Дыши

Сознание вновь проясняется в тот самый момент, когда ты на грани между небытием и реальностью. Приходиться открывать глаза и вновь смотреть на потолок, на пустующую соседнюю койку и солнечные лучи, что пробивались в окно, мягкими полосами оставаясь на стенах. Под боком лежит чёрная плюшевая игрушка, которая смотрит своими большими зелёными глазами и миловидно улыбается. А Илья позволяет себе посмотреть на неё дольше положенного — вглядывается так, словно игрушка может ожить и что-то объяснить. Рука сама прижимает его ближе к груди, пока сон не проходит окончательно, медленно растворяясь подобно туману. Дальше всё шло по накатанной и Илья уже не удивлялся странному спокойствию внутри — повторять день ото дня одни и те же действия, было всегда неотъемлемой частью его спортивной жизни. Просто сейчас эта рутина обрела другую форму.  В какой-то степени это пугало, а вместе с тем приходило равнодушие, растекаясь вязкой субстанцией по внутренностям. Это было похоже на дорожку шагов, которую оттачиваешь на протяжении всего сезона, но в один день ноги путаются и ты допускаешь ошибку. Это не так больно, как упасть с прыжка, благодаря которому все на тебя вешают золото. Это как оказаться зимой, по колено в ледяной воде — оцепенение распространяется по всему телу за считанные секунды, а ответа: бежать или остаться, нет. Вновь повторяется обследование. Левая нога выглядит приятнее. Как если бы Илья просто долго и усердно тренировался и наконец снял коньки — а это было тем, чего он как раз и не делал.  Часов в десять пришла Анна, объявляя тем самым разговор «по душам», как его мысленно обозначил Малинин. Хотя по большей части, то были наводящие вопросы о его самочувствии, о качестве сна и о мыслях в светлой голове. Не сказать, что Роман был воодушевлён вольностью врачей, которые настояли на терапевте для парня, но он хотя бы делал вид, что всё под контролем. Что всё идёт, как надо и что Илье надо пойти на уступки для оказания ему помощи. К слову, на скромное усмотрение самого Малинина, у отца получалось скверно сохранять эмоцию спокойствия, особенно после того, как стало известно о новом методе лечения его сына. И этот самый метод смотрел на него, белым пятном в руке — слишком хрупкий чтобы сжать в ладони, но слишком ощутимый, чтобы поверить в его отсутствие. Кто-то говорил что это нормально. Что многие спортсмены прибегают к лекарственной помощи, ради сохранения ментального здоровья. Или вернее, от того порошка, что остаётся у них к тому моменту. Ведь все они одинаковые — пока не начнёшь ломаться физически, будешь твердить всем вокруг, что это тренировочный процесс. Что это спорт, а тут по-другому нельзя.   Под мелодичный женский голос, Илья кладёт таблетку на язык, и держит слишком долго, ведь по рту начинает растекаться горький привкус. Хочется скривиться, но он сдерживается и опомнившись, подносит стакан с водой ко рту, стараясь избавиться от странного привкуса. Где-то на периферии сознания проносится мысль о том, что сейчас по волшебству стать легче.  Конечно же этого не происходит. Ни через минуту, ни через две, так что приходится продолжать разговор, нервно водя пальцами по ткани штанов. Он заставляет себя спустить ноги на пол, вновь ощущая прохладу пола под ногами, который совсем недавно приходила мыть какая-то девушка. Он не особо вникал в её действия, и благодаря её молчанию, не пришлось вникать ещё и в слова. Теперь же, хоть в комнате и пахло чистотой и свежим воздухом, но спать хотелось лишь сильнее. К моменту, когда приходит Пётр, Илья почему-то косится в сторону телефона, будто фиксируя время.  Сегодня он раньше.. мысль сама принимает материальную форму, заставляя парня свести брови к переносице в лёгком недовольстве. Он откидывает голову к стене, ощущая холод блондинистой макушкой, когда вбирает в грудь побольше воздуха и ощущает, как внутри всё пропитывается антисептиком. А затем в поле зрения вновь появляется яркое пятно, что в бледных стенах кажется ещё несуразнее. Здесь легко привыкнуть и к стерильному запаху, и к белым простыням, с того же цвета потолками. Легко привыкнуть к сменяющимся одним за другим белым халатам и медицинским костюмам, которые всегда приходят ради проверки того же цвета гипса и принести того же цвета таблетки. Белый — чистота, непорочность, практически святость. Илья таким не был. Точнее, ему нравилось принимать именно эту роль на себя, в всё тех же белых вспышках камер, на белом льду. Он был другой формой этого цвета.  Белый — также и пустой. Запах сырости и вкус горьких таблеток. Голубые глаза упёрлись в тёмную игрушку, что приковывала внимание к себе в этой монотонности восприятия. А потом был Пётр — в не сменных чёрных джинсах, в очередной раз в чёрной кофте с каким-то принтом рок группы и глупой красной безрукавкой. Слишком ярко кусок ткани выглядел на чёрной одежде, точно также, как и в палате в принципе. Словно кто-то случайно капнул краской на пустой белый лист, нарушая его неприкосновенность. И неизвестно, что делать с этим самым листом — смять и выкинуть или же посмотреть, куда потекут цветные капли, продолжая заполнять пустоту узорами?  Гуменник по негласному обычаю отодвинул стул к окну, и присев на него, облокотился о подоконник локтем. Он чувствовал чужой взгляд, что исподтишка косился на него, но никак не реагировал, даже ответным взглядом. Это было странной игрой, в которой испытывались границы смелости Ильи и того, как много он может сделать по собственной инициативе. А голубые глаза продолжали скользить по чужому точёному лицу, на которое мягко ложились солнечные лучи.   – Почему ты постоянно сидишь у окна? - хмыкнул Малинин, едва ли не вздрагивая от собственного голоса. Кажется это был первый раз, когда он сам начал разговор. Сам задал вопрос и сам проявил интерес.   – Там ведь ничего интересного нет — ничего не меняется.  Зелёные глаза скользнули к говорящему. Где-то послышался гулкий хруст, что становился громче от вздымающейся груди парня. Но раз чужой взгляд не выказывал ни капли удивления, то Илья понял, что шум идёт изнутри него — ломается нечто более хрупкое, чем кость. – Почему же не меняется? - спокойно отозвался Пётр, чуть прищурившись от света.  На секунду он возвратил внимание к окну, словно подтверждая свои слова. – Люди меняются, погода тоже меняется. То, что было вчера, уже не будет таким же сегодня и уж тем более завтра.  Он лениво постучал пальцами по подоконнику, словно отбивая ритм своим мыслям. Пока его внимание было направлено куда-то вдаль, взгляд голубых глаз наблюдал за ним с едва заметным прищуром. Словно это было загадкой, ответ на которую был не самым очевидным. Илья так не мог. Вернее, не привык. Ему было всегда некогда, просто подойти к окну и насладиться пейзажем. Пусть даже серым и не привлекающим. Но Пётр же делал это изо дня в день. И именно это вводило в ступор, вероятно больше всего.   – И не надоедает? - само вырвалось. В ответ парень легко пожал плечами и чуть склонил голову на бок, выглядя так, словно вопрос заставил сильно задуматься.  – Смотря с чем сравнивать. К примеру, если путешествовать каждый месяц в новые города и страны, то на их фоне конечно двор больницы проигрывает. - уголок его губ чуть дёрнулся. – Но когда альтернативы нет, то такой вариант тоже не плох.  Он сделал паузу, словно подбирая слова, но затем усмехнулся, продолжая:  – В конце концов, это же не квадрат Малевича. - он поднял руки, потягиваясь прямо на стуле, при этом выдыхая. – Хотя, думаю, если постараться и обдолбаться, то можно и там что-то увидеть. Но это уже не к нам, а в психиатрическое или в рехаб.  Илья невольно фыркнул — тихо, почти неслышно, но это всё равно было больше реакции, чем обычно. Эта манера речи для него всё ещё казалась чудаковатой, но кажется раздражала гораздо меньше. Блондин невольно вздохнул, и прикрыв на короткое мгновение глаза, упёрся вниманием в потолок, который, как ему казалось, он скоро сможет рисовать по памяти.  – А рассматривать белый считается?  Гуменник посмотрел на него долгим взглядом, подпирая голову рукой, после чего перевёл внимание к потолку и обратно.  – Я не расист, но к белому, думаю, менее категоричное отношение. - он чуть наклонил голову, словно действительно прикидывая и стараясь ответить серьёзно, хотя в тоне его голоса проскальзывали нотки веселья. – Так что ты никуда не денешься и будешь вынужден терпеть меня до выписки.   Илья тяжело вздохнул и откинул голову назад, упираясь затылком в холодную стену. Голубые глаза смотрят в потолок, а сознание выстраивает тропы, ведущие к брюнету, сидевшему в паре метров от него. Многие стараются искусственно добиться того, чтобы вокруг них всегда ощущалось тепло, но в том-то и было дело — Пётр не притворялся. Илья не был знатоком в глубокой психологии, но он точно имел своё имение и представление об отношениях с людьми. Человек рядом его не отталкивал, будто бы не прикладывая никаких усилий для этого. Это озадачивало и злило одновременно. А вместе с тем оседало в сердце странным спокойствием.  — Слушай..  Пётр чуть повернул голову, но не стал перебивать. По прошествии нескольких долгих секунд, он мягко произнёс: – Всегда слушаю.  Илья на секунду замялся, будто это простое признание выбило его из равновесия. Ведь как раз-таки наоборот всё было — это он слушал Петра, даже иногда не вникая в его речь. Но в этом ведь и был смысл? В том, чтобы Илья сам захотел чтобы его слушали и слышали. Парень сам не знал, что чувствовал по этому поводу, но так по-крайней мере говорила терапевт. Он нервно сжал губы, а пальцы дрогнули в порыве потянуться к плюшевой игрушке, просто чтобы занять руки чем-то более безопасным и успокаивающим. Нет, Илья никогда не наносил себе умышленного вреда — спорт делал это за него, просто.. сейчас хотелось отстраниться от возможности почувствовать боль ещё сильнее. – Пётр… - сказал он наконец. Чужое имя задержалось на языке неизвестным привкусом. Не горьким, но с лёгким оттенком пряности. Сердце почему-то стремилось ускорить свой темп, отдаваясь гулким треском ледяной корочки. – Ты первый, кто не смотрит на меня так, будто я экспонат.  Голос звучал бесцветно, почти равнодушно, но что-то в этой отстранённости выдавало волнение в произнесённых словах. Нервно закусанная нижняя губа, устремлённые в пустоту глаза, цвета замёрзшего озера. Пальцы, сжатые в замок чуть сильнее.  Пётр смотрел, но не комментировал всё то, что он мог увидеть. Он лишь тихо хмыкнул, отводя взгляд. – Я стараюсь. - Как же он старался не рассыпаться в извинениях прямо сейчас. За жизнь, что так грубо отнеслась к парню, за невозможность помочь чем-то большим, чем просто выполнять рядовые функции.  Илья скосил на брюнета глаза, чуть заметно щурясь. Он чувствовал, как что-то его смущает во всём этом человеке, но не мог сказать точно что. Быть может то было игрой разума спортсмена или побочным действием таблеток, но за всей этой теплотой и добротой, скрывался трепет, истоки которого понять не получалось. Малинин фыркнул на свои же мысли. Он знает мизерное количество информации об этом человеке, а сам Пётр о нём — ещё меньше. Так с чего вообще он взял, что что-то понимает?  – Плохо стараешься. - лениво заметил Малинин, медленно поджимая левую ногу к себе, согнув её в колене. Послышался незамедлительный смешок: – Я то думал, что ты мне комплимент хочешь сделать. - звучало почти с досадой, на выдохе. Но прежде чем закралась бы мысль о том, что этот комментарий действительно сумел задеть, взгляд блондина встретился к чужими зелёными глазами, наполненными сложными эмоциями.  Илья дёрнул плечом. Внутри него снова поднялось что-то вязкое, тяжёлое — слова, которые просились наружу и в то же время пугали. – Почему.. - слова так и застряли на губах. Почему ты смотришь на меня так, будто я делаю что-то невозможное, хотя это не так? Почему ведёшь себя так, будто знаешь меня много лет? Почему такой спокойный, каждый раз, когда я сам готов сломаться? Но вместо того чтобы озвучить хоть один из этих вопросов, Илья обрывает себя на полуслове и дёргает головой. – ..не важно.  Тишина повисает между ними на несколько мгновений, давая каждому из них повариться в собственных мыслях, пока Гуменник, не прочистил горло, вновь возвращая внимание к себе.  – Не знаю, важно или нет, - он на секунду замялся, позволяя сконцентрироваться на своих словах. – но если ты думаешь о чём-то больше одного раза, то это уже важно для тебя. - пожимая плечами, он добавил чуть неловко. – Прошу прощение за тавтологию.  Илья вбирает в грудь воздуха. Ему плевать на тавтологию точно также, как и на тот самый вид из окна, о котором Пётр говорил с благоговением, какое присуще поэтам. Мысленно он усмехнулся, искоса глядя на брюнета и отмечая, что тот действительно хорошо бы вписался в ту эпоху, когда мужчины слогали любимым стихи и поэмы. Было что-то аристократичное в самой сути Петра. Что-то, не способное перекрыться даже глупой красной безрукавкой и стенами больницы.  – Может быть.. - задумчиво выдыхает блондин, опуская взгляд к полу, к спущенным на него ногам. На удивление его больше не тошнит от одного только вида стоп, одна из которых по прежнему скрыта под гипсом. Если думать о чём-то больше одного раза — значит это важно. Значит задело струну души и не оставило равнодушным. Илья смакует эту мысль, гоняя по черепной коробке, словно при очередном повторении слов, он увидит что-то новое — откроет другую истину.  