Дыши

Я открываю тебе дверь

В темноте

Свети мне любовью

Закрой глаза

Забудь про всех

Нет людей

В которых я помню

Жила весна больше, чем день

***

Тишина была слишком ощутимой — обвивающей своими путами тело. То, что приносило долгожданное облегчение, теперь отзывалось свербящим чувством в районе груди. Закрыть глаза и затеряться в долгожданной темноте без раздражителей, было слишком заманчиво. Но стоило векам опуститься, как уже через считанные минуты, перед Ильёй снова возникал потолок. И вот он снова лежал, притупленным взглядом упираясь в блеклую краску, закусывая то и дело губы. И что толку, что он таблетки пьёт, если даже расслабиться не может.  Раздражало всё: начиная от тихих голосов за дверью, заканчивая собственным дыханием, которое казалось слишком громким, слишком навязчивым, будто напоминало о том, что он всё ещё здесь, в этом теле, в этой комнате. Остаточная злость всё ещё колыхала что-то внутри, подобно упавшим листьям на водную гладь, вслед за которой всё заходилось в ряби.  Он ведь был прав. Делал то, что привык — отстаивал свои личные границы, говоря что не устраивает и что не хочет. Обычно дома, единственными, кого могло не устраивать его «не хочу» были родители и тренера. Остальным же не нужно было даже объяснение отказа от чего-либо. Илья медленно провёл ладонью по лицу, словно проверяя, на месте ли он сам. Кожа под кончиками пальцев была тёплой, немного влажной. Живой.  Он не чувствовал никакого удовлетворения от победы в этой битве, ведь казалось, что он всё равно, в конечном итоге проиграл.  Медленно выдыхая через нос, Илья опустил веки, даже не надеясь на то, что он забудется во сне. В полной темноте пусть и становилось чуть легче, но долго данный эффект не мог длиться, в конце концов поднимая со дна уже всё произошедшее, сказанное и ощутимое. Парень резко провёл рукой по подушке, сминая ткань, будто пытаясь зацепиться за что-то реальное, ощутить что-то под кончиками пальцев.  Всё остальное казалось слишком размытым — и злость, и правота, и даже это странное чувство потери, которому он не мог подобрать точного названия. Чему он не мог дать названия ещё, так это тому, что уже через несколько минут, бесцельного созерцания точки в пространстве, в руке Малинина был включён телефон. Он действовал сейчас импульсивно. Даже почти по детски, в момент, когда палец нажимает на контакт из избранных.   Гудки раскатываются по сознанию, и на мгновение ему хочется сбросить вызов, ведь раковые часовые пояса ускользнули на сей раз из его памяти.  – Ало? - на другой стороне динамика прозвучал женский голос, от звучания которого плечи Ильи сами по себе опустились. Он открыл было рот, чтобы ответить, но голосовые связки совсем не слушались. Тогда он сомкнул веки и втянул воздуха в лёгкие, чтобы наконец выдохнуть: – Hi, mom. - это получилось немного хрипло, немного вымученно, но неприкрыто облегчённо. Пусть этого никто и не видел, но уголки губ парня невольно дрогнули в улыбке. – Привет, солнышко моё. - с коротким запозданием, послышался голос Татьяны, которая звучала так, будто не слышала сына пол года. Он ведь так ей и не позвонил не разу.. даже при разговорах с отцом, он старался избегать этой темы. Понимал, что если покажется маме слишком расклеенным, то и её покой будет забыт.  – Ну ты как? - вновь спрашивает женщина, явно держа себя в руках от того, чтобы набросится на сына со всеми возможными вопросами и причитаниями о том, как он всех напугал.  Малинин держит телефон у уха, только сейчас понимая, как оплошал. Ну нельзя ему было звонить ей сейчас. Ни тогда, когда он кусал губы до железного привкуса во рту, а настроение менялось стремительней мёртвых петель. Рука вновь накрыла лицо, пряча от холодного света улицы, его глаза.   Он пытается вспомнить сколько времени сейчас в Фэрфаксе. Чёрт, там же совсем утро.. – Я слишком рано? Прости, если разбудил. - виновато звучит парень, сжимая переносицу двумя пальцами.  – Ну что ты, всё хорошо! - с пущей яркостью в голосе, откликается Татьяна, будто это могло убедить сына в её словах. Будто в подтверждение, на фоне звучит механический шум, вероятно от кофе-машины. – Я уже давно на ногах, не волнуйся.  Илья прикрыл глаза, а сам представил маму, полагаясь только на её голос, что изредка прерывался из-за связи. Она наверное уже отправила Лизу в школу и распустила волосы  из по-утреннему собранного пучка, принимая более официальный вид. Тренер многих фигуристов, как никак.  – Просто захотелось поговорить.. - он замялся на мгновение, прежде чем поправить самого себя. –..точнее, чтобы ты рассказала мне что-нибудь. - Сбросить уже было нельзя, а значит нужно было спросить, как дела дома. Что там говорила терапевт? Общение и открытость перед близкими? Можно будет рассказать об этом при следующей беседе, чтобы получить надбавку к общей сумме этих тем. – Как дома дела? Она вздохнула, будто взвешивая последующие за тем слова. Он не торопил, просто держал телефон у уха и молчал, слушая. А она наконец, найдясь с силами заговорила. Говорила она о Лизе, о том, как она зачастила ночевать у подруг и совсем не раскаивалась в заваленных тестах в школе. О Миу Миу и Мисти — двух комочках радости, бегающих по дому из комнаты в комнату. Немного затронула свою работу, но было заметно, как она прикладывала все силы, чтобы не трогать тему льда и тренировок. Быть может она знала о том, на каком лечении был её сын, а быть может материнское сердце подсказывало ей, где сгладить все углы. В идеале, он не должен был этого заметить и вовсе, но тем не менее Илья был благодарен. Его рот было открылся для того, чтобы вымолвить слова благодарности: вселенной или матери, как вдруг его вырвали из оцепенения.  – А ты как сам? А то я столько наговорила уже, а деньги то списываются.. В её голосе мелькнула знакомая суетливость — та самая, за которой всегда пряталось беспокойство. Он почти видел, как она сейчас ходит по кухне с телефоном возле уха, машинально поправляет что-то на столе, хотя на самом деле просто не знает, куда деть руки. Переживает.  Илья на секунду закрыл глаза, понимая, что мама уже начинает проецировать своё беспокойство о нём на сущие мелочи. Такое всегда было: у него плохое самочувствие, а мама переспрашивает, не износились ли шнурки на коньках. По этому он быстро проговаривает: – Ничего, мам. Всё хорошо, я закину на телефон. - слова прозвучали слишком уверенно, почти отрепетированно.  Забудет ведь также, как забывал есть вовремя, как отвечать на сообщения, и делать другие простые вещи. А потом вспомнит, когда уже будет поздно. Парень молчит какое-то время, а Татьяна не спешит прерывать момент ещё несколько секунд. На какое-то мгновение кажется, что связь прервалась, как вдруг слышится чужой осторожный голос.  – Всё правда хорошо? - она звучит так трепетно и чутко, что кажется, если рассказать ей обо всём, как есть, то рассыпется. Хотя она сильная женщина. В этом Малинин был уверен на все сто процентов и не смел сомневаться. Он не сомневался в ней, скорее не доверял самому себе и словам, которые могут выскользнуть изо рта. Голова всё гудела.  – Ну.. жив, и относительно цел. - он непроизвольно пожал плечами, пусть этого жеста и не видели. Говорит с лёгкой небрежностью, как об ушибе или лёгком растяжении, коих слишком много было в жизни фигуриста. – Говорят, что осложнений нет, так что волноваться не о чем.  Он заверяет её, стараясь придать голосу более уверенный окрас, хотя всего-навсего повторял за врачами и за отцом. Цитировал их заключения и с умным видом произнесённые прогнозы. Конечно не говорит о навязчивом желании раздробить или гипс на ноге или свой череп. Ну нет, он же не депрессивный человек и уж тем более никогда не наносил себе увечья. Это не пропасть, на краю которой покачивался Илья. Это минутная слабость, заставляющая нахмуриться — усталость, таблетки. Это просто период, через который он сможет пройти, да хоть проползти, сам. А беспокоить  из-за того, что сегодня есть, а завтра нет, бессмысленно.  Тишину прерывает вновь зазвучавший голос Татьяны. Чуть хриплый, яркий — не как свет лампочки, а как солнце в летнюю пору. – У тебя голос такой уставший. - в её тоне слышится задумчивая обеспокоенность. – Хорошо хоть спишь? Он чуть сильнее сжимает телефон. На секунду кажется, что ответить честно было бы проще. Что спать хочется, но не выходит по-нормальному. Что силы никуда не тратятся, но даже сидячее положение ощущается тяжестью. Что стопа его вновь касается пола и он не кажется таким уж ледяным — наверное замёрзла сильнее. – Сойдёт. - Илья медленно наклоняет корпус, протягивая свободную руку к левой ноге и проводит по её изгибам, по проступающим венам, по почти синим пальцам. – Просто.. всё немного другое и ну.. медленно разбираюсь с этой кучей. Нога холодная, как и ожидалось, так что пальцы замерли, на несколько секунд, будто налились за несколько мгновений свинцом. В голове чужим голосом прозвучала укоризненная фраза, напоминающая о том, чтобы Малинин держал ноги в тепле. Сам же парень невольно дёрнул плечом, будто сгоняя наваждение с своего тела. Трогать правую даже смысла нет.  – Один?  – Не совсем, - тихо сказал Илья, также медленно выпрямляясь, практически ощущая изгибание позвоночника. – Тут люди есть. Врачи, терапевты.. папа с дедушкой заходят иногда. Ребята из сборной пишут.  Он не стал уточнять, что сообщения от команды он открывает не сразу. Что иногда просто смотрит на экран, пока тот не гаснет. Что слова поддержки проходят сквозь него, не оседая даже на частицу его души.  – Это хорошо. - мягко ответила она. – Главное, не закрывайся там совсем, ладно? Парень неопределённо хмыкнул, как бы соглашаясь с её словами, пусть на деле ему и захотелось усмехнуться. Он провёл языком по губам, чувствуя сухость. Поздно, мам. Эти слова так и застряли в горле, оседая на языке, лёгким покалыванием.  – Но ты ведь не один там? - её голос стал чуть мягче. – Есть с кем пообщаться?  Илья не сразу ответил, повторяя вопрос в голове по слогам, раскладывая по частицам. Он перевёл взгляд к стоящей напротив кровати, совершенно не тронутой. Это даже нагоняло жути, если начать думать об этом дольше положенного. Будто вся эта палата была проклятой и сюда никого не хотели заселять. Хотя, будь оно так, Малинин бы нисколько не удивился такому исходу — кажется спокойно ему просто нельзя побыть в России. – Всё хорошо, мам. Есть один.. - наконец сказал он, чуть тише, обрывая себя на полуслове, будто пробуя вкус формирующихся слов на языке. – ..знакомый.  Последнее слово он практически выдохнул, а взгляд опустился к стулу, что, как и ожидаясь, продолжал стоять на своём месте, возле окна. Едкий привкус собственной резкости отозвался внутри, заставляя скривить лицо, как от кислого лимона и поспешно отвести взгляд.   – Я его знаю? - тут же поинтересовалась Татьяна. В какой-то степени это было даже забавно, предположить, при каких обстоятельствах они действительно могли познакомиться.  – Нет. - спокойно ответил парень, играя свободной рукой с шероховатой тканью покрывала. И сам не понимая до конца, зачем, добавил следующее: – Но он хороший, не волнуйся.  Снова тишина. Но уже не неловкая — скорее осторожная. Хотя прямо в этот момент Илье хочется прикусить себе язык ещё сильнее, чтобы его выдернуло из этого спокойствия. Чёртов Пётр.. ушёл, а всё равно избежать его не выходит, как не крути. Мама тему не продолжает, позволяя данному короткому описанию повиснуть в воздухе, словно запоминая и откладывая в один из ящиков, чтобы вытащить однажды вновь. Лучше бы не вытаскивала, на самом деле.  – Илюш.. - вдруг тихо сказала она. – ..ты ведь скажешь, если станет тяжело? По-настоящему? В горле на мгновение пересохло. Илья не торопился с ответом. Она знала, что иногда её сыну нужно быть наедине с самим собой. Что ему легче пережить какие-то невзгоды тихо, в своём мире. И пусть это была простая травма, коих за карьеру фигуриста всегда будет несчётное количество, но ей хотелось достучаться до Ильи. Дать понять, что он не один и что в одиночку ему не обязательно всё это проходить. Пальцы сжали телефон чуть сильнее, ощущая, как его твёрдый корпус впивается в кожу.  – Скажу. - наконец выдохнул он. – Обещаю. Он не знал, можно ли даже самому себе обещать это — уж слишком громкими словами это казалось. Если неуверенность в его голосе и была заметна, то Татьяна ничего ему на это не сказала, тактично предпочитая молчание. Почему-то парню подумалось, что она сейчас кивнула головой и уставилась карими глазами в одну точку, едва нахмурившись. Этот серьёзный вид её лица всегда сопровождал Илью, когда он что-то рассказывал матери, а та в свою очередь слушала с особой внимательностью.  Где-то вдалеке раздался приглушённый звук — будто открылась дверь или кто-то прошёл по коридору, а фигурист невольно дёрнулся, слишком резко оборачиваясь к светлой двери, которая своим ровным покрытием смотрела на него в ответ. Казалось, что шаги были прямо под самой дверью, но то было лишь игрой разума парня.  – Это к тебе? - сразу уловила мать, на что Илья покачал головой. Он даже не удивился тому, что она услышала доносящиеся звуки, которые на столько привычно стали звучать в сознании американца, что походили скорее на монотонное жужжание вентилятора. По началу замечаешь, но потом привыкаешь к этому гулу окончательно.   – Да нет… просто тут слышимость никакая и прекрасно слышно, если кто-то по коридору ходит. - напоминало сборы. Там постоянно приходилось бегать из одного зала в другой, а если не тебе — то другим. Звуки скрипа кроссовок о покрытие спортзала, казалось, никогда не смолкали, как и шумное, сбитое дыхание таких же ребят, как и он сам.  – Знакомый твой? – Мам… - с лёгким укором, протянул Илья, почему-то ощущая себя неловко от всего этого разговора. Почему-то вспомнился седьмой класс, когда парень рассказал родителям о своей девушке. Да, не самый лучший момент для отношений, ну и серьёзными их не то чтобы можно было назвать. Но сердце затрещало очень похоже. – Я ничего, ничего. - поспешно сказала она, чуть повышая интонацию, но тепло в её голосе стало слишком явным. – Просто рада, что кто-то рядом. Парень коротко выдохнул, проводя большим пальцем по по краю телефона, задумываясь. Взгляд его медленно опустился, встречаясь с плюшевым Беззубиком, который смотрел на него в ответ, своими большими глазами, а свободная рука сама потянулась к нему. Чёрный дракончик был посажен на колено Малинина, улыбаясь своей широкой нарисованной улыбкой. В голове всё закрутилось, подобно карусели, сойти с которой почему-то Илья всё никак не решался. Смотрел на вращающуюся под ним землю безучастным взглядом, даже не думая о чём-то конкретном.   – Я тоже. - тихим, приглушённым голосом, произнёс блондин, поглаживая свободной рукой плюшевую голову, словно под его прикосновениями могла появиться любимая кошка. Он не был уверен, кому именно эти слова предназначались. Матери — по инерции, чтобы не выбиться из ритма разговора или же самому себе. Мысль так и осталась висеть в воздухе палаты, рассеиваясь так, словно их никогда и не было. Илья чуть сильнее прижал игрушку к боку, чувствуя, как под пальцами мнётся мягкая ткань. Но напрягшееся тело при звучании постороннего шума, кричало громче его собственных мыслей, что упирались в прозрачную стену, созданную во избежании всякого луча, жалкой надежды. Ему было сказано — десять минут.  Однако он очень сомневался, что тишина в палате действительно продлится данный отрезок времени. Он бы не стал винить Петра за желание побыть подальше от него хотя бы час-другой — просто исчезнуть, перевести дыхание, сделать вид, что ничего не произошло и ничего не требует объяснений. От этого всё встало бы на места за своей логичной последовательностью, а от того делало хуже. Пальцы непроизвольно сжались вокруг чёрной ткани на игрушке, сминая её в кулаке. Спустя несколько мгновений он заставил себя разжать хватку, с усилием, будто разжимал не руку, а что-то внутри себя. – К тебе всегда тянутся хорошие люди. - голос матери продолжал звучать в трубке, мягко, почти ровно, как будто она чувствовала, что сейчас нельзя давить. – Ты замечал это? – Да как-то не особо.. - он склонил голову к плечу, прислушиваясь к внутреннему давлению в висках. Его окружало много по своему хороших людей, и этого он не отрицал, пусть и не со всеми состоял в близких отношениях. Но сказать, что в том была исключительно его заслуга он не мог, ведь комфорт общения всегда заключается в обеих сторонах. Мост не будет стоять так, как ему положено, если одна из колонн рухнет, решив прекратить нести на себе вес.  – У тебя светлая душа. Люди это видят и тянутся к тебе.  Это утверждение казалось, какой-то злой насмешкой. Но от того, с какой искренней теплотой оно было произнесено, становилось хуже. Он не был сборищем грехов и ошибок этого мира, но сейчас точно нельзя было принять эти слова, как должное. Это ощущалось как обман самого себя.  – Я так не думаю.. - наконец промолвил Илья, чей голос, казалось, нисколько не скрывал его уныния. – Что-то случилось?  – Нет.. - автоматически вырвалось одно единственное слово, заставившее замереть всем телом. – Хотя наверное да.  Его не торопили с объяснением, вероятно понимая, что он в любой момент может уйти на попятную, объявив, что ничего такого нет, и не было в помине. Он заглядывал внутрь себя и в действительности.. ничего такого там нет, как он не искал.  – Просто.. - слова давались с особым трудом, и дело было даже не в знании языка или его владением. – ..я не понимаю, что во мне вообще осталось. Раньше как-то легко было, всё само собой получалось..  – А сейчас?  Он отсадил игрушку в сторону, сам того не замечая, располагая её так, чтобы она смотрела на него, словно так ему могло стать спокойнее. На постель упала солнечная полоса, будто в насмешку абсолютно блеклому состоянию Ильи.   – А сейчас я как будто… пустой. - он неопределённо повёл рукой в воздухе, опробовав слова на вкус. – Сам не могу разобраться в том, что говорю и делаю. - пальцы зависли, не найдя опоры, и медленно опустились обратно. – И мне стыдно из-за того, что я не могу это прекратить. Голос стал тише к концу фразы, почти сливаясь с едва доносившимся шумом улицы за окном и коридора за дверью. – Что именно ты хочешь прекратить? - последовав за наводящим вопросом, Малинин опустил свои веки, склоняя голову едва ли не к груди. Хотелось многого и ничего одновременно, а стоило начать тянуть за одну определённую мысль, как она цепляла кучу других, образуя огромный ком. Любое слово казалось либо слишком громким, либо слишком пустым. – Отталкивать. - прозвучало глухо, почти без интонации. Словно то было приговором, выносимым самому себе. – Думаю: зачем это нужно, если в конце концов не будет иметь значения? Но при этом я не хочу ссориться с человеком, который все эти дни был добр ко мне. Последние слова дались тяжелее. В них было больше правды, чем он рассчитывал сказать. Невольно он задержал дыхание, словно боясь, что через динамик телефона это будет возможно прочесть в нём. – Помнишь.. когда ты начинал прыгать лутц, то он у тебя всё никак не получался?  Он медленно поднял голову, моргнув пару раз и нахмурился, будто возвращаясь из глубины своих мыслей. Взгляд стал чуть более сфокусированным, но всё ещё рассеянно блуждающим без конкретной цели по палате.  – Ты знал, что дальше ещё тройной аксель впереди, и поэтому очень осторожничал на льду. Ты помнишь, чего именно боялся? Он чуть прищурился, напрягая собственное сознание, пытаясь вытащить из памяти нужное ощущение, которое напоминало попытку вспомнить сон, после пробуждения.  – Смутно. - Голос прозвучал тихо, без уверенности. – Допустить ошибку. - мягко продолжила она. – Ты так много об этом переживал, что уставал быстрее обычного, напрочь забывая получать хоть какое-то удовольствие от самого процесса.  Илья устало покачал головой, тут же щурясь от попавшего в глаза солнца, которое так и норовило подобраться к парню поближе, в попытках растормошить и привлечь к себе внимание. Голубые глаза скосились к окну, не прикрытому занавесками и свободно пропускающему всё тепло и свет.    – Ты сравниваешь прыжки с отношениями двух людей. - этот разговор не имел уже никакого смысла, как на первый взгляд могло показаться ему. Когда ты заходишь на прыжок, то можешь определить, ещё даже не приземлившись, сможешь ли ты окончить его чисто или потеряешь полную стоимость элемента. В общении с людьми же так никогда не было и не будет. Будет сложно, будет местами опасно и не понятно — ведь есть то, что от самого тебя зависеть не будет.  Слишком много отличий между людьми, и очень тяжело сделать так, чтобы всё было легко и гладко с самого начала.  – Потому что я знаю тебя. Ты ведь только на таких примерах и можешь сопоставить что к чему.  Илья неопределённо хмыкнул, решая этой аналогии дать шанс укорениться в сознании, а уже потом принимать решение. Глаза невольно задерживаются на окне дольше необходимого, видя кусочек голубого неба, виднеющегося из-за деревьев. И что Петя там постоянно высматривал в этом окне? Пустующий стул, оставленный возле подоконника, будто с укором смотрел на Малинина, напоминая о недавнем разговоре.  – Прыжки остаются на всю жизнь. - с какой-то толикой меланхолии выдохнул блондин, не отнимая телефона от уха, чуть подавшись вперёд и склоняя голову к плечу. Вид не казался каким-то впечатляющим — такого Илья и не ожидал. Серые дорожки, с изредка проставленными лавочками и аллеей деревьев, которые распускали свои зелёные листья. Он не высматривал что-то целенаправленно, или что-то конкретное. Просто позволил себе замереть притаившимся зверем, сидящим неподвижно где-то в своём укрытии.  – Я бы так не сказала. По-моему, прыжки как раз таки одна из самых не предсказуемых частей. - голубые глаза, в которых отразились блики солнечных лучей, невольно проследовали за спорхнувшей с ветки птицей, устремившейся ввысь. – Их можно сорвать, а можно бороться за них.  Зрение не удавалось сфокусировать, словно объектив камеры совершенно позабыли протереть. Илья невольно склонил голову к плечу, почти по-птичьи, вспоминая, как сам Пётр отзывался о том, что ничего не остаётся прежним. Даже этот двор больницы. Хотя, вероятно, он в особенности. Кто-то прошёл стремительным шагом, кто-то сидел на деревянной скамье, о чём-то думая при взгляде на голубое небо. У каждого здесь была своя жизнь и свой внутренний мир, что не намерен был заканчиваться в эту самую секунду. Он позволил себе оставить эту мысль. Возможно внутри Ильи уменьшалась та доля скептицизма, с которой он смотрел обычно на это окно. Показались даже две фигуры, заключившие друг друга в объятиях. В таких крепких и родных, что губы Ильи невольно сжались в тонкую линию, по-неведомой причине. Что-то внутри заскребло от простой мысли. Он ведь сам не позволял этому случиться, да и не было желания кого-то подпускать так близко. Отец был занят, а просить излишнего внимания было как-то слишком.. Илья себя не жалел, но избавиться от едкого чувства, что хотелось бы и самому также остановиться и затеряться в чужом кольце рук, не получилось.  – Иногда они невозможные.. - буркнул парень, проводя рукой по светлым кудрям. Почему-то на секунду показалось, что одна из фигур была ему знакома, но он поспешно отвёл взгляд в сторону, практически откидываясь корпусом на кровать, в момент, когда две фигуры отстранялись друг от друга. Быть может ему просто не хотелось казаться каким-то странным, а может просто не хотелось убедиться в собственных предположениях.  Хотя.. чего это он? Ну.. обнимаются и обнимаются. Ему то что до этого?  – Ох, Илья… - в голосе матери послышалась лёгкая улыбка. – Напомню, что зато когда ты только начал учить тройной аксель, то уже метил на четверной. Говорил: «Я буду его прыгать, и всё!» А сейчас даже не уверен в том, что смогу выйти за пределы этих стен, не заработав очередной срыв. Мысленно добавил Илья, сокрушённо опуская голову на свободную руку. Это звучало слишком грузно и безнадёжно даже в голове, так что помысла обличить всё в слова не возникало ни на мгновение. – А сейчас, - мягко продолжила она. – ты как будто решил, что если есть шанс упасть, то лучше вообще не отталкиваться. Илья ощущал, как его взгляд непроизвольно опускается вниз. В его груди сдавило, но слова так и не находились. Он перевёл дыхание и тяжело выдохнул, чувствуя, как плечи слегка напряглись. Чуть-чуть опустив голову, он не знал, что и думать. – Может, я просто устал? - с трудом выдавил парень, ощущая, как слова едва ли не растворяются от своей беззвучности. Будто звучали почти беззвучно, как признание собственной слабости. – А на тренировке ты бы смог мне то же самое сказать, глядя в глаза? - в её голосе появилась лёгкая строгость, на которую парень не смог ответить. Это было похоже на тренерский тон, который пусть и на мгновение, но возвращал мысленно на ледовую арену. Где после не самого чистого прокрута подъезжаешь к бортику, чтобы обсудить момент произошедшей погрешности. Уловив же молчание, Татьяна с тем же окрасом в голосе хмыкнула: – То то же.  Он даже почувствовал, как короткая улыбка тронула его губы. Да, он не мог представить себе то, что заявил бы об этом во время проката. И даже если голова была полна сомнений, а тело подводило, он никогда не признавался бы в этом в тот момент. – Если бы ты стоял на льду, - продолжила она чуть тише, – и перед тобой был бы четверной… ты бы тоже сказал: «Я не уверен, что стоит пробовать»? Илья коротко хмыкнул, невольно закусывая нижнюю губу. На мгновение он ощутил знакомый холодок, пробежавший по его спине. Если постараться, можно было услышать скрежет коньков, отдалённые переговоры и тот самый миг, который порой решает слишком много. В этот момент ничего не существует, кроме тебя и этого прыжка. Только тишина перед заходом, когда даже дыхание замирает в груди, а единственным звуком является биение сердца.  – Нет. - почти не задумываясь, произнёс парень. Это было не осознанное решение, а скорее внутренний отклик, который возникал сам собой, окрашиваясь съедающей тоской.  – Почему? - её голос стал мягче, будто суть была не столько в самом её вопросе, сколько в том, чтобы он сам нашёл и без того известный ему ответ. Ему снова будто десять лет, и он сидит перед родителями, решая задачку по математике, когда у него ждут его собственное понимание требуемого.  – Потому что иначе я так и не узнаю, могу ли.  – Ну Вот. - Она улыбнулась. И эта улыбка была слышна в голосе, как тёплая волна поддержки, которая окутывала его почти физически. – И дело ведь не в прыжках. Сейчас ты это понял?  – Понял. - тяжесть на груди немного отступила, пусть ещё и оставался шлейф нерешённых проблем — реальных, и тех, что существовали исключительно в его разуме. В комнате снова стало тихо, и Илья закрыл глаза, позволяя себе на мгновение просто быть в этом моменте. Только где-то за стеной кто-то прошёл, и звук шагов быстро растворился. Почти бессознательно он притянул к себе плюшевую игрушку, прижимая к груди, подобно маленькому ребёнку. Они молчали. Быть может это не самое разумное решение, при понимании, что деньги могут в любой момент закончиться на телефоне, однако окончить всё ежесекундно не хватало сил. – Ладно, - сказала она мягко, будто подытоживая тишину, говорящую порой даже громче заумных слов. – Не буду тебя держать. Отдыхай. И… Илюш? Она на какое-то мгновение заколебалась, прежде чем вновь позвать сына по имени. – Мм?  Веки показались слишком тяжёлыми для того, чтобы держать их открытыми и восприимчивыми к дневному свету. Малинин не противился и позволил себе опустить тело на кровать, почувствовав подушку под затылком, а затем и опустить веки.  – Я горжусь тобой. Он почувствовал, как сердце его сжалось, только чтобы забиться быстрее. Он прикрыл глаза ладонью, даже не пытаясь спрятать рвущуюся наружу, пусть слабую, но улыбку, которая так и останется незамеченной в этой палате. Единственными зрителями и свидетелями этой сцены будут только стены и только потолок, повидавший слишком много подобных моментов. – Спасибо, мам. - сиплым голосом тихо проговорил парень, словно делился самым важным секретом, самым сокровенным. Таковыми эти слова и были. Ведь нельзя сказать чужому человеку о том, что его место в твоей душе. На то он и близкий — родной. – I love you.  Он не мог понять точно, кто первый нажал на кнопку окончания звонка — помнил только вновь возникшую тишину и шипение динамика, говорящее, что его всё ещё слышат, с ним всё ещё на связи. Но за этим, мост из тончайших ниточек оборвался вместе с раздавшимся коротким гудком, а Илья ещё какое-то время держал телефон возле уха, будто разговор не закончился. Не разжимая нагретый телефон, он позволил рукам лечь на вздымающуюся грудь. Хотелось спать.  Но было слишком много мыслей, говорящих наперебой.  Они не кричали, не раскалывали голову пополам своим набатом. Они шелестели, подобно опавшим листьям под ногами — вынуждали напрягаться, чтобы обратить на них внимание. А от того раздражали лишь сильнее своей монотонностью, которая невольно приедалась. Уснуть у него так и не получилось, постоянно отвлекаясь на этот самый шелест, заставляющим гонять одни и те же мысли. Это было похоже на лабиринт из кривых зеркал, в котором он пытался найти что-то помимо собственного изображения. Бесполезно и безрезультатно. В какой-то момент и это ты начинаешь понимать — когда в очередной раз возникает та же мысль, что и минуту, и пять назад. В один момент это начинает раздражать и приходиться раскрыть глаза, принимая сидячее положение, подогнув левую ногу к себе, чтобы опереться на колено лбом.  Он был похож на сжатую пружину, которую всё никак не хотели отпустить и позволить отскочить — только сжимали всё плотнее. Голова пульсировала так, что руки сами тянулись к корням волос, сжимая светлые пряди, а потом начинали постукивать ладонями по вискам, будто это могло как-то помочь. На удивление помогало, пусть и на каких-то жалких несколько секунд.  Увы, от мыслей это не спасало, оставляя их осевшими следами на коже, вместе с неоднозначным чувством вины. Илья мог не заботиться о чужих чувствах, ставя превыше своё благополучие, но просто не мог назвать это правильным. Не в отношении к другим людям. Не потому, что кто-то о нём подумает, что-то не то. А потому.. ну не правильно так было поступать с человеком, который каждый день был рядом, пусть и не совсем добровольно. Петру же наверное и самому не радостно от того, что приходится изо дня в день видеть глыбу льда с лохматой, немытой головой и острым языком. А он старается, терпит.  Илья дёрнул волосы чуть сильнее — почти рефлекторно, в момент осознания, что он снова прокручивает это имя в голове.  Такое странное.  Не то чтобы оно было чем-то хуже или лучше того же самого «Ильи», но оно просто было.. не однозначным. Пожалуй именно это слово лучше всего описывало парня, которого когда-то нарекли этим именем.  Глухой стук о дерево, заставил Илью вскинуть голову, на секунду заставив задуматься, а не показалось ли ему. Последовавший за тем наклон дверной ручки, вырвал из груди резкий выдох. Подсознательно он уже знал о том, кто это, но при этом всём покалывающее напряжение лишь возрастало. Сейчас головой не хотелось видеть этого человека или слышать его голос, в то время как частичка души надеялась на возможность выправить всю ситуацию. Наконец секунда, тянувшаяся по-ощущениям, целую вечность, подошла к концу, и в дверном проёме показалась знакомая высокая фигура. Все слова позабылись, обрываясь на моменте формирования, от ощущения неловкости, повисшего в комнате. Или же так казалось только самому Илье, который быстро отвёл взгляд в сторону, прикусывая нижнюю губу.  – Я же говорил, что быстро приду. - Пётр же вёл себя именно так, как Малинин и догадывался — будто ничего не произошло. Будто слова никак не задели, а отношение было совершенно нормальным. Вот только оно ведь таковым не было и это сжимало пружину в груди лишь сильнее. Гуменник смотрел растерянным взглядом на опустившего голову Илью, на мгновение сжимая губы в тонкую линию. Жестяная банка в одной руке и упаковка с сэндвичем в другой, напоминали о том, как у него голова кружилась последние несколько часов от голода. А он продолжал, как истукан стоять в дверном проходе, так и не заходя в палату полностью.  Спрашивается: зачем пришёл, если всё равно хотел уйти? Мог бы вернуться уже потом — сытым и успокоенным во всех смыслах. Но на языке до сих пор крутились слова, адресованные Илье. О том, что придёт минут через пятнадцать, а он и так задержался. Задерживаться ещё дольше было бы неуважением и Петю бы съела совесть за несоблюдение собственных слов.  – Я просто заглянул. - зачем-то обозначил постфактум Гуменник, неопределённо пожимая плечами. – поем в координаторской, так что— – Останься. - ему даже не дали закончить бессмысленное объяснение, заставляя округлить глаза и сжать пальцы чуть сильнее. Илья и сам был ошарашен тем, как стройно и уверенно звучал его голос в натянувшейся тишине. – Ешь тут.  И будто сам стушевавшись от своего напора, Малинин сжал губы в тонкую линию и оперевшись скрещёнными руками на колено, улёгся на них подбородком.  – Да и можешь хоть на голове стоять. - пробормотал он почти недовольно, как если бы делал одолжение, но на деле просто не поспевал за своим языком. Кажется, он хотел сделать как лучше, а в итоге лишь обматывал себя ненужной мишурой, чтобы сокрыть действительную потребность в этом общении.  Ему никак не ответили. Пётр стоял почти десять секунд в дверном проходе, будто боясь чего-то. Сердце не слушалось, и вопреки желанию успокоиться, оно лихорадочно билось о стены грудной клетки.  Наконец он сделал шаг вглубь, осторожно прикрывая за собой дверь с характерным щелчком.  Они будто целенаправлено не смотрели в сторону друг друга, предпочитая оставлять ощутимую невидимую стену между ними более чем осязаемой. Куда интереснее было наблюдать за стенами и оседающей на горизонтальные поверхности пылью. Куда занимательней было осесть на скрипучий стул и облокотиться на обшарпанный подоконник. Куда легче было молчать, прокручивая в голове снова и снова одну и ту же мысль, заучивая её на мышечном уровне, чтобы совершенно не задумываясь выпалить их. Но такого никогда не будет, ведь к сожалению каждое слово проходит сквозь душу, заключая в себе то, что происходит внутри.  – Петь.. - со второго раза, наделяя голос силой, наконец оборвал тишину Илья, вперившись в какую-то трещину взглядом. Пётр обернулся, когда его позвали — слишком уж просто он это сделал, но никак не подталкивал американца продолжить. Малинин глубоко вдохнул воздуха, будто ему критически этого не хватало. - я.. прости меня. За то, что сорвался и нагрубил. Брюнет издал звук, не поддающийся какому-либо определению — то ли жалостливо усмехнулся, то ли подавился воздухом от шока. В следующее мгновение он лишь покачал, прикрывая глаза на короткий миг.  – Это пустяки. - в голосе не было отторжения, но за напускным спокойствием, разглядывалась отстранённость, которую хотелось выбить.  – Не пустяки. - упрямо повторил Илья, сводя брови к переносице, ощущая, как пружину наконец отпустили, позволив отскочить с присущей ей резкостью. – Ты постоянно приходишь, пытаешься меня занять чем-то, а я грублю. Мне стыдно. Ты не заслуживаешь такого отношения. И.. - он наконец позволил себе смолкнуть, переводя дыхание и разглаживая лоб. Нервно проводя языком по пересохшим губам, он закончил, уже более спокойно, даже с некой осторожностью. Да что уж там, с жалостью. –..если ты ещё не передумал, то я не против прогуляться. Единственное, что теперь мог сделать Илья, когда высвободил всё — молча смотреть на свои руки. Это он умел лучше всех. Пётр же сохранял неподвижность, которой могли позавидовать даже статуи, но которая изводила Малинина. Наконец Гуменник склонил голову, задумчиво всматриваясь куда-то в даль. Затем, будто обнаружив что-то забавное, он по-доброму усмехнулся. – Соглашаешься из жалости?  Илья был поражён. Это он сейчас выглядел жалко — поломанная кукла, которая притворялась, что это не так. Пётр на его фоне был воплощением идеального человека, словно сошедший со страниц сказки. И это его-то он должен по мнению Петра, жалеть? Нет, Гуменник был каким угодно в глазах Ильи: добрым, славным, напористым, умным, интересным, скромным.. этот список, казалось можно было продолжать до темноты. Пётр был каким угодно, но не тем к кому испытываешь жалость. Скорее тем, к кому сам рано или поздно потянешься. – Это тут не причём. - свёл брови к переносице Илья, бурча под нос. Его глаза опустились к одеялу, по которому пальцы не переставая выводили невидимые узоры. – Наверное будет полезно подышать свежим воздухом. Но давай без коляски.. Он был готов переступать через себя и извиняться за вспыльчивость, но снова ощущать, как изнутри дробит всего на мелкие частицы — просто не мог. Даже если это было бы его добровольным решением. Наконец его взгляд оторвался от пола и встретился с изучающими глазами Петра, в которых мелькнула тень сожаления. Так они и сидели бы, пытаясь вчитываться во взгляды друг друга, если бы Петя не сжалился над спортсменом, и с тихим вздохом промолвил:  – Хорошо. Никто тебе её больше не предложит. - он пока ещё не представлял, как именно сделает так, чтобы это оказалось правдой, но напрячь мозг придётся. Вероятно его пошлют на все три буквы и скажут сидеть заниматься своими делами и не лезть в лечение. Он и сам не был до конца уверен в собственных силах и дозволенности предлагать данные коррективы, но Илье об этом было знать не обязательно. Ему хотелось не внушить, но хотя бы привнести маленький лучик надежды, а потому он старался звучать и выглядеть убедительно.  – Будешь на костылях двигаться — заодно и мышцы рук разомнёшь. - складывая руки на груди, он повёл головой. Отведя взгляд в сторону и замерев на долю секунду он задумался. – Хотя.. я мог бы и на руках тебя понести.  Илья моргнул глазами. Затем ещё раз. Его лицо медленно приняло удивлённый вид, а глаза округлились. Почему-то после слов чужого человека ему стало внезапно спокойнее. Что-то в мягком изгибе улыбки заставляло в неё верить. Кажется, что даже то неловкое давление, повисшее в палате, начало рассеиваться, подобно утреннему туману. – Ты? - фыркнул парень, показательно обводя всего Петра взглядом, что всем своим видом выражало неверие. – В тебе сколько килограмм-то? Я при желании и сам тебя могу утащить куда угодно.  Он откинулся назад, переводя вес на руки, едва запрокидывая голову, при этом не отводя взгляда. Пустоту в кои-то веки хотелось заполнить, даже самой абсурдной глупостью — лишь бы не дать осесть тишине. На какое-то мгновение Пете показалось, что ледяные голубые глаза, заискрились, возникшим изнутри светом. Хотя быть может тому виной было и солнце, вновь заглянувшее внутрь палаты. Мышцы на лице у Ильи дрогнули, будто принимая образ улыбки — столь короткой, что Гуменник подумал, что это просто очередной отблеск света. Он не мог передать словами то, что чувствовал, слыша отголоски веселья, но взгляд его наполнился неведомой тоской, не смотря на ответную улыбку.   – Да? Что-то не верю. - с вызовом промолвил брюнет, вопросительно выгибая бровь. Это был короткий миг, когда всё было в порядке, а он позволил себе, нагло воспользоваться этим. – Какой у тебя рост?  – Почти шесть футов. - не задумываясь, выпалил Илья, выпрямляя левую ногу, позволив ей медленно соскользнуть с края кровати и начать лениво покачиваться из стороны в сторону.  – Погоди. - возведённый к потолку задумчивый взгляд, сопутствовал не менее серьёзному выражению лица. – А сколько футов в метре?  – Ну.. - Малинин провёл ладонью по тыльной стороне своей шеи, наклоняя голову сначала в одну, а затем и в другую стороны. Его взгляд стал таким же задумчивым — почти зависшим. Пока наконец он не встретился с глазами Петра. – ..метр это сколько?  На какое-то время, воцарилась пауза, сопровождаемая двумя взглядами, устремлёнными в беспомощности друг к другу. Кажется только сейчас действительно стало понятно, на сколько разными они были. Они на столько привыкли говорить и понимать друг друга на одном языке, что подобная мелочь даже ощущалась как-то глупо. Илья смотрел так, словно другой парень говорил на не понятном языке, и будто ожидал какого-то чуда. Петя же, видя этот беспомощный взгляд, как у потерянного котёнка, не смог сдержать тихий смех, что вырвался из его груди. Это было абсурдно. Так уверенно идти, чтобы споткнуться на исчислениях роста. Но от того становилось на душе так легко, от понимания, что они оба просто люди, которым свойственно не знать чего-то.  – Мы в тупике. - махнув рукой и чуть склоняя голову на бок, подытожил Пётр, вызывая у Ильи неопределённое качание головой.  – Кажется да.. - он не совсем понимает, как именно ему отреагировать, да и что он чувствует в этот момент. Илья лишь чувствует, как его брови изгибаются в неопределённой гримасе, пока пальцы шурудят простыни под ним. Даже когда Петя отводит взгляд в сторону, уходя куда-то в свои мысли, Малинин продолжает вглядываться в его профиль. Он не стремился запомнить всё, до мельчайшей подробности, а просто смотрел, как обычно смотрят на плывущие по небу облака или на заходящее солнце. Кажется, посмотри чуть дольше и в душе что-то колыхнётся.  – Ты всегда такой… - Илья быстро замолкает, не договорив, и переводит взгляд куда-то в сторону, к стене, будто там можно было найти более подходящие слова. – Какой? - спокойно спрашивает Пётр, тем самым подстёгивая блондина говорить дальше. Илья же в свою очередь вновь качает головой, дистанцируясь от собственных мыслей. Гуменник не возникает по-поводу затягивающейся паузы, отвлекаясь на жестяную банку с энергетиком, которая легла в ладонь небольшим грузом. Он перекладывал её из одной руки в другую, плавными движениями, которые создавали хоть какую-то заполненность в момент тишины. Малинин наблюдал за незатейливыми движениями, склонив голову, почти украдкой, в то же время обдумывая: какой же в действительности был Пётр.  – Удобный. - с излишней простотой промолвил Илья, ощущая доносящееся потрескивание от куда-то извне. Движение банки остановилось, находясь в секунде от падения. – Это сейчас комплимент был или претензия? - зелёные глаза блеснули, в момент тихой усмешки. И снова на Илью смотрели этим всезнающим взглядом, граничащим с весельем. Малинин этого упорно не понимал. Но для этого он уже мог найти оправдание: русские.  Пусть он и сам по-крови был обладателем славянской культуры, однако повадки совершенно разнились с теми, кто вырос в суровой России.  – Сам реши. - бросил наконец фигурист, глядя в упор на брюнета, будто ожидая, что чужое спокойствие наконец треснет и рухнет, если не с грохотом, то хотя бы подобно пёрышку. Пётр же выдерживает этот пронзительный взгляд леденящих — не отводит, как если бы это значило проиграть. Ощущение было таким, будто сейчас повисли весы с двумя чашами, на коих было две крайности, и по злому року судьбы, именно Пете предстояло решать, в чью пользу будет перевес.  Который раз он сталкивается с тем, что ему кричат: определись, выбирай.. Ох уж эта жизнь, где сплошь только развилки и варианты ответа, где невозможно переиграть на другую концовку. Под кончиками пальцев проминалась банка, стоило надавить чуть сильнее и тут же разглаживалась, когда руки расслаблялись. – Я просто делаю свою работу. - с пущей серьёзностью ответил Гуменник, практически телом ощущая, как эти ледяные глаза, прожигали в нём дыру. Он старался не показывать того, как ему было неловко, и надеялся, что получается, более чем сносно.  – Врёшь. - слишком уверенно отвечает Илья, хотя на самом деле ни во что подобное он не думал верить. Петя же ощущает, как внутри всё опрокидывается от одного простого слова и он невольно поджимает губы. На мгновение кажется, что он задыхается в собственном удивлении, но моргнув несколько раз, он продолжает с нарочитым спокойствием. – Почему? - вот уж чего-чего, но такого обвинения он точно не мог ожидать. Его взгляд блуждает по чужому лицу, пытаясь понять, что сейчас творится внутри у белокурого американца, который кажется слишком спокойным. Тот в свою очередь просто пожимает плечами, пусть движение и выходит резче, чем он того хотел. – Потому что ты слишком… вовлечён. Для человека, который “просто делает работу”.  Илья это говорит с такой уверенностью в голосе, что на секунду даже не по себе становится. А главное — чего он этим добивался?  Петру хотелось просто нервно засмеяться, да  спрятаться в ладонях.  Уже второй человек за день говорит ему одну и ту же мысль, только лишь разными словами. Но если Владу можно было это простить, ведь они с Петей как-никак, а друзья детства, то вот Малинин с переодически проседающей эмпатией данным утверждением выбивал землю из под ног.  Не найдясь с ответом, Гуменник позволяет повиснуть паузе, в момент которой выходило лишь разомкнуть губы и сомкнуть их обратно. Пётр отворачивается первым. Его пальцы бессознательно сжимаются, от чего звук жестяной банки раздаётся слишком отчётливо в палате. Илья в этот момент будто что-то для себя понимает — как если бы он готовился к этому мгновению изначально. Эта проницательность вынуждает поёжится на своём месте, а пальцы — отстукивать бесцельный ритм.    – Может быть.. - единственное, что может промолвить брюнет, глядя куда-то вниз, ощущая себя загнанным в угол. И будто оправдываясь перед самим собой он говорит: – Но это же не запрещено. Он просто оправдывает себя и он это понимает. К сожалению.  Петя снова откидывается назад, слыша, как скрипит спинка стула, когда он устраивается удобнее, и закрывает глаза на секунду. Малинин же сводит брови к переносице, и вопросительно смотрит на парня, будто чужое размеренное дыхание может объяснить хоть что-то. Он мог принять этот ответ и смолкнуть, как делал много раз, но что-то внутри не успокаивается, вынуждая вновь и вновь баламутить только успокоившуюся воду.     – Значит, ты просто… такой?  – Какой? - не выдержав, Петя возвращает внимание к чужому лицу, которое теперь упорно отказывалось посмотреть в ответ. Ну и что это? Сделал вброс, а теперь позволит этому просто повиснуть в воздухе? Гуменник не может и сам не почувствовать досаду от понимания, что слишком уж много значения он придаёт чужим словам. И ведь даже не факт, что в них есть хоть какой-то смысл. Быть может они были сказаны без причины, а сердце подскочило уже к горлу, будто это было нечто важное. Но чем оно было по-настоящему, так это утомляющим.  – Не решил, как назвать. - глухо ответил Илья, сгорбив спину, и уткнувшись взглядом в пол.  – Скажи, как надумаешь. - фыркнул в ответ Петя, выдыхая, как если бы с плеч сбросили значимый груз. А вслед за тем послышался резкий щелчок — измученная банка наконец была открыта. Петя дёрнул кольцо сильнее, чем нужно, и металл коротко хрустнул под пальцами. Сразу же вырвался тихий шипящий звук, а в воздухе появился сладковатый запах газировки. Поднеся банку ко рту, он сделал небольшой глоток, ощущая, как холод приятно прошёлся по пересохшему горлу, оставляя на языке сладковатый привкус.  На мгновение это даже помогло отвлечься.  А вот Илье отвлекаться было не на что. Он бездумно водил ногтями по тыльной стороне ладоней, чтобы просто ощутить лёгкий ток, проходящий по коже. Ему придётся рано или поздно встать, а затем и выйти из этой палаты — хочется ему или нет. Напоминало это прыжок в неизвестность, одна темнота которой холодила душу. Сознание уже рисовало все возможные исходы, когда парень одёрнул себя и заставил прекратить, переводя дыхание.   – Куда пойдём?  – М? - не сразу поняв вопроса, Пётр вопросительно бросил взгляд к Малинину, когда его вдруг осенило. – А, сразу на дистанцию ходить не будем, пока просто до двери. Дальше посмотрим.  Илья чуть запоздало кивнул, принимая информацию к сведению и переваривая её. Невольно он повернулся в сторону двери, и нахмурился так, словно она лично его чем-то оскорбила. Он сделал ещё один медленный вдох, словно лёгким было постоянно мало, сколько бы он не наполнял их воздухом. Сердце в тревоге участилось, отдаваясь гулким треском в барабанных перепонках — будто он не пройти пару метров хотел, а выйти на олимпийский лёд.  Лёд.. и снова он об этом. Илья не мог, понять, что больше хочется — смеяться или плакать, когда он снова вспоминал про лёд. Про жёсткий и жестокий, но по своему прекрасный и горячий. Дарящий синяки и травмы, а вместе с тем и самую великую радость. Этот лёд в его жизни дольше чем, кто либо из его друзей и тех, с кем он пытался выстроить отношения. Очень сложно выбирать чувства в тот момент, когда идёшь на мировые рекорды, на то, чтобы быть признанным. Для этого надо умирать на льду, чтобы воскресать с золотом на груди.  На льду чувствам места нет. Хотя с Ильёй бы многие поспорили, напоминая про прекрасных парников и даже одиночников, у которых что-то сложилось. Сумасшедшим могут считать его, но он называл это рациональностью. Ни сердцу, ни чувствам на льду места нет. Откатай — потом пусть бьётся.  В глазах защипало с той горечью, после которой приходилось закрывать глаза. Он снова думает про лёд. Никогда бы не подумал, что будет вспоминать о нём с такой тоской. Губы едва заметно дрогнули в момент, когда он шумно втянул воздух. Как он вообще к этому пришёл..? Хотелось ударить себя по лицу — это просто попытка пройтись, а не что-то грандиозное. Хотя, даже это воспринималось неосознанно, как нечто значимое, ведь по сути, оно таковым и было. Тишина казалось правильной сейчас. Не неловкой — просто понимающей и дающей пространство каждому из них, как хороший друг, которому можно довериться.  – Ладно.. - спустя несколько долгих минут, прервал тишину Гуменник, медленно покачивая банкой в руках, слушая тихий плеск жидкости внутри.. – ..пойду что-ли костыли найду. Ты пока готовься.  Илья моргнул один раз, затем другой. Невольно выпрямился в тот момент, когда парень поднялся и внутренне замер. Это казалось всё странным анекдотом. Причём, нисколько не смешным. Этот парень.. действительно решил пойти на уступки перед ним? Это обескураживало и заставляло внутри снова и снова появляться знакам вопроса. Абсурднее всего было осознавать, что что бы Пётр не делал — по его или по прихотям Ильи, это никогда не воспринималось, как врачебное предписание и железные узы, застёгнутые на руках и ногах. Это ощущалось, как простой договор двух людей, которые пытались сосуществовать вместе. Его всего аж передёрнуло всем телом.  Возможно от неопределённости к данному отношению. Возможно от внутренней преграды, что не позволяла довериться чужому человеку, носящему ярлык «знакомый». Или дело было в том, что слишком сильно ему хотелось поверить в правдивость такого отношения.  Ну не может быть всё так гладко. Убеждал себя Илья, глядя в закрывшуюся за Петей дверь. Каким бы спокойным и располагающим не был человек — он с малой долей вероятности мог не воспринимать всё это, как бремя.  Он шумно выдохнул через нос и откинул голову назад. Даже если Пётр делал вид, что всё нормально и продолжал улыбаться. Даже если продолжал таскаться сюда снова и снова. Люди устают. Особенно от чужих проблем. Особенно от таких людей, как Илья. Эта мысль появилась почти автоматически, прокручиваясь заевшей пластинкой, которая упорно не давала себе сдвинуться куда-то дальше. Взгляд сам зацепился за оставленную на подоконнике еду — почти не тронутую.  Дурак, даже не поел.  В груди затрещало что-то похожее на беспокойство и в некой степени даже неловкость. Малинин тут же опустил взгляд на собственные руки. Пальцы слегка подрагивали — едва заметно, но достаточно, чтобы раздражение снова кольнуло под рёбрами. Потому что давление он понимал. К нему можно было огрызнуться, можно было закрыться или отнестись, как к команде для выполнения. Можно было возненавидеть человека в ответ. А вот эта спокойная терпеливость... Он сжал ладони в кулаки, будто этим мог остановить дрожь, и в попытке принять удобную позу, подогнул левую ногу. Движение вышло слишком резким, от чего мышцы тут же прострелило тупой болью — настолько неожиданной, что Илья тихо шикнул сквозь зубы и замер, согнувшись. Да уж. Отличная демонстрация самостоятельности. Чем больше проходило времени, тем больше приходило понимание, что Пётр, судя по всему, действительно отправился искать костыли, а не просто вышел перевести дух подальше от него. От этой мысли стало почему-то только хуже.  Под рёбрами затрещало.  – Ладно, это было проще чем я думал. - заставил дёрнуться своим голосом Пётр, появляясь в проёме с костылями в одной руке. Волосы, собранные в хвост, слегка растрепались, будто он успел пробежать марафон. Хотя Илья уже привык к этому внешнему виду. – Правда они выглядят так, словно пережили девяностые, но выбора у нас нет. Останавливаясь на полпути, Гуменник повернул костыли, критически окидывая их своим взглядом, всё же с удручённым видом подмечая: – Хотя.. не удивлюсь, если на них как раз распад союза и прошли.  Парень коротко усмехнулся себе под нос, никак не реагируя на взгляд исподлобья, брошенный на него Ильёй. Что-то было в этой растрёпанности знакомое самому Малинину — когда так занят чем-то, что не замечаешь своего внешнего вида.    – Поел бы сначала. - не громко протянул блондин, вглядываясь в чужие выразительные черты лица. Петя был не просто стройным, а даже худым — ещё немного и его бы сдуло ветром. Не успев спрятать свои глаза, он встретился с зелёными очами. На секунду на него уставились с вопросом, но уже далее — с лёгкой хитринкой. – Будешь следить? - стушевавшийся Малинин поспешил демонстративно отвернуться к окну, из которого практически било солнце по глазам. Но Илья был слишком упрям и ему слишком не нравилось ощущение горящих щёк, что едва ли не покалывали. А Пете было по не смешному приятно, так что он ощутил, как слова американца плотно осели в груди, смешиваясь с биением сердца.  – Ты носки хотя бы надень перед тем, как геройствовать. - прочищая горло, брюнет оставил костыли рядом с кушеткой Ильи, звуча настолько буднично, что становилось даже как-то странно. Будто они сто лет знакомы и вовсе не в больнице, а в чьей-то квартире сидят, рассуждая о жизни. – Полы хоть моют, но на босую ногу, вряд ли будет комфортно.  