Дыши

Илья не думал о том, что с ним произошло днём раньше. В последнее время, его одолевали странные ощущения собственного тела, смешанными с эмоциями, а от того, не придавать значение этому было легче. По-крайней мере так оно должно было быть. По-крайней мере в этом себя убеждал Илья, сцепляя руки в замок. Глаза его были устремлены куда-то мимо, словно ничего больше не было и значение как такового не имело.  Не думать и не придавать чему-то значения, оказывалось не так уж и просто, как ему могло показаться на первый взгляд.  – Я думаю, из того, что мы имеем на данный момент — это была паническая атака. - задумчиво протянул женский голос, прорываясь сквозь пелену сознания к голову к Илье. Соединять эти слова в единую по смыслу мысль не было желания, но мозг шёл ему же наперекор, заставляя застыть на несколько мгновений. Женщина говорила это будничным голосом, тем самым напоминая, сколько таких «проблемных» уже было на её опыте. – Ты хочешь поговорить о том, почему это случилось? Сердце сорвалось, как когда заходишь на прыжок. В этот момент даже дыхание замирает на мгновение, чтобы вместе с приземлением выдохнуть. Но у этого прыжка не было чистого приземления ещё на заходе. С самого начала было понятно, что риск того не стоит, и вот, потеряв всякий контроль, стало понятно — падать будет больно. Тело напряглось само, словно подготавливалось к удару о твёрдую поверхность. Проходила секунда, за ней и две, но удара так и не следовало. Это ожидание мучило, как никогда. – Нет. - коротко отозвался Илья, бесстрастным голосом.  – Илья.. - она терпеливо вздохнула, но всё же подалась вперёд, будто желая, чтобы её стало лучше слышно, либо чтобы к словам её отнеслись серьёзнее. – ..давай поговорим с тобой откровенно.  Некогда нейтральный голос обретает более серьёзный тон. Обычно так начинали говорить родители, когда их сын делал что-то опрометчивое, а за тем следовал долгий разговор. – У тебя были депрессивные эпизоды в жизни?  Откровеннее некуда.. пронеслось в голове парня, когда он почувствовал, что просто завис. Не потому что искал лазейку или хотел избежать прямого ответа, а потому что и сам не был уверен в точности своих показателей. Когда ты большую часть жизни проводишь на льду — нет времени думать о чём-то отвлекающем. Как например об отношениях или каких-то своих проблемах. Если же и возникают проблемы, мешающие процессу, то с ними в кратчайшее сроки необходимо разобраться. Избавиться от лишнего и продолжить работать, вспоминая, на чём построена твоя жизнь.  Заржавевшие шестерёнки в голове стали медленно крутиться, в попытках понять к чему ведёт этот разговор. Если спросили на столько прямо — значит уже подозревают о конкретном ответе. Но почему тогда не спросили о том, были ли в таком случае, панические атаки раньше? Точнее не так.. почему на этом вопросе не было такого акцента, словно именно на последнюю мысль был упор подтверждения того, каким сейчас предстоит Илья перед терапевтом.  Депрессивный эпизод.. фраза гонялась по голове, подобно жвачке — растягиваясь и сжимаясь, под разным углом, но скоропостижно теряя вкус. Во времена старшей школы, Илья порой слышал разговоры об этой проблеме, среди своих друзей и знакомых. Слышал, как те сразу обращались к врачам и те выписывали им таблетки, ведь бездействие может вызвать риск ухудшения. Слышал, но никогда не вникал. Не до этого было.  Конечно Малинин уставал и выматывался — куда же без этого. Но если предположить, что сейчас пытаются намекнуть, что он в этом эпизоде прямо сейчас, то возникал следующий вопрос. Он не мог припомнить на столько яркого и блеклого одновременно момента, когда всё горит пламенем и замирает равнодушным льдом. Пальцы неосознанно сжались сильнее, когда Илья наконец пожимает плечами. Реакция не заставила себя долго ждать.   – Тут ответ либо да, либо нет.  – У меня обычно нет времени копаться в своей голове. - едва заметно дёрнув головой, пробормотал парень, ощущая, как в горле начало сохнуть. Он не врал. Да, быть может не до конца открывался — но кто его бы стал винить за недоверие к психотерапевту? Иногда он возвращался домой и просто не двигаясь лежал на кровати, глядя в потолок. И прежде чем в голове прозвучала бы мысль о том: «имеет ли всё это смысл?» он брал в руки телефон, заходя в соцсети, практически насильно заполняя разум ненужной ему информацией.  – Возможно было раньше. - отбив неровный ритм ручкой по уголку блокнота, женщина чуть склонила голову на бок. – Но сейчас ты предоставлен самому себе почти на все сутки, и возможно ты варишься в своих мыслях слишком много. - продолжая едва заметно жестикулировать, проговаривала терапевт. – Ты оказался в совершенно не привычной для себе среде, и вполне естественно, что твой организм и психика реагируют подобным образом. Тревога, страх, ощущение пустоты… всё это сигнал о том, что нужно обратить внимание на себя, а не только на внешние задачи. – И? - он коротко выдохнул, наконец поднимая взгляд. В голосе прозвучала усталость вперемешку с раздражением. –Мне должно сейчас полегчать от этого? Женщина не ответила сразу. Она лишь чуть подалась вперёд, сохраняя спокойное, почти невозмутимое выражение лица, и на секунду задержала на нём внимательный взгляд, как будто пыталась уловить не слова, а то, что за ними скрывается. – Илья.. - произнесла она чуть мягче, чем раньше, перелистывая страницу блокнота и делая короткую пометку. Звук соприкосновения с бумагой, показался громче положенного. – ..