего эгоизма, но его это не смущало. Он никогда не отличался благочестием и порядочностью. Именно поэтому, когда он проводил взглядом чужую спину, его челюсть напряглась.  По этому он приподнимается на локтях и тянется к прикроватной тумбочке. Голода как не было, так и нет, а от одного запаха хочется вывернуть кишечник наизнанку. Но какое-то внутреннее сопротивление сделать по-своему перетягивает на себя всё внимание, вынуждая взять негнущимися пальцами столовый прибор и почти силой съесть четверть всего принесённого. Желудок болезненно сжимается, начиная переваривать еду, а ладонь невольно поднимается ко рту, закрывая его. Он заставляет себя дышать и не думать об этом противном чувстве. Эгоистичный Илья. Прямо как ребёнок. Какая глупость… Но именно из-за этой глупости, он позволяет тишине заполонить комнату, когда Пётр очевидно видит тарелку. Всё видит, но не произносит вслух, начиная хвалить за такую мелочь, как маленького ребёнка.  От этого понимания становится чуть легче.  Легче было и глядя в экран телефона, когда по подсчётам в заметках, оставалось девять дней. Всё ещё много.  Всё ещё противно от бездействия, но опустошающе от осознания собственного отсутствия мотивации, резонирующие с минутным желанием бороться.  Именно по этому он так и не отправил сообщение отцу. Именно по этому так и не осмелился прогнать кого-то прочь.  И именно по этому, когда у него вновь спросили про состояние, по очень глупой шкале, начинавшейся от ноля, Илья хмыкнул:   – Отвечать честно? - на его слова тут же послужил ответом тихий придох.   – А до этого вы завышали? - От того как это было произнесено, Илья не удержался от того, чтобы показательно свети брови и сжать губы в тонкую линию. Голова едва заметно дёрнулась, как от неприятного звука. Руки брюнета поднялись в примирительном жесте, пусть Малинин никак и не подал виду, что заметил это.  – Понял. - выждав до того момента, как лицо Ильи примет нейтральный вид, а затем для подстраховки сверху ещё пару секунд — парень вновь продолжил, чуть нерешительно подбирая слова. – Так, что же будет честным ответом?  Илья задумался. Веки его чуть опустились, но не сомкнулись полностью — всё же задремать в чужом присутствии он себе не мог позволить. Мысленно, он проговаривал каждую цифру в диапазоне он ноля до трёх — выше мыслить смысла не было, на его взгляд. Каждая по своему гулко отзывалась в груди и сознании. – Один. - именно так он себя ощущал в этих стенах. Хотя.. быть может и не только в них? Мысль заставляла тело пробиться мелкой дрожью. Не правильная мысль. Он никогда не был один — родители с ним семь дней в неделю, рядом друзья, товарищи по льду. В конце концов болельщики, что ежесекундно постят что-то связанное с ним.  Но до чего же ёмко звучал его ответ в ту секунду, когда один он точно не был. И если морально быть может он сидел за бетонной стеной, не пропуская даже звук, то физически уж точно не был.