Илья мельком бросил взгляд на свою ногу, припоминая уже подобный разговор раньше.  – Ты сейчас серьёзно решил читать мне лекцию? - сухо бросил он, всё ещё не поворачивая головы, при этом слушая размеренные шаги поблизости. – Нет. Лекция была бы длиннее. - спокойно ответил Пётр, вновь подхватывая свой перекус в руки и с шелестом упаковки всё же сделал несколько укусов. – Это пока просто дружеское напоминание. – Мы вроде не друзья. Фраза сорвалась быстрее, чем Илья успел её остановить и колко осела между ними. В комнате стало тихо всего на несколько секунд, которых хватило, чтобы спортсмен внутренне напрягся. Прожевав, Петя коротко хмыкнул, а уголок губ невольно дёрнулся.  – Не бухти, как дед, а то начну тебе угрожать.  – И чем же? - пропуская мимо ушей замечание о своей понурости, фыркнул блондин. Гуменник наконец обернулся и в глазах его сверкнуло что-то подозрительно весёлое. Вряд ли так сказалась на нём долгожданная пища, хотя ожидать можно было чего угодно. – Например тем, что я сам тебе эти носки надену. - бросил он как бы невзначай, но при этом умудрился сохранить полный серьёзности вид, выдаваемый одними глазами. Илья застыл, цепляясь пальцами за край кушетки. Потом нарочито медленно, прищурился, словно смотрел на своего заклятого врага. – Только попробуй. - что-то в подсознании неуверенно напоминало о том, что у них всё ещё есть договор, который Петя нарушать не торопился. По-крайней мере Илья надеялся на это, и цеплялся за представленную ему иллюзию безопасности. Гуменник же увидев столь посерьёзневшее лицо, не смог сдержаться и расплылся в совершенно бессовестной улыбке. Этот нахохлившийся воробей никак не вселял в него ужас, и он даже не потрудился сделать вид, что на него этот взгляд подействовал. Спустя несколько секунд молчаливых переглядываний, где каждый пытался оказаться прав, Малинин шумно выдохнул через нос и наконец потянулся за несчастными носками, будто признавая поражение в каком-то особенно идиотском споре. Конечно же он не удержался от того, чтобы закатить глаза, натягивая носок непроизвольно получившимся резким движением. Мышцы в ноге при этом неприятно дёрнуло, и он едва заметно поморщился. Совсем чуть-чуть. Так, что показалось, что лицо просто свело на мгновение. Но Пётр, конечно же, заметил. Улыбка его тут же стала померкла, а в груди растеклось странное беспокойство. – Сильно? – Нет. - даже слишком быстрый поступил ответ. Илья опёр пятку о край кровати, позволяя остальной части стопы зависнуть в воздухе. Одна из рук при этом обхватила ногу, принимаясь медленно водить по ней большим пальцем круговыми движениями, будто по памяти разминая её. Гуменник несколько секунд молча смотрел на него, будто прикидывал, стоит ли оспаривать чужое мнение. Потом всё-таки выложил всё из рук и подошёл ближе, вставая прямо перед Ильёй. – Дай посмотрю. – Не надо. – Илья. - имя из его уст прозвучало без привычной лёгкости. Почти строго, как когда взрослый пытается добиться внимания ребёнка. И он добился. Голубые глаза взметнулись к нему, глядя так прожигающе, что на мгновение стало неловко за свою упёртость. В этом взгляде будто большими буквами выводились слова-напоминания: «не трогаешь. Помнишь?» Взгляд Пети на секунду потупился, ощущая внутреннюю борьбу о лучшем принятом решении, которое может быть на данный момент. Наконец подняв руки в знак капитуляции, скорее для Ильи, чем для себя, он заговорил уже тише.  – Если станет больно — не терпи, а сразу дай знать.  Хватка на собственной ноге стала чуть менее ощутимой. Конечно же было сомнительным думать, что Малинин действительно скажет о том, как себя чувствует, но надежда погибала последней. Он неопределённо качнул головой, не соглашаясь на прямую, но и не высказывая ничего против. Медленным движением он разогнул ногу, практически опуская её на пол. Сквозь ткань носка он не казался таким ледяным, как раньше. Он уже чувствовал его твёрдость ранее и не раз, однако сейчас это ощущалось совсем иначе. Так, будто в любой момент дыхание перехватит. – So… мне прям вставать? - глупый вопрос, на который тем не менее Пётр отреагировал предельно серьёзно, мягко обхватывая костыли и беря каждую из них по отдельности в руки. – С опорой на костыли — да. - уточнил Петя, подвинув один из костылей ближе, тут же добавляя более серьёзно. – Но с условием: правая нога остаётся полностью разгруженной. Без касания пола. Он сделал акцент голосом и даже слегка наклонился вперёд, будто хотел убедиться, что Илья точно его услышит: – Вообще. Даже “на секунду проверить” — нельзя. – За кого ты меня принимаешь? - Илья выглядел так, будто это его оскорбило, до глубины души. Брови комично взметнулись ко лбу  – Не знаю. - легко пожал плечами брюнет и склонил голову к плечу. – Наверное за очень самостоятельного молодого человека, который любит делать по-своему.  Малинин прикусил щёку изнутри, ощущая, как слизистая ткань под зубами начала отдавать металлическим привкусом. Сердце с каждым ударом билось всё быстрее, подобно моменту, когда срываешься на бег, боясь обернуться. Будто там мог материализоваться кошмар наяву, не желающий отставать. А ты бежишь до жжения в лёгких, до судорожного кашля, до темноты перед глазами. Илья бежать не мог. Мог только принять поражение без всякой борьбы, позволяя скользкому чувству обволакивать внутренности, отдаваясь сладостью в суставах.     – А если не получится? - совсем тихо, почти боязливо, обронил Илья, вжимая голову в плечи. Сейчас не было дело до того, как на него смотрит Пётр и что думает о нём — будет сожалеть о несобранности потом.  – Тогда ты будешь тем, кто попробовал, а не тем, кто испугался заранее.  Илья не принял костыли, но и оттолкнуть не попытался, выбирая полное бездействие. Грудь вздымалась ровно, на грани от того, чтобы начать безвольно ускорять своё движение.  – Если я упаду.. - он не договорил, позволяя несуществующей угрозе повиснуть между ними. Будто заранее перекладывал всю ответственность за возможное поражение на Петра. Он понимал, как это глупо, ведь ошибку в прокате допускаешь ты, а не тренер. Но бившееся в ушах сердце не давало начать мыслить здраво. В голове вспышками мелькали слишком знакомые ощущения, заполняющие всё пространство вокруг него, окутывая грязной дымкой и холодом на кончиках пальцев. – Илья, ты не упадёшь. - плавным движением Петя опустился перед ним на корточки, ловя льдинки в чужих глазах. Руки он сцепил в замок и смотрел при этом так, будто от этого зависело слишком многое. Это не было простым сочувствием. В изумрудных глазах билось нечто более глубокое и тёплое. Сгущающиеся тени будто даже отступили в стороны в тот момент, когда единственное на чём сконцентрировал свой взгляд Илья. – А если потеряешь равновесие, то я тебе помогу. Я не позволю тебе упасть, но что самое главное — не позволишь себе упасть ты.  Показалось, что даже взгляд стал чётче — более ясным. Он просто смотрел на это лицо с мягким загаром, украшенное несколькими родинками. Тени мягко обрамляли его лицо, перемешиваясь с попадающими лучами солнца, застревающих в его волосах, цвета тёмного шоколада. Рваный вздох вырвался из груди Ильи в тот момент, когда он обессилено прикрыл глаза, чувствуя, как внутри что-то болезненно сжимается. Потому что хуже страха падения была только одна вещь. Поверить. – Ладно. - вновь взглянув на Петю из под опустившихся бровей, парень позволил рукам потянуться к костылям, принимая их одеревенелыми пальцами. Рукоятка оказалась чуть шершавой от времени — пластик местами стёрся, а мягкая накладка под ладонью едва заметно продавилась под весом руки. – Только… не смотри так. – Как? - он будто взаправду не понимал, что не так. От того было сложнее вытащить правду из собственной глотки. – Как будто у меня получится. – Почему «как будто»? - негромко вопросил он, позволяя мягкой теплоте в голосе просочиться в каждое произнесённое слово. В том числе и в аккуратную улыбку, коснувшуюся его лица. Люди способны бороться до тех пор, пока в них есть капля веры. Без веры же человек погибает. Но у всего есть исключения. Когда внутри человека уже не хватает веры даже на самого себя, то рядом может возникнуть тот, чьей веры будет более чем достаточно на них обоих.  – Готов? - зелёные глаза бегали по бледному лицу, в попытках понять, как трактовать сложную отстранённость, граничащую с отчаянием под коркой инея. Подмышечная опора ткнулась в бок слишком жёстко и неудобно, заставляя Илью поморщиться. Холодный металл неприятно упирался в тело даже через ткань одежды, а сами костыли ощущались чужими и какими-то неправильными в руках — слишком громоздкими, слишком ненадёжными. – Нет. - пальцы сжались сильнее от того, на сколько искренним оказался этот ответ. От того, как голос случайно дрогнул, а глаза испуганно уставились на пол, будто там были зыбучие пески.  Не смотря на собственное чувство бессилия, Гуменник не мог прогнать колющее чувство в районе груди, что пробуждалось само собой. Винить Малинина ни в чём не хотелось. – Это нормально. - пытаясь заверить одновременно их обоих, наконец произнёс Петя, ощущая как уголки губ опустились. А Илья это ненавидел. Ненавидел зависеть от чужих рук. От чужого терпения. От необходимости спрашивать разрешение даже у собственного тела. Пальцы на ноге нервно дрогнули, одновременно с тем, как он опустил голову, глубоко вдыхая и выдыхая. Под стопой будто разрастались трещины, разверзнув ледяную твердыню с громким треском, оглушающим на несколько секунд. Качнул ногой, переводя вес к полупальцам — и снова треск. Он точно провалиться. Точно рухнет безвольным грузом. Точно.. Голубые глаза распахнулись, упираясь тут же в чужие руки, сцепленные в замок. С каждым вдохом, он чётче осознавал, где он. Он в палате. Упирается в пол. Точно… Вдох показался громким, а выдох — оглушительным.  – Ладно, давай.  Возможно, с излишней силой уперевшись ладонями в рукоятки, он попытался приподняться, тут же ощутив, как мышцы рук  резко напряглись. Треск раздался такой, будто встань он окончательно — лёд сломается под ним и он упадёт. Илья прикусил нижнюю губу и нахмурился, заставляя продолжать. Плечи дрогнули от нагрузки, а левая нога инстинктивно попыталась принять больше веса. Правая же отозвалась тупой пульсацией ещё до того, как он полностью поднялся. На этот раз он чувствовал буквально каждую мышцу: как дрожат руки от напряжения, как натягивается спина, как левая нога начинает быстро уставать, принимая на себя почти весь вес тела. Костыли чуть скользнули по полу, заставив сердце пропустить удар. – Так, не спеши. - сразу отозвался Пётр, подскакивая на ноги. Голос прозвучал совсем рядом, прорываясь сквозь ломающейся лёд. Одна его рука уже зависла возле локтя Ильи — не хватая, не удерживая насильно, замирая в нескольких сантиметрах. Не прикасаясь.  