оценивая твоё ментальное состояние, я бы порекомендовала начать принимать курс лекарств, которые должны будут помочь.  Лекарства давно были в его жизни, в той или иной форме. Иногда, перед стартами, когда Илья был младше, мама настаивала на том, чтобы положить валидол под язык. Якобы помогало успокоиться, и не заходиться в панике. Сейчас же речь шла явно не про простые успокоительные, которые бы сглаживали нервную систему, и Илью это не воодушевляло. Одна мысль, возникла в голове, и совершенно не задумываясь, она вырвалась изо рта.   – Антидепрессанты? - уголок его губ дёрнулся в подобии усмешки, сопровождаясь тихим фыркающим звуком. Он думал, что сейчас его поправят и скажут, что он в этом не нуждается. Скажут, что он не о том подумал. Не услышав же ни единого слова в ответ, парень перевёл посерьёзневший взгляд к терапевту, напряжённо сжимая губы. – Не серьёзно ведь. То ли спрашивал, то ли утверждал Илья, едва прищурив глаза в недоверии, ощущая, как мышцы в теле сами по себе напряглись. В комнате повисла короткая тишина, нарушаемая лишь время от времени доносящимися звуками из коридора. – Илья, вы не даёте себе выбраться из этого состояния. - Женщина спокойно выдержала его взгляд, не отводя глаз и не меняя позы. Её голос остался ровным, но в нём появилась твёрдость. – А физическое состояние во многом зависит и от ментального здоровья.  Илья тихо фыркнул, опуская взгляд. Его плечи чуть напряглись, будто он хотел что-то возразить, но передумал. Вместо этого он провёл ладонями по лицу, задержав их на секунду, словно пытаясь собрать себя обратно. Отводя руки от лица, он больше не смотрел на женщину, предпочитая что угодно, её компании, которая стала всего за пару мгновений сильно раздражать. Его не нужно было лечить. Он был ужасен только физически, но это период это пройдёт. Гипс снимут. Снимут.. Но внутри-то он остался сияющим золотом, на которое люди готовы смотреть часами, не отрываясь и поглощать любое слово и эмоцию?  Понимая, что ответа более не последует, терапевт посмотрела на часы, затем снова на него, и слегка кивнула, принимая какое-то внутреннее решение. – Хорошо, тогда на сегодня закончим. - она аккуратно закрыла блокнот и отложила его в сторону. – Прогресс уже присутствует — это как минимум не плохо.  Он по привычке уже размыкает уста, чтобы попросить задёрнуть шторы на окне, но в последнее мгновение он их закрывает, как не в чём не бывало. Видит выжидающий взгляд Анны, которая пытается угадать, скажет ли ей Малинин ещё хоть одно слово. А он опускает веки, задумываясь о том же самом, но вместе с тем и отрезая всякую попытку возобновить диалог. Вскоре он слышит шаги и звук закрытия двери палаты, когда до сознания медленно начинает доходить, что он снова остался один. Проходит минута, за ней все пять, и тогда парень наконец позволяет себе открыть веки, ощущая, как внутри всё кипит. Практически обжигает.   Может где-то в глубине он и понимал, что ему нужна эта помощь — тёплая рука, что тянется из ореола приятного глазу света, готовая вытянуть. А самое важное: та, которую Илья смог бы принять, вложить в неё своё бренное, не совершенное тело и позволить вести за собой. Но это понимание было столь глубоко, что напоминало одинокую ракушку на дне глубоких вод, куда нырнуть не решаться из страха потери собственной жизни. Илья и сам боялся туда нырять — слишком темно, слишком сыро, слишком.. просто слишком.  Ближе к обеду, когда Илья наконец решает взять в руки телефон, его взгляд снова цепляется за мамины сообщения. Вопросы выстраиваются не так, будто с ним что-то случилось, а так, будто он просто отдыхает где-то. Будто действительно сейчас лежит на диване у дедушки, в перерывах между прогулками по городу. Встречают его вопросы, «как себя чувствуешь», или «как поел», «как настроение». Он лениво пролистывает их большим пальцем, задерживаясь на отдельных фразах чуть дольше, чем хотелось бы. Иногда ему даже кажется, что она больше не страшится за него, но потом она пишет что-то такое — короткое, будто между делом, и в этих словах проступает настороженность и беспокойство, даже через напечатанные буквы. Илья едва заметно морщится, когда смотрит в экран, переворачиваясь на бок. Простыня тихо шуршит под ним, а лучи солнца пробиваются сквозь незашторенное окно, ложась полосами на стену и край его подушки. Свет бьёт прямо в глаза, но он не отводит телефон, словно зацепился за него, как за единственное отвлечение, в котором по большей части и смысла-то нет.  