Тишина тянулась, оседая едва уловимой неловкостью на коже. Казалось, что одного движения будет достаточно, чтобы смахнуть это чувство, подобно пыли. Голубые глаза скучающе скользнули к спортивной сумке, предусмотрительно не задвинутой под кровать. Она так и оставалась расстёгнутой, совершенно позабытая до лучшего времени, о наступлении которого не знал, пожалуй, даже сам её владелец. Всё же потянувшись к ней, Илья нагнулся, чтобы вытащить от туда какую-то свежую футболку. Пальцы случайно зацепились за чёрную ткань, и не задумываясь выудили её из сумки, потянув на себя. Вот только вместе с ней выскочила эластичная лента, о которой он уже забыть позабыл. Он ведь брал с собой тренировочные атрибуты..    Илья нервно сжимает губы в тонкую линию, хмурясь, и наклоняясь к полу, чтоб подцепить резинку. Для удобства пришлось подогнуть ноги чуть сильнее, но в этот момент, он чуть медлит, с подозрением косясь на Петра, который должен был по хорошему вскочить на ноги и помочь непутёвому пациенту. Тот же в свою очередь сидел и также смотрел на развернувшуюся картину своими зелёными глазами. Брюнет моргнул пару раз и отвёл взгляд в сторону, словно был пойман за преступлением.  – Даже не помог? - хмыкнул Малинин, бросая резинку обратно в сумку и убирая её как можно глубже. Она всё равно не скоро понадобится.  – Подумал, что тебе хочется самому прикладывать усилия, а не чтобы за тебя всё делали другие.  Илья лишь понятливо промычал, ни опровергая чужих слов, ни уж тем более не поддавая подтверждению. Он и сам не мог понять, чего ожидал от другого человека, но не чувствовал, ни удовлетворения, ни разочарования от данного ответа. Голубые глаза смотрели на чёрную футболку в своих руках, будто она какая-то чужая, хотя он прекрасно знал, что это его вещь.  Взгляд снова упал на ногу, которую надо было по традиции обсмотреть, да поставить прибор, специально созданный для ушибов. Обычно этим занимались другие. И под словом другие, имелись в виду врачи в белых халатах, которых за последнее время, в окружении Ильи, становилось больше. Пока же Малинин пребывал в своих мыслях, сбоку послышался шорох и звуки движения, которые пусть и запоздало, но привлекали чужое внимание. Пётр, как раз копошился с одним из ящиков стола, вытаскивая небольшую коробку, явно потрёпанную временем. Доверия не внушало, но не то чтобы было желание жаловаться.  – Надеюсь ты не сильно возражаешь, если это сегодня буду делать я? - в ответ, в голубых глазах так и читался вопрос, почему он вообще должен возражать. Заметив же сменившуюся эмоцию на лице блондина, Гуменник выпрямляясь пожал плечами. – Ну мало ли, у тебя есть особенные предпочтения в персонале.   – Всё равно. - немного подумав, ответил Илья, медленными движениями складывая футболку и убирая в сторону на кровати. Потом переоденет.  – Тогда хорошо. - с едва заметным облегчением, отозвался парень, проходя ближе к кушетке. – Знаешь, а то иногда бывают очень привередливые люди: то им не то, это не так. Но все по-своему хорошие.  Брюнет выуживает небольшой белые прибор, округлой формы, который хорошо ложится в ладонь и в момент, когда он склоняется, чтобы протянуть шнур к розетке, Илья не двигается. В лёгкие пробивается запах какой-то выпечки и чего-то сладко-фруктового, почти искусственного. Холодные глаза так и остались наблюдать за чужим лицом — излишне спокойным.  – Оптимист?  – Скорее трезво мыслящий человек. - выдыхая, и выпрямляясь, отозвался Пётр, вновь отходя на приличное расстояние. Он достаёт телефон и ставит таймер, параллельно с тем продолжая. – Я стараюсь, пусть и не всегда получается, но пытаться понять людей и их реакции.  Он на мгновение отвёл взгляд в сторону, наблюдая за чем-то за спиной собеседника, словно там сидел суфлёр, способный помочь изложить все мысли. – Это не потому что я хочу считать их психологический портрет или найти лазейки к ним. Это скорее просто.. любопытство? - последнее слово звучало от чего-то неуверенно, будто Пётр и сам не был до конца уверен в его правильности. – Если так конечно можно выразиться.  Он на секунду замолчал, будто прислушиваясь к собственным словам, затем пожал плечами. – Я не святой, - уголок его губ дрогнул в короткой, почти извиняющейся улыбке. – но всё же, понимая, что люди здесь и так находятся не в своей зоне комфорта, хочется как-то сделать всё легче. А то иначе начинают чувствовать себя узниками в тюрьме, мотающими срок.  Гуменник тихо усмехнулся в конце своей мысли, хотя в этом едва заметно улавливались оттенки грусти. Илья не заметил, или предпочёл не замечать, а лишь напряжённо скрестил руки на груди, откидываясь спиной на холодную стену. Всяко было лучше, чем снова думать об этом всём. В это же время, брюнет возвратил внимание к телефону, мельком глядя на время, после чего осторожно приблизился. Его шаг был столь осторожен, будто он шагал по весеннему льду, способному в любой момент зайтись в трещинах и разломившись, утянуть под воду. – Можно?  Запоздало Илья поднял взгляд к парню, не совсем понимая, что тот от него хочет. Потребовалось несколько секунд тишины, чтобы мозг Малинина смог наконец сопоставить пазлы и возвратить левую ногу на кровать, выпрямляя её. Все движения были медленные, почти сонные — будто созданные для того, чтобы испытывать чужое терпение. И видя это, Петя понимал, что его слушали, но не слышали.  Тогда он провёл рукой по своим волосам, отбрасывая выбившиеся пряди назад, и со вздохом наклонился, чтобы поймать чужой взгляд. По-крайне мере попытаться. – Можно, это не означает — я это сделаю, а ты поспособствуй. - он ощущал себя взрослым, который пытался донести до ребёнка самую простую истину. – Это вопрос на который можно ответить двумя способами. Да или нет.  Наконец голубые очи оторвались от созерцания пустоты перед собой, будто выныривая из мыслей. Это не произошло резко и внезапно — скорее так, будто его выводили за руку от туда.  – Зачем ты мне об этом говоришь? Гуменник опёрся руками о свои колени, наклоняясь для того, чтобы видеть чужой взгляд. Пусть сейчас он и выглядел устрашающе, но по большей части напоминал маленького зверя, с подозрением косящегося на того, кто хотел помочь. Илья же действительно не понимал. Вернее сказать: он понимал смысл проговариваемых слов, но не понимал зачем ему это говорят.  – Потому что хочу, чтобы ты понял. - Пётр продолжал стоять на месте, не двигаясь, не смотря на очевидно неудобную позу. Его взгляд на удивление был серьёзным, а в лице угадывалось напряжение. С такого расстояния были более заметны залёгшие под глазами тёмные пятна, упавшая на щеку ресница, рядом с родинкой. – Когда мы договаривались с тобой о том, чтобы не трогать тебя, то дело было ведь не только в физическом вмешательстве.  – А разница? - искренне недоумевал Малинин, звуча не впечатлённо от слов парня.  – Какая разница.. - выдох сорвался с его губ, словно на клавиши рояля кто-то пальцы положил, да позабыл мелодию. Он на секунду отвернулся, прежде чем вернуть взгляд к спортсмену. – Илья, разница в том, что у тебя как и у любого есть личное пространство в которое без разрешения я лезть не буду. Сейчас ты меня услышал? Илья промолчал, притупленным взглядом буравя точку между зелёными глазами. Слова медленно проникали в его разум, будто жидкость впитывалась в губку, проходя насквозь. Окончательно просачиваясь в сознание, мысль побудила блондина совершить короткое, но уловимое действие. Он кивнул головой, безотрывно глядя в чужое лицо, словно чего-то ожидая. Пётр не двинулся ни на дюйм, чуть склонив голову и приподняв брови, как бы подсказывая и направляя к нужному ответу. Малинин прикусил щёку изнутри, обдумывая последующие действия. Он мог отказаться. Он хотел отказаться.  – Можно. - прозвучало отрывисто и хрипло. Так, будто, протяни Илья гласные чуть дольше — обжёгся. Предательский вздох сорвался с его губ, а тем временем брюнет выпрямился, чтобы медленно присесть на кушетку. Илья предусмотрительно отодвинул ногу подальше от чужого тела, веса которого он почти не ощущал на постели. Зелёные глаза не блуждали изучающим взглядом по стопе, не пытались выудить больше шрамов для разглядывания под лупой. Они смотрели в одну точку, будто осуждая. Илью за его синяки на бледной коже или же сам факт наличия этих уродливых пятен? Все движения были плавными, до того момента, пока нагревшийся прибор не коснулся места ушибов, заставляя поморщиться спортсмена. Неприятное чувство сопровождалось теплом, контрастирующим с ледяными стопами. Чужие пальцы, которые, как он знал, были тёплыми, не касались его кожи, позволяя одному участку нагреваться искусственно. Тело же Петра казалось удивительно расслабленным — не таким, как напряжённые мышцы Малинина, сдерживаемые ледяной кромкой. Чего он не знал, так это того, что внутренне Петру приходилось сдерживать дрожь, пробивающую тело насквозь. Лишь чудом удавалось сохранять мир хотя бы в лице.  Каждый из них был убеждён в том, что тонет, в то время, как человек по соседству способен удержать в своей невозмутимости весь мир. Но именно иллюзия чужого спокойствия и всесилия над ситуацией, даровала им возможность не сойти с ума. – И так, я думаю, ты ждал этого вопроса: как бы ты оценил своё моральное состояние?  Илья едва ли не прыснул, от того, на сколько это было ожидаемо, но при этом всём заставляло задуматься. Ледяная гавань отвечала тихим монотонным гулом, отдаваясь пульсом в кончиках пальцев.  – Ну.. я думаю три?  – А я ведь без игрушки даже. - не удержался от смешка Пётр, тут же жалея о сказанном, ведь насупившийся Илья быстро схватил подушку и замахнулся ею на старшего. Чтобы не получить по голове, ему пришлось подскочить на ноги, поднимая руки в знак капитуляции. – Всё, всё! Молчу!  Его лицо тронула улыбка, когда он обернулся, нерешительно опуская руки — будто в него могли запустить что-то тяжелее подушки. Илья же поджал губы в недовольной гримасе, опуская брови и склоняя голову к плечу.  Ну что за дети малые.. иначе их было не назвать сейчас.

***

Следующий день встретил Илью разговором с терапевтом, но на этот раз куда более целенаправленным, нежели раньше. Не то чтобы до этого в их беседах не было смысла, но сегодня всё казалось куда более прямолинейным. По этому уже с самого утра ему предстояло слушать женский голос: – Илья, ты должен понимать, что здесь тебе хотят только помочь. Но чтобы я знала с чем работать, ты должен доверится мне.  Она говорила мягко, не торопясь, давая словам лечь в пространство между ними. Ручка в её руках почти не двигалась — она не записывала, она ждала. А Илья лишь едва заметно кивал, ощущая себя болванкой на пружинке в салоне автомобиля.  – Я понимаю. - Голос прозвучал тихо, почти глухо. Он сглотнул и на секунду закрыл глаза, словно собираясь с мыслями, но так и не нашёл, за что зацепиться. – Ты хочешь поговорить сейчас? - Она чуть подалась вперёд, не нарушая дистанции, но давая почувствовать своё присутствие. Стул едва уловимо скрипнул. Не у окна. Почему-то именно эту мысль была вычленена особенным образом, будто была допущена абсурдная ошибка. Будто вместо тройного акселя он сделал бабочку — глупо, но причины произошедшего не найти. В тоне терапевта не было давления — только осторожное предложение, как протянутая ладонь, которую можно принять или отвергнуть. Тёплые ли то ладони? Или они такие же холодные, как бледные руки Ильи?  Он ещё даже не принимал таблеток, а уже ощущал себя так, словно по нему проехались катком. Илья медленно качал головой, когда плечи его опустились ещё ниже. – Нет. - и чуть помедлив он добавил. – Простите.. - слово сорвалось почти шёпотом, окрашиваясь скорее усталостью, нежели искренней виной. Он знал, что это чужая работа — помогать ему. Знал, что платят не много.  – Ничего страшного. Не заставляй себя, если не хочешь, - она сделала короткую паузу, позволяя этим словам дойти до него. – но как только ты будешь готов открыться, то и твоя душа начнёт исцеляться. Илья глубоко вдохнул, впервые за всё время поднял взгляд — всего на секунду — и снова опустил его. Ему твердили о том, что надо делать шаг. Разбираться в том, что именно сможет сделать толчок в ментальном восстановлении, ведь тогда будет легче и его телу. Эти слова звучали слишком поэтично для сложившейся ситуации. А Илья не был поэтом, способным изрекать заложенную мудрость в стихотворных строчках. Каким бы искусным не был поэт и как бы филигранно он не обращался с текстом — просто прочесть всегда будет мало. Надо понять саму суть. А Илья не понимал. Не хотел понимать.  Затем снова осмотр врачей, учтиво напоминающих о сегодняшнем повторном рентгене, на котором, как и на предыдущем отец хотел присутствовать. Малинин отца не винил и уж точно не воротился от его компании, но каждый раз, видя сообщение от него, гадкий червь прогрызал душу. Не только он позабыл о спокойствии, но и вся его семья. А уже совсем скоро в этот хаос погрузиться Федерация, а затем и все социальные сети, что будут скандировать громкие заголовки статей.  – И ещё важный момент. - Голос вынырнул откуда-то сбоку, и Илья не сразу понял, что обращаются к нему. Он моргнул несколько раз, будто всплывая со дна собственных мыслей, и наконец ощутил на себе чужой взгляд. Точно. Осмотр. – Правая нога у нас в гипсе, её не трогаем. А вот левую — менее травмированную — уже нужно постепенно включать в работу. Мужчина стоял чуть сбоку от кушетки, держа планшет на весу. Он говорил спокойно, без нажима, но в его голосе была привычная уверенность человека, который уже не раз объяснял подобное. Илья всматривался в чужое лицо пристальнее, словно не мог вспомнить, точно ли знал человека перед собой. Голос звучал знакомо, да и манера речи таковой казалась.. да, точно.. это был тот же самый мужчина, что и в прошлый раз. Да и в позапрошлый тоже.  – В каком смысле? - Он слегка нахмурился, пытаясь удержать ускользающую мысль. Вопрос прозвучал медленно, с запозданием, будто он сначала прокрутил его внутри себя и только потом позволил сорваться с губ. – Лёгкая гимнастика для стопы, - пояснил мужчина. – Движения пальцами, сгибание-разгибание, аккуратная работа в голеностопе без нагрузки. Это нужно, чтобы не было застоя и чтобы мышцы не “выключались”. Он наклонился и рукой показал небольшую амплитуду движения, почти символическую, чтобы не напугать. Илья машинально проследил за жестом, потом перевёл взгляд на свою ногу, хотя бы визуализируя это в своей голове.  – Плюс подключим физиотерапию. Ничего агрессивного — щадящие процедуры для улучшения кровообращения и ускорения восстановления. – Это уже сейчас начинать? - в голосе блондина сквозило сомнение — не страх, скорее неуверенность, как у человека, который не до конца понимает границы дозволенного своему телу. Огромная ошибка для того, чья жизнь построена на владении собственным телом. – Да, - подтвердил врач. Он коротко кивнул, делая пометку, и затем чуть смягчил тон. – Без фанатизма, но регулярно. Это как раз подготовка к тому моменту, когда будем снимать гипс. Он сделал паузу, давая Илье время осмыслить сказанное, и перевёл взгляд обратно на его лицо. – Потому что когда его снимем, нагрузка вернётся не сразу. И чем лучше будет подготовлена вторая нога, тем легче пойдёт реабилитация в целом. Илья тихо выдохнул и снова посмотрел на свою левую ногу. Напрягает мышцы и ощущает, как те пусть нехотя, но принимают желаемое положение. Мама писала ему о том, что хотела бы поговорить, но парень упорно оттягивал этот момент. Просто не мог себя заставить услышать чужой голос, вероятно осипший после потраченных нервов. Понимал, что рассыпется и сам в том случае, если заговорит о том, как он себя чувствует, ведь к сожалению одной цифрой обойтись было бы невозможно. От ноля до десяти.. Илью передёрнуло от того, что мысль звучала слишком громко в черепной коробке. Она заставила его зависнуть, на несколько минут, будто услышал нечто бредовое. Рука неосознанно потянулась к плюшевому дракончику, прижимая того ближе к своему телу. Лишь пришедшее новое уведомление, вырвало его из оцепенения, побуждая забегать пальцами по клавиатуре, где буквы складывались в очередной мягкий отказ от звонка. Слова любви, которые говорились за эти дни также часто, как принято ставить запятые. И пару сердец в конце, чтобы подтвердить свою эмоциональную стабильность и не наплевательское отношение к чужим чувствам.  Пётр приходит позже чем вчера и эта мысленная пометка шумит, как старое радио, которое никогда не выключают. Он бы хотел убавить эту громкость, но не дотягивался — в конечном итоге оставаясь вынужденным продолжать мириться с этим звучанием. Вместе с брюнетом в палату снова проникает запах еды — почти по-домашнему. Илья морщится скорее по инерции, чем от настоящего отвращения. Гуменник ставит поднос на тумбочку и чуть приоткрывает окно. Сквозняк осторожно касается занавески, шевелит её край, и через пару минут в палату действительно начинает втекать свежий воздух, вымывая запах лекарств. Конечно же он уже знал обо всём: о наставлениях врачей, о предстоящем рентгене, но все эти знания растворялись в воздухе, стоило увидеть затуманенный взгляд голубых глаз.  Хотелось узнать, что происходит в голове Малинина. Попытаться отыскать ответ к разгадке двоичного кода, после которого картина должна либо соединиться воедино, либо полностью разрушиться, порождая больше огней об ошибках. Но люди же такие сложные.. к ним нельзя подобрать подход за минуту или две. Особенно, когда речь шла о таком человеке, как Илья, которого, казалось тянет в сон сильнее обычного. Пётр предложил ему было вздремнуть, но тот упорно отнекивался, отстаивая своё мнение, с которым спорить не получалось.  – Кстати, крутая толстовка. - Малинин невольно нахохливается, подобно воробью и недоверчиво косится на не сумевшего сдержать улыбку парня. – Серьёзно, выглядит классно. Это от какого-то исполнителя мерч?  Илья машинально опускает взгляд на надпись, будто только сейчас вспоминает, что на нём надето. Серая толстовка с надписью, гласящей «fear», выведенная печатным шрифтом таким образом, что она была перевёрнута и читалась только на том, кто был облачён в толстовку. Словно только в момент, когда опускаешь голову, ты поддаёшься страху, утягивающему вниз. – NF. - Он пожимает плечами, как будто это ничего не значит, но пальцы на секунду задерживаются на крае рукава. Лёгкое волнение подкатывает к горлу, словно он делиться не своим любимым исполнителем, а любимыми кошками. - Крутые песни. Он звучал немного неловко — как подросток, у которого спросили про его вкус в музыке, а тот страшился реакции других. Петя едва заметно склонил голову, глядя на фигуриста. Что-то в этой картине было трогательным.  – Поверю.  – Не говори, что не слышал его песен. - Илья тут же приподнимает бровь, а в голосе скользит лёгкая насмешка, но без злости, как таковой. Пальцы продолжали нервно дёргать рукава толстовки.  – Может и слышал, но точно сказать не могу.  – Я много именно под его треки ка— коротаю время.  Илья запинается, будто хотел сказать больше, но передумал. Пальцы будто сводит на секунду и они замирают в не естественном для них положении, прежде чем вновь возвратить парню контроль. Внутри всё трещит, громко и содрогающе — отзываясь слабой дрожью в теле. Почему-то он не мог сказать вслух то, что было правдой, будто она причиняла боль на физическом уровне.  – Тренируешься? - осторожно полюбопытствовал Пётр, заглядывая в чужие омуты. Малинин тихо выдыхает, ощущая накатившее облегчение от того, что это сказали за него.   – Не только. - коротко пожав плечами, кивнул блондин. – Но в большинстве случаев да. По-крайней мере, когда мог. Его голос потускнел, теряя всякие краски от жгучего чувства внутри, от которого в груди кололо, а кончики пальцев подрагивали. Пётр это замечает — не сразу, но достаточно, чтобы слегка нахмуриться. Он осторожно садиться на край кровати, в пол оборота, глядя на парня. Илья ощущал, как веки желали сомкнуться, а вместе с тем подпустить и навязчивые мысли, от которых хотелось спрятаться подобно маленькому ребёнку, под одеялом.   – А именно? – Что? - Малинин сам того не понимая вздрагивает, вскидывая голову к чужому лицу. Кажется, он не сразу понимает смысл вопроса, внутренне напрягаясь от возможных расспросах о его тренировках.  