Глухой стук в дверь заставляет тело инстинктивно напрячься, а грудь на секунду резче вздымается, прежде чем вернуться к привычному ритму движения. Вместе с щелчком ручки, дверь открывается немного не равно, словно её толкают. И уже через несколько мгновений в проёме показывается чужая высокая фигура с тёмными волосами. Почему-то при виде его, внутри Ильи отозвалось что-то похожее облегчение, вырывающееся тихим вздохом из груди. Прошёл всего день, когда он не приходил, а ощущение было таким, словно то была вечность. Пётр чуть нервно покусывает нижнюю губу, глядя на поднос в своих руках, края которого сжимают пальцы. Илья не меняет позы, только на секунду поднимает взгляд — быстрый, оценивающий, чтобы снова возвратить внимание к экрану. Гуменник прошёл вглубь палаты, не забыв закрыть за собою дверь, а дальше всё, как обычно — оставил поднос на тумбочке и отошёл от Малинина на достаточное расстояние.  – Сегодня не закрывал или забыл? - Илья даже не понял сначала о чём идёт речь, но когда поднял глаза, то увидел, что взгляд Петра направлен к не зашторенному окну.  Илья промычал что-то нечленораздельное, утыкаясь в телефон. Хотя, быть может, даже если бы он приложил все свои усилия и дал ответ, то всё пришло бы к тому, что он просто напросто и сам не знает.  – Понял. - тихо хмыкнув, отозвался парень, будто ответ, а точнее его отсутствие, дало более чем достаточно. – Это и правильно — погода хорошая, и так хоть посветлее будет. - он прищуривается, невольно опуская взгляд на солнечные полосы, что золотистой краской растеклись по полу. – А то иногда ощущение, что здесь склеп.  Илья чуть дёргает уголком губ, не отрывая взгляда от телефона. Хотя вернее будет сказать, от одной точки, ведь вчитываться в информацию становится сложнее. Как будто перестаёт иметь смысл. – Не нравятся трупы?  – Скорее нравится компания живых людей. - брюнет пожимает плечами, и уже привычно подходит к начищенному подоконнику. С щелчком проворачивает ручку окна и открыв его, запускает вместе с шумом улицы, свежий воздух. Солнечные лучи играючи путались в тёмных волосах, и вероятнее всего оставляют физический след, ведь длинные пальцы парня тут же заправляют несколько прядей назад. Телефон безвольным весом остаётся в ладони Ильи, когда он  – Я задам тебе вопрос, а ты попробуй на него ответить с одного раза. - легко начинает Пётр, не на долго замолкая, будто проверяя, слушает ли блондин вообще. – Ты хоть с кровати поднимаешься? - Немного выждав, он поворачивает голову к кушетку, наблюдая, за растрёпанными светлыми волосами, что обычно выглядели так, будто припорошены снегом; за бледной кожей, в которой едва ли виднеется здоровый румянец; за напряжённо сжатыми в тонкую линию губами. – Я имею в виду, ни тогда, когда тебя ведут на процедуры, или когда того требует организм.. ты сам.  Под конец предложения голос становится чуть тише, возможно даже обретая осторожность. Тёмные брови едва ли выгибаются, а глаза смотрят так, словно от ответа будет зависеть вся жизнь Петра. Илья медленно моргает, наконец отрывая взгляд от экрана и встречается с этими глазами, в которых то ли глубины, как в луже, то ли больше марсианской впадины. Телефон остаётся у него в руке, но уже не занимает столько внимания, сколько было приковано к нему до этого. Смотрит пусто, отражая в покрытом снегу льде редкие блики солнечных лучей, достигающих его.  – Тебе ведь уже пора бы.  Слова будто цепляются за внутреннюю стенку, раздражающе повторяясь, подобно крику в пустом соборе. Как будто всем вокруг лучше известно, что чувствует его тело и что чувствует он сам, каждое мгновение в этих стенах. А голубые глаза всё смотрят, посылая острое ощущение опасной игры — ходить по тонкому льду, который в любой момент, от не осторожного шага, от громкого звука, проломиться. От взгляда холодно быть не может, но сейчас Петру казалось, что кончики пальцев окунулись в ледяную воду, заставляя кожу неметь.  – А что ещё мне пора? - слишком шумно для тишины, прерываемой звенящим пением птиц за окном, выдыхает через нос Илья. Слова едва ли не цедятся сквозь зубы, а пальцы крепче сжимают телефон в руках. Он коротко вибрирует, оповещая о новом сообщении, но Малинин не смотрит, вперевшись взглядом в Петра. А тот лишь пожимает плечами. Но в этом жесте куда больше намерения, нежели безразличия.  – Желательно пообедать, - лёгким кивком головы он указал в сторону оставленного подноса. – но как и всегда, я с тобой сидеть долго не буду. Если ты не хочешь чтобы я тебя трогал, то не собираюсь. Телефон вибрирует вновь, а Илья ощущает, как кончики пальцев его дрогнули на короткое мгновение. Наконец он медленно позволяет телефону опуститься на простынь кровати, а ладони выпустить гаджет из рук.. – Мне говорили принимать сидячее положение только с посторонней помощью. - он говорит медленно, будто сам проверяет слова на прочность. Стоило заметить чужой кивок головы, как он незамедлительно добавил. – И я не хочу чтобы ты меня трогал. Проблема.  В голосе едва заметно проскальзывает брошенный вызов, смешанный с чем-то схожим с насмешкой. Хотелось посмотреть на то, как человек сможет решить задачу, которая не может иметь какого либо решения. Никто прав не останется. Придётся тянуть канат в чью-то сторону. И либо он ослушается предписания в угоду прихоти Малинина, либо Илью снова будут принуждать. Ничем не отличающийся человек, от всех остальных. На какое-то мгновение показалось, что лицо, обрамлённое солнечными лучами, стало размываться, словно в водную гладь просили песка.  – Почему же сразу проблема. - он делает шаг ближе, но не на столько, чтобы расстояние казалось значительно сокращённым. Сделай один шаг в густом лесу или десять — толку не будет. Разница лишь в том, сможешь ли ты не затеряться.  – Помощь — понятие, куда более абстрактное, чем может показаться на первый взгляд. Моя помощь может быть просто моральной в данной ситуации. - Гуменник складывает руки на груди, едва заметно пожимая плечами. Это звучит просто. Слишком просто. Где же все эти строгие нарекания, попытки вставить мозги на место? – Конечно, если ты не решишь, делать это под надсмотром других. Ты всегда можешь использовать слова и запросить замену. Улыбка слышится в чужом голосе, когда Илья вновь моргает, обнаруживая внезапное возвращение резкости его зрению. Точнее, он снова видит перед собой этого Петра в с едва заметными тёмными кругами под глазами, полуопущенными веками и едва сжатыми губами. Илья недоверчиво щурится, переваривая услышанное. Повторяет чужие слова в мыслях, с пронзительным скрежетом, прогоняя по кругу. Ещё раз для закрепления. Соображать выходит туго, и тогда его пальцы соскальзывают с простыни, цепляясь за холодный край кушетки. – Так.. я могу сам? - голос звучит растерянно, а внутри зарождается что-то крохотное, едва уловимое. Словно кто-то ударил камень о камень, выбивая маленькую искру, свет которой всего мгновение, но оказавшись в сухой траве и она способна вызвать пламя. Сердце ускоряется, а Илья старается отринуть эту мысль, словно что-то несбыточное.  – Ты уже сам можешь это делать и так. - кивая головой, отозвался Пётр, словно уже знал, что его спросят именно об этом. Мягким покачиванием назад, он отступил, упиравшись бедром о прохладный подоконник, ощущая температуру даже сквозь плотные чёрные джинсы. – Если тебе сказали, что ты просто должен быть под чужим присмотром, то конечно. Пока никаких угроз не возникнет, я не вмешиваюсь.  Илья смотрит на него ещё секунду, словно пытается найти блеф, ложь, скрытый умысел, или хотя бы какую-то стратегию. Но сколько бы он не пытался зацепиться за малейший фактор в словах или в поведении парня, он терпел поражение. А может он просто чего-то не замечал. Чего-то очевидного, но не доступного для него. Словно решая проверить действительность дозволенных предоставленных ему распоряжений, Малинин сводит брови к переносице и коротко уточняет:  – Не трогаешь.  Сейчас должен был быть тяжёлый вздох, задумчивая пауза, взвешивание всех за и против. Сейчас, когда Илья не надеялся ни на что, ведь кому какое дело, что хочется ему, если существует слово «надо». Не надеялся он и на мягкий кивок головы, и на вдумчивое выражение лица, когда его слушали, и последующую за тем едва заметную улыбку. – Договорились. Дотронусь только с твоего позволения. - с этими словами он оттолкнулся от подоконника и встал прямо перед Ильёй, протягивая руку с раскрытой ладонью, как бы предлагая пожать руки для заключения этого договора. Вот только смысл этого жеста не сразу дошёл до Малинина, который пребывал где-то далеко, но не здесь точно. Голубые глаза притуплено смотрят на чужие пальцы, словно ему предлагали что-то запрещённое, но нерешительно он всё же протягивает свою бледную ладонь, встречаясь с чужой. Тепло чужой кожи контрастирует с прохладой его собственной, а длинные пальцы даже не прикладывают силы, во время этого незатейливого жеста. Руки не кажутся грубыми, скорее музыкальными, но не излишне изящными. Такие созданы для клавиш фортепиано, чтобы извлекать изящными движениями мелодию, а вместе с тем выдерживать различные тяжести.  Руки Ильи были другими — огрубевшие подушечки пальцев и всегда сохнущая кожа не смотря на то, как часто он мажет её кремом. Они созданы чтобы обхватывать лезвие конька, да потуже зашнуровывать обувь перед тренировкой. Давать автографы и обхватывать удобнее медаль. Пальцы дрогнули чуть сильнее, наконец сжимая чужую ладонь, он даже этого не замечает, пока их ладони не отстраняются друг от друга, а на смену теплу, кожа Ильи покрывается мурашками — там, где всего секундой ранее были чужие пальцы. – Сильная хватка.. - усмехнулся по доброму Гуменник, мельком глядя на свою ладонь, прежде чем увести руки за спину. – Вес жмёшь что ли?  Илья запоздало фыркает, будто спохватившись, что пауза затянулась дольше, чем нужно. Он отводит взгляд в сторону, цепляясь за что угодно — за край подоконника, за трещинку в краске на стене, словно это действительно имеет значение. Ладонь сама по себе сжимается в кулак, будто в попытке удержать ощущения тепла на своей коже. – Просто тренировки. - Он говорит это коротко, почти лениво, но плечи чуть напрягаются, объясняя всё куда лучше слов. Гуменник же делает шаг в сторону, оглядывает Илью с головы до ног с показной придирчивостью, а затем театрально упирает руки в бёдра. – Хорошо, спортсмен, потом обязательно похвастаешься своими мускулами перед какой-нибудь молоденькой волонтёршей. - объявил парень с нарочитой важностью, которую могли сломить разве что едва дрогнувшие уголки губ, когда он столкнулся с не читаемым взглядом Малинина. – Свесишь ноги, и быть может получишь награду.  – Замотивировал. - едва ли не закатывая глаза, протягивает сухо Илья. Он скрещивает руки на груди, словно выстраивая между ними пусть и символическую, но всё же преграду, и чуть отклоняется назад, увеличивая расстояние. А Гуменник цепляется за эту реакцию, как за то, что разговор ещё не развалился окончательно. Илья ведь мог промолчать, просто отвернуться и проигнорировать чужое присутствие. Но сейчас он этого не делал.  – Ты ещё скажи, что не заинтересован. Илья фыркает тише чем раньше, и отворачивается окончательно. Он подставляет лицо солнечному свету, пробивающемуся через окно, прикрывает глаза, позволяя теплу коснуться век, скул, ресниц. Со стороны это выглядит почти как попытка спрятаться — не от человека, а от самого разговора, который упорно пытается зацепиться и не распасться. Слова больше не находятся. Диалог и без того держится на одних интонациях, на случайных репликах, которые ощущались, как новые коньки, которые ещё не успели сесть на ногу, нужным образом.  Гуменник переступает с ноги на ногу, бросает быстрый взгляд в сторону двери, откуда доносится гул голосов и шагов. Реальность будто осторожно напоминает о себе, вытягивая его обратно, заставляя выудить из кармана джинсов телефон, проверяя время. Кивая собственным мыслям, парень проводит ладонью по затылку, взъерошивая волосы. – Так, я сейчас побегу дальше, - он кивает в сторону коридора, где снова слышится движение. Он делает пару шагов назад, но не уходит сразу. – а ты подумай всё таки над наградой, которая тебя может ждать за это одолжение.  Сознание почти само цепляется за одно конкретное слово. Одолжение. Не приказ, не наставление, не предписание, которое необходимо выполнить. Илья.. делал одолжение? Кому? Петру что-ли? А Гуменник на секунду задерживается в дверях, опираясь плечом о косяк, и чуть прищурившись, добавляет: – Вечером зайду — не думай, что я забуду про тебя.  Илья не думает. Хочет было что-то сказать, но язык не подчиняется, оставаясь лежать пластом внутри полости рта. Пётр не осуждает. Как минимум, если и так, то хотя бы делает это самым незаметным образом для фигуриста. Короткая улыбка касается лица брюнета напоследок, когда он понимает, что ответа не дождётся. Вернее сказать, не вслух — мысленно. Но даже мысленно Илья молчит, так что ответ ничем бы не помог. Лишь только в тот момент, когда дверь с тихим звуком закрывается, мысли наконец формируют единую мысль. Как будто про него могут тут забыть..  В палате снова остаётся только свет, тишина и телефон, лежащий рядом, экран которого давно погас. А дальше рутина берёт своё — снова обследования, и несколько часов покоя. Хотя, покоем то назвать это трудно, когда внутри всё словно стоит на паузе, а время то идёт слишком быстро, то мучительно долго. Когда всё вокруг просто существует, словно ничего не изменилось, остаётся только позволить себе ослабить тело и быть подхваченным течением. Но и плыть по этому течению можно по разному: можно обратиться безвольным трупом, которого будут швырять потоки вод от камня к камню, терзая плоть. Можно выбрать иной путь: вложить какие-то силы, пусть даже крупицы, но всё же подчинять своё тело себе.  Илья же чувствует себя на перепутье, будто к конечностям подвязали толстые жгуты и начали тянуть в разные стороны, вызывая ничего кроме зияющей пустоты внутри. Конечно же ему приходиться вновь почувствовать напряжение в мышцах, когда тело вновь начинает двигаться.  Позвоночник словно протестует первым — тянет, ноет, отзывается тупыми импульсами где-то под лопатками. Мир на секунду качается, и парень рефлекторно хватается за край кровати, скользя пальцами по гладкой поверхности, прежде чем находят опору. Он замирает, тяжело дыша, не сразу понимая, что уже сидит. Не так, как вчера — быстро и стремительно, почти до хруста. Костей ли, или того льда, которым было объято его тело. Суставы откликаются с запозданием, но откликаются, отзываясь жжением в глазах и облегчённым выдохом, словно только сейчас он получает подтверждение.    Жив. Мысль проходит быстро, почти безэмоционально, но оставляет после себя странную пустоту. Телефон всё ещё лежит рядом с выключенным экраном, глядя безразличной темнотой в ответ. Илья чуть наклоняется вперёд — движение даётся с усилием — и тянется к нему. Дедушка должен был прийти, как и отец, но кажется у Романа снова были вопросы, которые предстояло решить. Илья не винил отца в этом, в конце концов сейчас ему приходилось оправдываться перед спонсорами, менеджерами и максимально сглаживать ситуацию об внезапном исчезновении спортсмена со всех выступлений и соревнований, куда люди покупали билеты за месяцы, лишь бы увидеть его в живую. Никто не пытался сделать вид, что это не так, а от того хотелось зарыться руками в волосы и оттянуть их до боли в голове — и Илья повёлся на это чуждое желание.  Он делает медленный вдох, выпрямляясь чуть сильнее, чем прежде, будто проверяя границы собственного тела. Кажется, словно он упадёт в любой момент, что там его встретит пустота. Но вот он поворачивает голову к полу и наконец свешивает правую ногу. Медленно, словно одно не осторожное движение сможет всё сломать. Затем левую.. Он говорит, что прямо сейчас рухнет, что тени под кроватью примут физический облик и утянут за ноги вниз. Кончики пальцев ног  касаются холодного пола, отзываясь монотонным гулом, от которого ладони сильнее сжимают края кровати.  Он не падает. Чёрт возьми, не падает.  Он слышит где-то в дали, нечленораздельную какофонию голосов, что вероятно предупреждают об осторожности, о том, что не надо торопиться. Его снова хватают за оголённые предплечья, а Илье хочется схватить одну из своих кофт, которые должны были лежать в его сумке. Ему говорят лечь, и он слушается. Ему говорят сесть и он это делает. Ему говорят сказать, присутствует ли какая-то боль в его теле. Приходиться говорить.  Единственное на что хватает сил, когда уходят сгустки белых халатов — сильнее выдернуть из под кровати спортивную сумку. Так и осталась не застёгнутой, раскрытой на распашку. Но кого волнуют его вещи, пусть и купленные в хороших магазинах? Наконец он находит серую толстовку с капюшоном и длинными рукавами, которую почти рывками натягивает на своё тело прямо поверх больничной футболки. Тело ощущает знакомое тепло ткани, запах его дезодоранта, что остался на ткани. И тут Илья понимает, как на самом деле много времени прошло.  Просидел парень так достаточное количество времени. Сколько? Минуту, десять, а может час? Пол со временем перестал казаться холодным, принимая ту же температуру, что и тело Малинина. Или же это его тело остывало?  В следующий раз, когда дверь открылась, раздался снова стук, а Илья был уже готов с точностью назвать имя того, кто же это мог быть. И ведь действительно, наконец в дверном проёме показалась растрёпанная тёмная макушка, являющаяся красным пятном безрукавки в бледные стены палаты. – И так, как обстоят дела? - слишком уж воодушевлённо заговорил Пётр, хотя и видно было, что сдерживал улыбку. Грудь вздымалась чуть чаще положенного. Торопился. В руках у него был какой-то яркий пакет из плотного материала, который он держал за спиной, как что-то не нужное. Сидеть всё ещё было непривычно. Тело ныло, требовало обратно — в горизонталь, в привычную беспомощность. – Было обследование. - Илья упрямо оставался в сидячем положении, ссутулившись, с опущенной головой, словно сам факт того, что он не лёг обратно, уже был чем-то принципиальным. – Под надсмотром пару раз встал и лёг. - а потом чуть помолчав, бесстрастно добавил. – Наверное это хорошо.  Дверь наконец закрылась, и Пётр опёрся спиной о светлую дверь, шелестя пакетом. Его взгляд долго изучал парня, который, как казалось, в любой момент закроет глаза и заснёт прямо сидя.  – Я спрашивал всё-таки больше про тебя самого, а не про это, но спасибо что поделился. - он не мог оставить это без внимания, испытывая облегчение от того, что блондин мог позволить себе говорить больше обычного. Также взгляд зацепился за дополнительный слой одежды, появившийся на Малинине. Зелёные глаза вопросительно скользнули от фигуры парня к окну и обратно. Сегодня было теплее обычного, но что если для организма спортсмена даже такая температура была чем-то слишком?  – Ты замёрз? - быть может чуть излишне обеспокоено это прозвучало, однако сорвалось оно так, как получилось, повисая в воздухе. Илья молча смотрел вниз, на пол, бездумно качая головой. Могло показаться, что никаких слов ждать уже нельзя сегодня, однако спустя несколько долгих минут, в нём появились силы сказать: – Как обычно.  Гуменник, который в этот момент пододвигал стул к подоконнику, оставляя там ляпистый пакет, на мгновение замер, продолжая свои движения, как ни в чём не бывало. – М, а объяснения будут? - он в пол оборота поглядел на светловолосого, глядя чуть дольше нужного, когда вновь отвёл взгляд и запустил руку в пакет. – Я просто это к тому, что сейчас уж точно ничего как обычно не будет.  Шорох привлекает внимание Илье, который, поднимая голову смотрит на чужую фигуру. Шею ломит от вертикального положения, но он заставляет себя держать голову хотя бы отдалённо ровно. Голубые глаза пристально всматриваются в чужие движения, когда наконец замечает что-то маленькое и тёмное. Глаза чуть сощурились, а брови подсознательно свелись к переносице.  – Это что? - Голова Малинина по-птичьи склоняется к плечу, когда Петя наконец позволяет ему увидеть полностью то, что он принёс. Не блефовал на счёт награды? Теперь же, когда руки Гуменника, вместе с чем-то мягким были протянуты вперёд, Илья смог разглядеть слишком знакомый разуму образ. Чёрный маленький дракончик с большими зелёными глазами и небольшими крыльями смотрел на него.  – Это награда за то, какой ты такой замечательный и послушный пациент. - подходя к кушетке, Пётр аккуратно усадил игрушку на простынь, наблюдая за тем, как Илья безотрывно следил за движением плюшевого объекта. Такие игрушки заполняли лёд после проката Ильи. Такие игрушки скупались его фанатами в огромных количествах, но никогда не надоедали Малинину. Он видел самые разные размеры и вариации и давно пора бы было привыкнуть к этому. Но прямо сейчас он ощущал себя ребёнком, рука которого едва ли не потянулась сама к мягкой игрушке, что тёмным пятном выделялся на фоне светлых простыней.       – Я что на ребёнка похож? - исподлобья глядя на Петра, буркнул блондин, стараясь не думать о том, как сердце защемило – Мне двадцать один, а не двенадцать.  – Правда? - как-то слишком естественно удивился Гуменник, замерев прямо во время того, когда скручивал пакет. Его брови комично поднялись ко лбу, а глаза чуть округлились. – А то так и не скажешь. Он издевался и Илья это понимал. Видя озорной огонёк в чужих глазах, когда из этих уст звучало то, что было известно, как сарказм. Голова склоняется на бок ещё сильнее, а губы сжимаются в тонкую линию. Всего на мгновение. А затем, он действует на поводу у странного импульса, возникшего от этого поддразнивания и схватив игрушку, целиться ею прямо в Петра. Гуменник же, для своего же счастья, пусть не успевает увернуться, но ловит плюшевое изделие прямо у своего лица, когда из груди вырывается невольный смех. Он не смотрит обижено на Илью, смотрит как на нашкодившего кота, которому что не скажи — будет всё равно. А ведь Гуменник очень многого не скажет. Не скажет, что идя в переходе метро, наткнулся на ларёк с игрушками. Не скажет, что увидев маленького Беззубика, единственная мысль которая пришла в голову — купить её и отдать Илье. Не скажет, что считал свой поступок импульсивным и глупым, ведь это уже превращалось в какой-то цирк, по мнению Влада. Не скажет, как дрожали руки, в этот самый момент, когда он осторожным шагом возвращал игрушку на кушетку, усаживая её рядом с Ильёй, чтобы после этого отойти на несколько шагов назад, воздвигая руки в примирительном жесте.  – Ты всех пациентов так обхаживаешь или это какое-то особенное отношение? - выгнув бровь, не удержался от вопроса Малинин, ощущая странное чувство, не поддаваемое описанию, что вновь отозвалось в груди гулким треском.  – Я всегда могу забрать её обратно, если тебе это не нравится. - как будто невзначай упомянул Гуменник, отходя к стулу и усаживаясь на него, чуть нервно заправляя выбившиеся пряди за ухо. – У меня есть младший брат, так что думаю ему понравится внезапный подарок.  Если он и нервничал очевидно, то Илья этого не заметил, ведь прямо сейчас смотрел только вглубь самого себя. Смотрел только на свои проблемы и переживания, которые всколыхнулись паруснику на волнах, от чужих слов. – Ты всегда такой?  – Какой?  Парень шумно втянул воздух через нос, ощущая, как лёгкие наполняются настоявшимся воздухом, который уже не был столь незнакомым. Вся эта комната уже была пропитана холодным равнодушием, что сопровождало Илью каждый момент. А потом появлялся Пётр, чьё имя всё ещё не привычно зависало на кончике языка. Нет, он не был похож на вихрь и хаос — совсем наоборот. Он был, как ветер душным летним днём, что позволял почувствовать секундное облегчение от скользящей по коже прохлады. Но также, как он появлялся, сосем скоро он растворялся в духоте, оставляя после себя ощущение потери, чего-то, без чего жить было бы чуточку сложнее.  – Не важно. - отводя голубые глаза в сторону, буркнул Илья, лишь вскользь глядя на маленькое тёмное создание, сидевшее рядом с ним.  – Тогда буду считать, что ты хотел сделать мне комплимент.  После этих слов, Малинин вновь красноречиво уставился на Петра, выгибая одну светлую бровь, будто бы спрашивая, серьёзно ли ему это говорят. Взгляд зелёных глаз на секунду поднимается к Илье и опускаются вновь, только чтобы уже через мгновение окончательно зацепиться за хрустально голубые очи Малинина. Голубые глаза будто покрыты коркой льда, не позволяя полностью понять, что же скрыто там, чуть глубже — оставляя лишь размытые образы, дозволенные предстать чужому взгляду. Взгляд Петра же, кажется куда более сложным, чем формулирование собственных мыслей, когда английский мешается с русским невпопад. Сам того не ведая, Илья пристальнее положенного всматривался в эти глаза, в которых читалось слишком много всего. Он не мог точно сказать, что в них скрывалось такого глубокого, но когда они сидели так, в полной тишине — страшно не было.  – Жестокий. - выдохнул Малинин, не до конца разобравшись в том, какое именно значение этому слову он дал сейчас.  – Каким это образом, интересно? - удивление не заставило себя долго ждать, и вот уже очередь Петра вопросительно склонять голову, в попытках поймать чужой взгляд, который ещё секунду назад может быть здесь, а уже в следующую — нет.  – Сначала приносишь подкуп, а потом хочешь забрать его. - потому что ты несправедливо добрый, а такие люди не могут существовать в нашем мире. Илья знает — он и сам был таким «эталоном». Все смотрели на него и видели ангела с ореолом золота над головой, но предпочитали не замечать всех грехов его души. Может судил он по себе, но не мог он поверить, что человек может быть просто.. таким.  – Это.. - Петя и вовсе растерялся, обрывая себя на полуслове и хватаясь за переносицу. – ..