Пётр же делает короткий жест рукой, как будто уточняет направление мысли. – Есть песня любимая? - его губы трогает слабая улыбка, которая даже так способна напомнить рассветное солнце. – Может посоветуешь неучу вроде меня что-то из его репертуара? Илья на секунду замирает, будто ослышался. Он моргает раз, а затем и второй, притуплено глядя на старшего, прежде чем его взгляд становится более сосредоточенным, будто он действительно перебирает в голове названия — но на деле вспоминает не песни, а состояния. Вспоминает короткую программу, его показательные, его тренировки. Как лёд рассыпался в крошку под лезвиями коньков. – Эти песни не получится включить на фон и заняться делами. Каждое слово.. - теперь настал черёд Малинина «дирижировать», в попытках подобрать слова на русском, которые почему-то именно сейчас норовили вылететь из сознания. В конце концов его бледная ладонь легка на грудь, где под тканью стучало сердце. – ..трогает душу.  Он говорит это тише, почти не глядя на Петра, словно по-настоящему погружаясь в собственные мысли. Где-то между словами проскальзывает что-то личное, не до конца озвученное. Брюнет не перебивает. Только чуть кивает, принимая это без лишних вопросов. – Приму к сведению. Значит скажу своё мнение, потом, если ты не против. - Пётр кивнул собственным мыслям, невольно осознавая, как они движутся вперёд. Тут он себя внутренне поправил, напоминая, что заслуги здесь только одного человека. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Пусть пока Илья сам не понимал, сколько он делает для того, чтобы держаться на плаву, но этого было достаточно, чтобы не нахлебаться мутной водой. А пока что Петя будет кругом, за который при желании всегда можно ухватится.  – Я просто для начала гляну ногу, хорошо..? - глядеть было не на что, но вопрос заставил Илью опустить взгляд к свободной от гипса конечности. Напряжение прокатилось по всему телу, ведь оно помнило, как прикосновения обжигают, подобно кислоте. Рваный вздох последовал за видом чужих пальцев с слабым загаром. Они тёплые. Он не хранил это целенаправленно, но просто помнил ощущения на своей кожи. Казалось, что Малинин погружён в себя, предпочитая игнорировать заданный вопрос, но на деле же голубые глаза пристально смотрели на чужие руки, которые касались белой простыни по бокам, не приближаясь. Чужим голосом пронеслась мысль в голове, подобно молнии в ночном небе: да или нет.  – Можно. - выдыхает Илья, удивляясь тому, на сколько мало времени ему понадобилось, чтобы связать мысли в слова. В горле скопилась вязкая слюна, которую он поспешно проглотил — будто он дал разрешение на что-то более серьёзное, чем простой физический контакт. Пётр же на секунду замирает, ловя этот короткий звук, как вдруг поднимает голову, глядя вопросительным взглядом.   – М? Сначала он даже не понимает, что ему разрешили, а потому несколько долгих секунд парни смотрят друг на друга. Наконец Илья указывает одним взглядом на ногу, заставляя Петра отмереть.  Тело натягивается подобно струне, готовой в любой момент лопнуть, приходясь болезненным ударом по чужой руке. Белокурая голова начинает пульсировать, будто в ожидании.  Он ненадолго задерживает ладонь рядом, не касаясь, будто даёт Илье привыкнуть. Затем всё же касается — сначала едва ощутимо, кончиками пальцев у основания стопы.  Томительное ожидание себя не оправдывает.  Ощущение чужих пальцев не отдаётся импульсом, кричащим о побеге. На контрасте с его стопой, они кажутся даже  более тёплыми, чем в прошлый раз. Они почти обжигают, но не доводят до боли — ногу не отдёргивает, а плечи постепенно расслабленно опускаются.  – Скажешь, если будет больно. Пётр говорит это спокойно и сразу начинает лёгкий массаж — медленно, разминая стопу, проводя большими пальцами вдоль свода. Давление сначала почти незаметное, затем чуть усиливается, а Илья лишь запоздало кивает, не зная, как поступить — отвести взгляд или продолжать следить за чужими действиями. Бледная кожа такая, будто только что парень был в атлантическом океане в минусовую температуру. На секунду в сознании мелькает желание растереть стопу, чтобы кровь хоть немного пришла в движение и придала коже здоровый цвет. Однако вместо этого вслух произносится сдержанный вопрос: – Точно не мёрзнешь?  – Нет. - Илья отвечает автоматически, глядя куда-то в сторону. Пётр хмыкает едва слышно и касается ступни тыльной стороной пальцев, продолжая разминать чужую ногу.  – А ноги ледяные. - отмечает Гуменник, не выглядя впечатлённым чужим ответом. Говорит так, будто это совершенно нормальная ситуация. Илья напоминает себе, что вообще-то так оно и есть — спортсмену не раз разминали конечности для ослабления напряжения в мышцах, а Петя же возился с пациентами. Ничего удивительного не было. – Они всегда такие. - Илья пожимает плечами, будто это что-то незначительное. Просто привык. Брюнет чуть качает головой, продолжая разминать стопу — теперь более уверенно, глубже прорабатывая мышцы. – Тогда носки надевай. - всё тем же тоном пробормотал старший, не поднимая взгляда, быть может даже не заметив, как к нему повернулись. Пальцы то и дело блуждали по складкам простыней, когда чужие слова показались не просто наставлением, но чем-то схожим с заботой. Илья позволил этой мысли утечь сквозь пальцы, забываясь также стремительно, как сам факт её формирования. – У тебя особенное отношение к бедолагам вроде меня? - Илья фыркает, отводя взгляд в сторону, но уже через несколько секунд вновь возвращает внимание к Петру, едва прищуриваясь. Гуменник в свою очередь не поднимает взгляд сразу, продолжая работать руками и используя заминку, чтобы подобрать подходящие слова.  – Это моё особенное отношение к тем, кто любит ходить более сложными путями. - он говорит это спокойно, чуть сильнее надавливая большим пальцем — не больно, но ощутимо. Илья тихо втягивает воздух сквозь зубы, но вместо жалобы лишь кривит губы: – Ну, я вообще ходить не могу сейчас.  Пётр на секунду замирает — настолько резко, что его пальцы почти теряют контакт с кожей — и в голове мелькает нелепая, тревожная мысль, что сейчас он действительно получит сердечный приступ. – Это был..? - Он всё же поднимает взгляд. Сарказм. Неприкрытая насмешка над ситуацией. Всё это отражалось усыпанным снегом льдом в чужих глазах, который поблескивал в лёгком отголоске эмоций.    – Чёрный юмор.. - сокрушительно выдохнул брюнет, будто это ранило его лично и на секунду возводит взгляд к потолку. – Ну почему из всего, именно это? - он качает головой, возвращаясь к стопе. – Бог не простит мне этого.  – Это плохо? - Илья слегка наклоняет голову, наблюдая за ним с неподдельным интересом. – Нет, но.. - Пётр слегка морщится, глядя исподлобья на блондина, с укором, когда останавливает движения. – ..ты снова издеваешься?  Илья не отвечает сразу. Он смотрит пять секунд, за ними и двадцать — просто пытаясь уловить чужую реакцию, распознать тон голоса, который подобно покрывалу старался сокрыть что-то. Его пальцы на краю кушетки лениво постукивают, а затем он, словно между прочим, спрашивает: – Почему Бог не простит? - вопрос не насмешливый, а вызванный неподдельным интересом, который возникает сам по себе в голове фигуриста.  