первое: это не подкуп, а маленький презент для тебя. А во вторых: я не собираюсь ничего у тебя забирать. Будь спокоен, он твой. – Я и не волновался. - лжёт Илья, зная, что бледность его фарфоровой кожи не позволит стыду отразиться на лице, от осознания, что Пётр в чём-то прав.  – А я просто уточнил. - лжёт Пётр, зная, что едва уловимая улыбка сокроет нервно заламываемые пальцы и пересохшее горло. – Не бросай только его во второй раз, а то сам пойдёшь поднимать.  Это вырывается быстрее, чем он успевает обдумать слова дважды, и тогда в палате повисает тишина. Он только что действительно сказал, что-то подобное вслух? Господи, как же стыдно. Хотелось провалиться сквозь землю от голубого взгляда.  И тот факт, что Петя предпочитал замять эту неловкую ситуацию, вместо того чтобы рассыпаться перед ним в извинениях, делало всё менее удушающим. Где-то в груди Ильи, почти всколыхнулось какое-то щекотливое чувство, что вырвалось коротким выдохом через нос. Может это должен был быть смешок.  – Почему этот дракон? - тише спросил фигурист, отворачиваясь к плюшевой игрушке, от которой внутри вновь раздавался треск.  – А? - кажется брюнет был удивлён тем, как Илья предпочёл не отмалчиваться после неловкого комментария, а перелистнул всё на следующую страницу. – Ну так.. ты же говорил, что тебе очень нравится этот мультфильм, ну и я подумал, что было бы прикольно, если бы кто-то составлял тебе компанию в моё отсутствие.  Прикольно. До чего же ёмкое слово было использовано в данном предложении. Действительно, лучше ведь и не скажешь. Илья невольно запрокинул голову к потолку, разминая шею, когда вновь подал голос: – Замену подыскал?  – Конечно. - подперев голову рукой, фыркнул Пётр, махнув рукой на маленького дракона. – Ты погляди. Мы же с ним как разлучённые близнецы.  Малинин не смог сдержать потуги закатить глаза, а вместе с резким выдохом через нос, в груди вновь всколыхнулось крохотное искрящееся чувство. Которое оборвалось также быстро, как и возникло: – Пусть он будет твоей эмоциональной поддержкой.  В этот миг голубые глаза вновь опустились к игрушке рядом, оказываясь где-то далеко. Не здесь, не в палате. На льду, где толпа скандировала его имя, окутывая фигуриста своей любовью и благоговением. Дома, где ему на встречу всегда бежало два крохотных пушистых создания, которые в большинстве своём значили для Ильи куда больше чем психологи или врачи. Его две малышки.. Мисти и Миу Миу, его две любимые кошки, что всегда вызывали в груди трепет, способный разорвать сердце. Сейчас он слишком остро осознал, как же сильно скучает по ним, хотя в своей жизни проводил отдельно от них куда больше времени, чем было сейчас.    – Зря старался. - опустив веки, прохрипел парень. Он говорил тихо, будто слова царапали горло, и даже не пытался поднять взгляд. Пальцы сжались на ткани рукава, нервно играя с плотной текстурой, словно это помогло ему больше осознать тот фактом что всё с ним реально. – Это безнадёжно.  – Ну, не то чтобы прям старался. Мне было не трудно. - Он говорил легко, почти небрежно, но в голосе пряталась внимательность — такая, которая не давит, а остаётся рядом, пока её не прогонят. – Но раз уж ты сам об этом заговорил, то.. безнадёжно это сколько сейчас в шкале чисел?  – На двоечку. Just because of Toothless. - Он ждал. Ждал знакомого выражения лица, короткой паузы перед вздохом, мягкого, но неизбежного разочарования. Он уже знал, как это будет: сначала попытка подбодрить, потом усталость, потом аккуратная дистанция. Где-то глубоко, почти незаметно для самого себя, шевельнулось что-то неприятно-тёплое — словно он и правда хотел этого исхода. Чтобы снова подтвердилось: всё так, как он думает. – Ну вот. А ты говорил, что безнадёжно.  - никакого «есть прогресс» или записей в книжечку, где каждое слово было параметром не идеальности Ильи. Только искренняя улыбка, от которой веет весной даже сильнее, чем от выглядывающего из-за деревьев солнца.  Парень моргнул, словно не сразу понял, что что-то пошло не по привычному сценарию. Его пальцы ослабли, дыхание стало глубже. Он всё ещё не поднимал взгляда до конца — но впервые за долгое время и не отворачивался окончательно, ставя точку в разговоре. Время вновь принимает эластичную форму и протекает подобно песку сквозь пальцы, пока Пётр не уйдёт, коротко попрощавшись, перед уходом. Илья ничего сказать не может — в который раз и вновь остаётся наедине с собою.   Немного времени проходит, прежде чем, Илья с напряжением в мышцах возвращает их на постель. И если левая нога способна справиться с этим сама, то правую приходиться приподнимать руками, для помощи. Взгляд голубых глаз скользит в тишине к чёрному пятну — такому несуразному и выбивающемуся из общего настроения палаты, что становится легче. Наконец ладони обхватывают мягкое тело дракончика и подносят ближе к себе, пристально глядя в чужие лаймовые глаза.  Возможно, они даже слишком похожи.  Сокрушённый вздох срывается с уст парня, когда он откидывается на спину, прижав игрушку к груди, как что-то сокровенное и ценное. Внутри же отчётливо ощущается разливающееся тепло, так схожее с сладким мёдом. Тепло, которое гудело так по-детски, так по-человечески, и так трепетно.  Да уж, хорошая замена.