Пётр на секунду замирает, после чего продолжает — уже медленнее. – Потому что вместо того, чтобы я помогал тебе разрабатывать стопу, ты набираешься странных привычек. Ответ исчерпывает сам себя и кажется на несколько минут, что всё действительно окончено. Стопу направляют к тому, чтобы её натянуть и Илья чувствует, как мышцы в икрах слегка гудят от появляющегося переодически напряжения. Что-то не позволяло выпустить эту нить диалога, прокручивая её между пальцев снова и снова, пока наконец Илья не собирается с тем, чтобы спросить. – Ты верующий? – М? - не было секретом, что таких людей полным полно, но Илья никогда особо не интересовался вероисповеданием. Да, многие знакомые ходили в протестантские церкви, а дедушка рассказывал про храмы и иконы, но личного знакомства с данной темой у него никогда и не было. Однако сейчас, в голове выстраивалась цепочка, ведущая к пониманию того, что если все эти слова о святости души правдивы, то это объяснит многое, что было в восприятии Петра. – К чему вопрос? Илья чуть пожимает плечами, наблюдая, то за его руками, то возвращаясь к мирному лицу. Пётр казался слишком собранным, слишком… цельным, и это сбивало с толку. – Ты иногда упоминаешь Бога. Будто это действительно важно для тебя.  Пётр тихо выдыхает. На секунду его губы трогает слабая, неуверенная улыбка — не столько весёлая, сколько усталая. – Ну.. отец у меня священник, - наконец говорит он, с смущённой улыбкой. – так что с рождения я знал и о библии и о грехе за который можно пойти в ад. Он говорит это спокойно, без нажима, а Илья думает всё больше. Его познания самой библии были не самыми поверхностными, но и знатоком назвать себя было трудно. Он не раз становился свидетелем разговоров о вечности, о важности спасения, о том, как надо сдерживать свою греховную плоть и не грешить. Он знал, что эти люди сами выбрали себе эту веру и понимали ежедневные жертвы, но некое сострадание всё равно касалось его души.   В его взгляде появляется осторожный интерес, почти сочувствие, хотя сам он не до конца понимает, откуда оно берётся. – Трудно? - ещё через минуту тишины спрашивает блондин, ощущая, как его стопу сокращают, а он чуть хмурится от натяжения мышц. Пётр вопросительно смотрит на него, не сразу понимая, продолжает держать стопу в сокращённом положении пару секунд и медленно возвращает в исходное. – Жить, зная, что то, что можно другим — нельзя тебе? - поясняет Малинин, немного неловко пожимая плечами.  А Пётр некоторое время молчит. Его движения становятся более механическими, как будто он уходит в них, вместе с тем уходя и в раздумья. Где-то в коридоре тихо звучат голоса, а за окном пролетает певчая птица — звуки вдруг становятся слишком отчётливыми. – Привыкаешь. - говорит он наконец негромко. – Когда тебе с детства объясняют, где границы… ты просто перестаёшь задаваться вопросом, что там за ними.  Он делает паузу, и на секунду кажется, что он скажет что-то ещё, но вместо этого лишь пожимает плечами.  – Но конечно, иногда трудно. А ещё труднее понимать, что ничего не можешь с этим сделать. - его взгляд зелёных глаз притупился, а голос утихал, вбирая в себя всё больше собранности, которая тут же рассыпалась. Казалось, что он говорил не столько про веру, сколько про то, что было носимо в душе — спрятано от чужих глаз. Что-то, что знает только он сам, и от того он показался даже.. уязвимым?  Это было так странно.. Илья привык видеть Петю в образе тёплой весны, впускающей в палату солнце и свежий воздух, но сейчас он напоминал затянутое облаками небо. Кажется, что он затронул ту струну его души, которая была особенной — неприкасаемой для посторонних. Слишком глубоко. Не туда. Стало неловко. Внутри что-то затрещало – гулко, с эхом.  По новым трещинам пронёсся импульс податься вперёд и хоть как-то поддержать. А стоило ли? Верующий человек явно знает себя и свою душу лучше необразованного спортсмена, называемого богом.  От этого становится ещё хуже. Как бы отнёсся к нему Петя, зная, что Илья нагло примеряет образ всеспасителя — там, на льду? Что он наслаждается тем, когда скандируют не его имя, а более значимое, ограненное золотым сиянием — Quad God.  Он уже хотел было открыть рот, чтобы что-то сказать, как вдруг его прервали:  – Так, а теперь сам давай. - Пётр резко возвращается к делу, будто закрывая тему. Он откидывается назад, скрещивает руки на груди, а чувство потери тепла теперь слишком ощутимо проникает в застывшее сознание. Малинин оторопело уставился на брюнета и сжав губы в тонкую линию, отвернулся.  – И что это значит? - послышался слабый смешок, но когда на него не отреагировали, то Гуменник подался вперёд, опираясь локтями о свои колени. – Ты же понимаешь, что я никуда не денусь, пока не буду удостоверен, что с тобой всё в порядке?  Илья напоминает недовольного кота, которому бесполезно что-то объяснять, но ты будешь стараться сделать это, глядя в большие пронзительные глаза. А Гуменник и понять-то толком не может, что случилось, ведь ещё пару минут назад всё было нормально и они общались.  Должно быть устаёт.. такое объяснение пришло парню в голову, когда он наблюдал за Малининым, который с явным недовольством начинал сам разминать стопу, проворачивая её в разные стороны.  Под его негромкие указания Илья медленно тянет носок на себя, потом от себя. Движения скованные, неуверенные, но Пётр кивает после каждого, как будто это уже победа. А внутри Ильи вскипает что-то неизвестного происхождения. От этого поставленного волонтёрского тона, который за секунду становился мягким, как пуховое одеяло, а затем возвращал обратно собранность; от того, как просто парень закрыл тему, когда было тронуто нечто сокровенное; от того, что сам Илья за это любопытство чувствовал стыд.  – Ещё раз. - подпирая голову рукой, констатирует Пётр, наконец вызывая реакцию со стороны фигуриста. – Ты серьёзно? - недовольство вперемешку с отчаянием слышится в его голосе, когда он жалобно изгибает брови. – Да. Нет, Илье не стыдно. Он хочет, чтобы этот изверг ушёл. Конечно же эти мысли рассеиваются быстрее чем можно было подумать и уже спустя несколько секунд Малинин поддаётся чужим указаниям. Пара повторов — и Илья уже дышит чуть чаще. Недовольно сверлит одну точку взглядом, но вслух не жалуется. Пётр, кажется, замечает это, потому что не настаивает дальше. Зелёные глаза просто смотрят, а руки снова мягко перехватывают стопу, уменьшая нагрузку.  – Ладно, хватит пока. Он проводит ладонью по ступне, как будто успокаивая напряжение. Как он это делает? Илья бы не смог. Он несколько дней назад даже смотреть на ноги свои не мог, что уж говорить о том, чтобы касаться этих покалеченных конечностей. А Петю ничего не смущает кажется — он будто даже не замечает, что что-то не так.  Это не должно ощущаться так успокаивающе, так странно, так.. лично. Илья вздрагивает едва заметно — не от боли, нет, а от того, как это ощущение вдруг становится слишком явным, слишком лишним для простой процедуры. Он хмурится, будто пытается стряхнуть с себя это впечатление, и чуть отдёргивает ногу. Пётр это замечает. Конечно замечает. Его пальцы на секунду замирают, но он ничего не говорит — только убирает руку медленнее, чем следовало бы, словно давая Илье время самому решить, отступать или нет. – Ты веришь, что молитва может помочь? - вполголоса прозвучал вопрос. Илья и сам не знал, на какой ответ рассчитывал. Возможно хотелось послушать человека, который не полагается только на свои силы, а имеет смирение на такую роскошь, как молитва. Возможно хотелось представить такую вселенную, где нога бы действительно по одному волшебному слову срослась бы и он смог закончить сезон, как положено. Но встать на коньки он сможет не скоро — не нужно было даже спрашивать врачей.  Оставалось четыре дня, и он выйдет из этой больницы. Тогда начнутся бесконечные интервью с объяснениями, обеспокоенный вид матери и напуганные лица сокомандников.  Сможет ли бог снова стать первым? Или он сокрушительно рухнет с позолоченного трона, сгорая в своём же свете?  Пётр чуть наклонил голову и внимательно посмотрел на него, выдерживая небольшую паузу. – Если веры достаточно, то молитва будет услышана. - пожал он плечами, проводя рукой по тёмным волосам. Невольно вспомнилась один отрывок из святого писания. – Стучите — и вам отворят.  Стучите.. кому? Кому надо сбивать костяшки в кровь, до кого надо кричать, чтобы получить что-то взамен? Работаешь хорошо — значит хороший результат.  Недостаточно хорошо — провалился. Легче закона не придумать.  – Я вот не верю. Думаю, что моей веры никогда не будет достаточно, чтобы чудо произошло. – Тогда я за тебя помолюсь.  Холодный взгляд голубых глаз вперился в Гуменника, а с губ сорвался не понятный звук, полный недоверия.  – Я для тебя чужой человек. – Это называется служение другим. - терпеливо протянул парень, добавляя чуть громче и увереннее. – Да и к тому же, мы с тобой каждый день видимся, и имена друг друга знаем. Мы уже точно не чужие. Насчёт друзей пока сомневаюсь, но знакомые — вполне. Он пожал плечами, как будто подвёл итог чему-то давно решённому, чему-то, не требующему объяснения. Спортсмен на это лишь хмыкнул, отводя взгляд в сторону окна. Где-то должен был быть подвох.  – О скольких людях ты так заботишься? – Это вопрос с подвохом? - парень тихо усмехнулся, на секунду задумавшись – Ну.. когда как. По большей части со всеми по-немногу пересекаюсь.  Он провёл ладонью по волосам, в попытках заправить непослушные пряди, и добавил уже легче, почти шутливо: – Но у тебя особые привилегии, терпеть Гуменника дольше остальных.  Илья невольно скосился на парня, а в голосе послышалась тень интереса.  – Твоя фамилия?  – Ага. - послужило коротким ответом.  – Смешная.  Губы собеседника чуть дрогнули, будто он сам не до конца решил, смеётся он или просто констатирует факт. Пётр фыркнул, скрестив руки на груди, но в глазах мелькнул огонёк — разговор начинал его откровенно забавлять. – Ой, будто у тебя лучше.  – Ты же уже знаешь кто я. - Теперь в голосе прозвучал лёгкий вызов. Он повернулся окончательно, внимательно всматриваясь в лицо напротив. – Разве нет?  Парень не отвёл взгляда. Наоборот — задержал его, спокойно, почти изучающе, и уголки его губ едва заметно поднялись. Он сделал небольшую паузу, словно выбирая слова. – Даже если бы я знал всю твою подноготную, то это не сделало бы наше общение менее увлекательным для меня.  Уголки губ Ильи едва заметно дрогнули — он даже не был уверен в какой эмоции должно было оказаться его лицо и что именно он должен был извлечь из этого ответа, но цепляясь пальцами за ткань толстовки, он почувствовал что-то внутри. – Я думаю у тебя есть более интересные и лёгкие собеседники.  Илья произносит это почти лениво, но в голосе всё равно сквозит что-то острое, цепляющее. Он не смотрит на Петра — взгляд уходит куда-то в сторону окна, где за стеклом сквозь деревья пробивается солнце. Пальцы сжимаются на краю простыни, будто он сам не до конца понимает, зачем это сказал. А Гуменник едва ли сдерживается от того, чтобы расплыться в улыбке. Сколько же всего может при желании сказать этот фигурист.. и он догадывался, что это всё лишь верхушка айсберга. Быть может то что скрывается под толщей воды ему никогда и не увидеть, не стать тому тем более причиной, но ему было спокойно просто от того, что Илья был заинтересован в чём-то.  – Есть. - беря себя в руки, говорит брюнет спокойно. – Конечно есть. Но это не соревнование и не очередь «с кем легче». Не поддающийся трактовке взгляд вынуждает поспешить с продолжением мысли. – Ты не проще. Поэтому и… интереснее. Последнее слово звучит почти небрежно, но слишком точно, чтобы быть случайным. Илья едва заметно дёргает плечом, будто хочет отмахнуться, но не выходит. Он всё ещё смотрит в куда-то мимо, только теперь взгляд уже не такой расфокусированный — он слышит. Слишком хорошо слышит. – Интереснее — это как сложная задача? - бросает он, чуть щурясь.  – Как человек. - без паузы отвечает Пётр, слишком серьёзно. Будто ответ его имел какой-то смысл, который понять Малинину ещё не удалось. А этим ведь говорится гораздо больше, чем могло показаться на первый взгляд. Люди все сложные, от того и интересные, многогранные, а что важнее — неповторимые.   – Невозможный. - дёргает уголком губ блондин, хмуря брови.  – И от кого я это слышу? Быть может, будь у Ильи больше самосознания, то он бы не зарывал любой их диалог к односложным ответам или глупому молчанию. Быть может, будь у Петра чуть больше наглости, то он бы продолжил донимать Малинина, не позволяя тому утягивать палату в тишину. Быть может, будь у них чуть больше времени и меньше опасений о последствиях любого слова и жеста, то они бы не молчали сейчас — каждый думая о своём. Но время бесследно убегало, напоминая, что у Петра есть дела ещё, есть другие пациенты, есть жизнь за пределами девятой палаты. А у Ильи есть существование и прогулка по льду, есть звонки и сообщения от близких; есть таблетки и осмотры; есть калейдоскоп лиц и голосов.  В конце концов у них есть знакомый вопрос и не менее подводящий итог ответ:  – Три. С половиной. Наверное.  Быть может, будь у Ильи чуть больше понимания, то он бы не прятался в раковине равнодушия после того, как двадцатью минутами ранее охотно поддерживал разговор и был готов слушать. Был готов открывать себя.  И будь у Петра чуть больше невнимательности, то он бы не заметил напрягшихся плеч, притупленного взгляда и уставшего дрогнувшего голоса. Ничего этого у них не было.  Было лишь четыре дня.  Они закончатся быстрее, чем может показаться.