Илья запоздало кивнул чужим словам, и наконец полностью выпрямился, ощущая, как мир качнулся. Этого хватало, чтобы Но желудок неприятно сжался, начиная поглощать парня изнутри. Тело будто забыло, как вообще нужно стоять. Малинин резко втянул воздух, ощущая, как дрожь проходит от рук к плечам и дальше по позвоночнику. Левую ногу начало тянуть почти мгновенно, а правая пульсировала тяжёлой тупой болью даже без опоры. Он стоял. Стоял впервые почти за две недели. Какие к чёрту коньки? Какой лёд?  Но он стоял.. Илья уставился на собственные ноги, будто видел их впервые и чувствовал, как в глазах начинало жечь. Он чувствовал свой вес.. ощущал болезненное напряжение мышц в тот момент, когда попытался переставить ногу, опираясь на костыли, для передвижения. Весь мир будто сжался до одной точки — от той самой, с которой он не мог свести взгляд.  – Хорошо, сейчас до двери. - Петя всё ещё находился рядом — даже слишком близко, но внимательно следя за каждым его движением. Между бровей залегла знакомая складка сосредоточенности, будто он сам сейчас удерживал это равновесие вместе с Ильёй. – Просто привыкай к весу и не делай резких движений, хорошо? Но всё, что слышал Илья — его собственное дыхание и гулко стучащие сердце в момент, когда он наконец поднял взгляд к двери. Расстояние до неё было смехотворно маленьким — пара метров, не больше. Обычно он преодолел бы их машинально, даже не заметив. Но сейчас этот короткий путь растягивался в голове почти до бесконечности. В горле пересохло, когда он осторожно переставил костыли вперёд. Резиновые наконечники тихо скрипнули по полу, цепляясь за гладкую поверхность, а движение вышло неловким и слишком медленным. Затем последовал и перенос веса. Первые шаги давались тяжело, с треском, даже не столько физически, сколько морально. Тело качнулось вперёд, и сердце мгновенно сорвалось куда-то в горло. Это было до странного похоже на первые тренировки в детстве, когда впервые выходишь на лёд и тело совершенно не понимает, чего от него хотят. Когда коньки разъезжаются, колени дрожат, а страх упасть сидит где-то под рёбрами острым комком. Но ты всё равно отталкиваешься. Падаешь. Поднимаешься снова. Потому что однажды внезапно ловишь этот момент — короткий, почти электрический, когда у тебя начинает получаться. Сейчас было почти так же. Только вместо льда — больничный пол. Вместо тренерского окрика — тихий, чуть хриплый голос Пети рядом. И вместо азарта — упрямое, почти злое желание доказать собственному телу, что оно всё ещё его слушается.  Вновь переводит вес в руки, ощущая, как они напрягаются и переставляет ногу, даже не сгибая голеностоп. У Петра сердце от чего-то сжимается, будто это его ребёнок или младший брат сейчас делает первые шаги, а не фигурист с медалями, занимающими половину комнаты. Он старался не теряться в собственных чувствах и возникающих мыслях, оставляя в палате только наблюдающего волонтёра с зависшей в воздухе рукой. Илья делал шаг, и Пётр вместе с ним отступал к двери — медленно, не торопясь. Да и куда им торопиться в эту секунду? Его назначенное время истечёт, и он, как в сказке о Золушке, превратится снова в обычного парня, который будет должен вернуться к себе домой. А пока он шагает вместе с Ильёй, и к моменту, когда он достигает двери, что-то в этих голубых глазах мелькает, похожее на выбитую искру, и с этими чертятами, пляшущими в глубоких водах.  – Хочешь выйти? - всё же встревает в эту беззвучную войну между фигуристом и дверью. Его ладонь ложиться на дверную ручку и плавно нажимая на неё, приоткрывает. Блондин излишне резко поворачивает голову, впиваясь взглядом в Петра, едва раскрывая рот для ответа. Немного погодя он отвёл взгляд в сторону двери. Там, в узкой щели между косяком и стеной, виднелся кусок коридора – стерильно белый, с редкими тенями проходящих мимо людей. Он задержался на этом кусочке дольше, чем было нужно, продолжая молча взвешивая все варианты, чтобы в конце концов силой из себя вытащить: – Ага.. Этот огонёк был похож на спичку, догоревшую до самых пальцев, которую Петя продолжал упорно держать. Сейчас нельзя было допустить того, чтобы он затух и сделать как можно больше — даже если это означало прожечь себе руки. И судя по-всему он был к этому ужасающе близко.  – Пойдём по коридору? - толкая плечом дверь, он позволил ей раскрыться, впуская свет холодных ламп внутрь, невольно щурясь. Илья случайно повторяет вслед за ним, некоторое время просто глядя на порог, как на что-то немыслимое. Да, его уже выводили, но это было не так. Не по его желанию. Не на его ногах. Руки тронула лёгкая дрожь, а всякая краска отлила от его лица окончательно. Наконец, выдыхая, Малинин всё же решается на то, чтобы сделать шаг, ощущая, как ранее приглушённые звуки, теперь окутывали его со всех сторон. Затем второй, пока наконец он не оказался в коридоре, озираясь по сторонам, припоминая эти стены.  Странное чувство кольнуло под рёбрами. Будто он слишком надолго выпал из собственной жизни, которая всё это время продолжалась. – Можем пройтись до окна. - зелёные глаза смотрели с определённой толикой внимательности. А Илья уже глазами искал это самое окно, под тихий треск внутри, высчитывая расстояние. Это будто было не предложением, а указанием — вызовом, который предстояло принять Малинину. Он первый возобновляет движение, сам того не понимая высовывая кончик языка из-за усердия и сосредоточенности. А тем временем, Петя давит глупую улыбку, при виде этой гримасы и наконец расслабленно сложил руки в замок, когда удостоверился, что парень держится вполне себе уверенно. – Можно даже героически дойти до автомата с кофе и разочароваться в жизни окончательно. - его уголок губ невольно дёрнулся, а Илья фыркнул, уже более явно, чем ранее.  – Ты сейчас серьёзно продаёшь мне кофе из автомата? - он вопросительно выгнул бровь, искоса взглянув на брюнета. – На самом деле он очень на любителя, да и тебе сейчас его нельзя так что придётся искать другую мотивацию.  Мимо них прошли несколько человек, с которыми Петя обменялся лёгкими кивками в качестве приветствия. Илья же, ничего не видя, кроме окна перед собой не видел, приближаясь к долгожданной точке.  – О нет, теперь я чувствую, как желание идти вообще исчезает. - с явным сарказмом протягивает блондин, на мгновение возводя голову к потолку, когда сам по себе начинает замедляться. Пётр не успевает сказать ничего в ответ — только обернуться к замедлившемуся Малинину. Он не подгонял, позволял отдохнуть, если это ему требовалось, но слишком явным стало покачивание чужого тела. Костыли повело в бок, а корпус парня накренился вслед за ними. – Осторожно! - Сердцу этого мгновения хватило, чтобы подскочить к горлу и панически забиться от страха. И не помня ничего, Петя подлетел, чтобы словить чужое тело, но излишняя помощь не понадобилась  — Малинин кажется падать на пол не собирался и смог выпрямится сам. Пробежав судорожным взглядом по Илье с ног до бледного лица, он увидел то, что словно окатило ледяной водой. В голубых глазах плескались волны веселья и какого-то.. удовлетворения. Пётр нервно провёл рукой по волосам — скорее чтобы занять руки, чем для того, чтобы поправить их, при этом глядя широко раскрытыми глазами на спокойно смотрящего в ответ Илью.  – Ты.. ты вообще нормальный? - Голос прозвучал хрипло и резко. Грудь всё ещё тяжело вздымалась, а сердце не спешило успокоится. Страх в глазах был не поддельным — и оттого особенно унизительным сейчас, когда напротив вместо раскаяния виделась едва заметно выгнутая светлая бровь. – Что? Правда готов ловить меня? - Илья дёрнул уголком губ, хмыкнув, будто ничего не произошло. Он с какой-то особенной небрежностью опёрся руками о костыли, расцепляя пальцы на них. и от этой показной лёгкости у Пети внутри неприятно скрутило. Потому что ещё секунду назад он действительно испугался. Он стоял в шоке, не находя слов, даже не открывая рта, а просто смотря на блондина, будто увидел впервые в жизни. Моргнул один раз, за тем второй и обессилено выдохнув отвернул голову, глядя куда-угодно, но не на него.  Илья сначала не понял этой реакции, следя за чужими эмоциями, что именно сейчас ощущались ярчайше. И тут он почувствовал тот самый звук падения, который так хотел услышать.  – Ты что.. - уже куда тише начал Илья, вглядываясь в чужой профиль внимательнее. Насмешка медленно сползала с лица, уступая место чему-то почти растерянному. – ..правда испугался? Гуменник на удивление никак ему не ответил, лишь складывая руки на груди и напряжённо поджимая губы, неопределённо кивнул головой. Скулы дёрнулись, выдавая остатки эмоций, которые он явно пытался спрятать обратно. И от этого простого движения у Ильи внутри вдруг стало как-то слишком тихо. – Я.. - он замялся, едва заметно хмурясь. – ..я не думал, что тебя это заденет. Вернее.. я не ожидал, что это так коснётся тебя. - он нервно попытался усмехнуться, хотя походило это больше на нехватку воздуха. И будто пытаясь оправдаться он продолжил: – Ты же вроде должен быть научен этому всему.  – Может да, а может нет. - Пётр сказал это тихо, но слишком ровно — как будто заранее убрал из голоса всё лишнее. Взгляд его опустился к своей обуви, а пальцы цеплялись за ткань кофты. – Готовым никогда не получится быть ко всему. Ты сам это понимаешь.  Снова треск раздался в ушах. И вдруг до Ильи дошло, как он это воспринял — автоматически, как угрозу, как давление, как лишнюю ответственность. Как то, что за него не могут и не должны переживать. И как, по сути, обесценил всё это. Горло вдруг неприятно стянуло. Он снова наступал на те же грабли.  – Я… – начал он и замолчал. Пётр не помогал. Не подталкивал. Просто ждал, но это ожидание вдруг показалось Илье тяжелее любого упрёка. Илья почувствовал себя почти подростком, которого впервые поймали не на поступке даже — на чём-то гораздо более неловком. На чужих чувствах, с которыми он случайно обошёлся слишком грубо. – Я не это имел в виду, – выдохнул он наконец, чуть тише, опуская взгляд. – То есть… я не хотел сказать, что тебе всё равно. Это просто.. - он нервно повёл плечом, морщась больше от внутреннего дискомфорта, чем от боли в ноге. –..само вырвалось. Будто я для тебя просто груз с которым приходится иметь дело.  Петя наконец позволил себе дёрнуть бровью, внутренне поражаясь чужой открытости. – Но? – Но наверное это не так, раз уж ты такой. - он едва ли не спрашивал, произнося эти слова. Было неловко до краснеющих щёк, но Малинин заставлял себя выдержать это. Сам заварил и сам должен был решить ситуацию.  Пётр хмыкнул, просто кивая.    – Рад, что мы это прояснили. - он неопределённо качнул головой и уже будто собирался снова двинуться дальше по коридору, оставить этот разговор позади — как делают взрослые люди, которые не хотят ковырять что-то слишком личное. Но прежде чем он успел отдалиться, Илья взметнул взгляд к брюнету и качнувшись, подался вперёд. – Нет, подожди, – Голос прозвучал быстрее и громче прежнего, хватаясь пальцами за рукав чужой кофты, тем самым вынуждая того замереть. Спустя бесконечно тянущуюся секунду, Петя медленно обернулся, встречаясь взглядом с голубыми глазами.  – Я не про «прояснили и забыли». - Пётр посмотрел на него внимательнее. Блондин на секунду замялся, явно непривычный к тому, что продолжает разговор, а не закрывает его. Но вместо того, чтобы податься назад, он крепче сжал ткань чужой одежды, переводя дыхание.  – Я понял, что сказал это… неправильно, – медленно произнёс он. Слова давались удивительно трудно. Будто раскладывал смысл каждой буквы не только Петру, но и самому себе. – ..И что тебе, вероятно, было неприятно. Ты ведь ко мне так по-доброму.. конфеты носишь, поговорить стараешься.. помогаешь. На последних словах голос стал совсем тихим. Заметив, что всё ещё держит чужую кофту, он неловко разжал пальцы, прижимая руку к себе и отвёл взгляд куда-то в сторону окна в конце коридора, где по стеклу лениво ползли отблески вечернего света. Гуменник смотрел, не торопясь отвечать. Быть может, если бы то были другие обстоятельства, то всё было бы легче? Пете захотелось усмехнуться. Ну да, как же.  При других обстоятельствах Илья бы даже не прилетел в Россию, продолжая пахать на тренировках и посещать интервью. – Было. - спокойно подтвердил Пётр чуть охрипшим голосом. Илья всего-лишь кивнул, не споря. Может так было бы лучше. Ведь, не будь здесь Ильи, то ничего бы не было. Ни этих разговоров, напоминающих качающуюся из стороны в сторону лодку. Ни уж тем более этих недопониманий. Жил бы себе и дальше Петя, тихо идеализируя чужой образ и не огорчаясь лишний раз в чужой личности. – Я не хотел обесценить. - вновь заговорил Илья, пытаясь заполнить тишину чем-то важным. Чем-то, что могло помочь. – Ни твоё потраченное время, ни тебя.  Он нервно переставил костыль, избегая смотреть прямо.  – Хотя сам устаёшь наверное от этого всего. Я же часть твоей работы, за которую ещё и не платят.. Но Илья был здесь. Такой бестолковый, не идеальный, и со своими тараканами, которых ещё невозможно было вытравить.   Петя терпеливо втянул воздух в грудь, прикрыв глаза на несколько мгновений, чтобы затем вновь узреть лицо спортсмена.  – Просто не решай за меня, что я должен чувствовать по отношению к тебе и не ищи двойного дна. - наконец сказал Пётр. – Так жить будет легче.  Илья кивнул быстро, слишком быстро. Будто ухватился за эти слова раньше, чем успел нормально их обдумать. Пауза повисла снова, но теперь она была другой — не давящей, а неловкой, как после резкого движения, которое не получилось красиво завершить. Где-то в конце коридора хлопнула дверь, а мимо вновь прошли люди, под монотонное гудение ламп. Илья наконец выдохнул, поднимая взгляд к Петру. – Я могу… что-то сделать? Пётр посмотрел на него чуть дольше, чем раньше. – Если я начну тебе объяснять, каким ты должен быть, чтобы мне было с тобой легче… это уже будешь не ты.   Пётр замолчал, словно прислушиваясь к тому, как его слова оседают между ними. – Я не хочу тебя переделывать, – добавил он чуть тише. – И не хочу подстраиваться так, чтобы самому себя потом не узнавать. Илья дёрнул плечом, будто эти слова всё-таки задели его, хотя сам он ещё не понял — чем именно. Потому что звучало это одновременно и правильно, и почему-то тревожно. – А что тогда остаётся? – спросил он нерешительно. – Просто… терпеть друг друга? – Почему сразу терпеть? – Пётр нахмурился, словно фигурист сказал какую-то сущую глупость. – Можно же… понимать. Или хотя бы пытаться. – А если я опять скажу что-то не так? Пётр на секунду задумался, возводя взгляд к потолку. Конечно скажет. И оба это понимали. Но если он действительно приложит сил, то перестанет разрушать любой карточный домик складываемый ими обоими.   – Если мы действительно хотим что-то с этим сделать и не ухудшать твои последние дни до выписки, то можно снова договорится.  – Например? - кажется Илья не совсем понимал о чём речь. – Ты не будешь додумывать за меня, а просто спрашивать напрямую. - Петя тут же добавил с едва заметно поднявшимися бровями. – Я знаю, ты это умеешь. И если тебе кажется, что ты где-то накосячил, то тоже лучше говорить вслух. - не удержавшись, он фыркнул, дёргая уголком губ. – Я не телепат, знаешь ли.  Илья долго смотрел на Петра, впитывая в себя каждое слово. Голова гудела, но он упорно отмахивался от этого чувства, как и от тянущей боли в ноге.  – Тогда ты не убегай больше. - выпалил он прежде чем обдумать дважды. – И.. не надо пытаться быть постоянно добрым ко мне. Честного отношения будет достаточно.  Гуменник же не стал занимать того же количества времени и просто констатировал: – А с чего ты взял, что я не был честным с тобой?  Лицо Ильи стало совершенно неоднозначным. С ним будто говорили на неизвестном ему языке, который интуитивно он понимал, но обозначить правильность этих слов не мог до конца. Просто стоял, хлопая глазами, теряясь от прямоты вопроса. Заметив это, Петя, сжалившись продолжил:  – Можешь не отвечать. - выдержав паузу и убедившись, что его поняли, заговорил. – Просто напоминай себе думать поменьше.  Звучит как-то слишком просто на фоне всего прочего, но с этими словами не спорят.  – И.. ты же не хочешь чтобы я делал из тебя страдальца? - дождавшись утвердительного кивка от Ильи, Пётр облегчённо продолжил: – Тогда и ты не делай страдальца из меня. Мы и без того справляемся с этим по отдельности.  Светлые брови свелись к переносице, передавая ту мыслительную деятельность, которая происходила у него в голове.  – Не понимаю. - подытожил Малинин, прокручивая снова и снова последние слова парня, но с каждым разом, будто теряя смысл всего сказанного. – Значит тебе пока не надо это понимать. - пожал плечами брюнет, убирая руки в карманы и разворачиваясь на пятках, чтобы продолжить движение и указал головой в сторону окна. – Это не ответ! - возмутился Илья, перехватывая костыли поудобнее и возобновляя движение. Он даже чуть накренился вперёд, пытаясь заглянуть в чужое лицо, на что Петя предусмотрительно замедлился. Не дай бог, ещё навернётся тут или повредит себе что.  – Потому что есть вещи, которые нужно понять самому, а не чтобы тебе всё объяснили. - объяснял старший, поглядывая на американца. На лоб упало несколько светлых прядей, которые интуитивно хотелось убрать, но раз Илья никак не возникал, то значит ему было удобно. Рвано вздохнув, Пётр переспросил: – Теперь понял? – Да пошёл ты. - закатил глаза Малинин, будто в обиде отворачиваясь куда-то в сторону. Но продлилось это едва ли более двух секунд, ведь затем он возвратил внимание к Гуменнику, одаривая того упрямым, но вполне дружелюбным взглядом. Показалась даже слабая тень улыбки. Хотя, быть может то была игра света. – Понял. Возле окна стояли пара небольших диванчиков, на которые никто из них от чего-то не обратил внимания, облокачиваясь на подоконник. Илья поёжился на месте, ослабляя хватку и позволяя размять руки, хотя в ту же секунду пожалел об этом, ведь вес на ноге оставался ощутимым. Они ещё некоторое время молчали — каждый оставаясь при своих мыслях. Уже достаточно привычное состояние для них, но при этом всём, очень чуждое. Илья стоял, практически лицом прижавшись к стеклу, глядя на пробивающееся сквозь зеленеющие листья солнце, на запаркованные в дали машины, напоминая сейчас ребёнка. Петя же опёрся бёдрами о подоконник, оставаясь спиной к окну, чуть склоняя голову глядя на фигуриста. По пересохшим губам пробежался кончик языка, а голубые глаза бесцельно плыли по пейзажу, пока внезапно   На оконный отлив не запрыгнул маленький комочек шерсти, заставивший и Илью вздрогнуть. Кот был маленьким — то ли ещё подростком, то ли просто удивительно миниатюрным. Коричневая взъерошенная шерсть топорщилась во все стороны, а солнечный свет мягко цеплялся за неё золотистыми бликами. Парень невольно завис на нём взглядом. – Это Сеня. - оборачиваясь к маленькому гостю, тихо произнёс Гуменник, будто боялся спугнуть не столько кота, сколько сам этот внезапно умиротворённый момент. – Можно сказать — житель этой больницы. Частенько приходит вот так во двор, или под окна. Настроение поднимает. Кот тем временем уселся прямо напротив стекла и лениво моргнул, оборачивая хвост вокруг лап. – Какой милый.. - выдохнул Илья так тихо, словно сказал это скорее себе. Петя скользнул взглядом по его лицу и чуть прищурился, замечая, как стремительно смягчились обычно холодные черты. – Кошатник? - поинтересовался брюнет, когда как Малинин почувствовал себя неловко. – Типо того.. - он едва заметно усмехнулся, или по крайней мере попытался. Он почувствовал, как сердце снова ускорило свой ритм, а к щекам прилило тепло. Рука легла на холодное стекло мягко касаясь твёрдой поверхности. Котёнок за стеклом тут же отреагировал, встав на задние лапки, передними оперевшись об окно, там, где были пальцы Ильи. А он почувствовал, как вот-вот заплачет от эмоций внутри. – У меня есть кошка, её зовут Мисти. Она тоже такая маленькая и чёрненькая. Смотрит своими глазками, а у меня сердце радуется.  Сам не ведая зачем, он начал рассказывать о своих любимицах. В его голосе становилось всё меньше отстранённости и всё больше тепла, почти похожего на домашнее.  – Ещё есть Миу Миу, она беленькая и такая же очаровательная, и абсолютно уверенная, что весь мир существует только ради неё.  Он не заметил того, как выпалил всё это, а когда осознал, сжал губы в тонкую линию. Убрав руку от стекла, он нервно провёл ей по лицу, будто пытаясь убрать теплоту с лица.  – Обычно, когда я нахожусь дома.. Они становятся моей эмоциональной поддержкой. Всегда чувствуют, когда что-то не так и приходят утешить.. - Илья нервно повёл плечом, смущаясь от собственных слов. Его пальцы медленно скользнули по рукоятке костыля, сжимая её чуть сильнее. – ..когда ты принёс мне ту игрушку, я вспомнил про них. Стало так.. грустно. Но..  Он тяжело вздохнул, запрокидывая голову назад. – it's hard to explain.- обессилено пробормотал парень, переводя измученный взгляд на брюнета. Пётр некоторое время молчал, наблюдая за тем, как Илья неосознанно переходит вновь на английский. Кажется, это уже становилось закономерностью, точной трактовкой которой, он не мог похвастаться. Он и сам до сих пор смущался при упоминании этой игрушки, покупка которой была ужасно необоснованной для студента. Но прочистив горло он также тихо поинтересовался: – Тебе стало легче после этого?  Илья вновь опустил голову в привычное положение, отводя взгляд к окну, будто там могло быть что-то, способное помочь.  – I mean.. да? Будто.. like.. мне стало лучше от понимания, что я наконец почувствовал что-то. - немного задумавшись он попытался объяснить. – Тоску по дому, по семье.. «а ещё ты угадал с Беззубиком.» Он мне очень нравится.  Солнце снова выглянуло наружу, мягко коснувшись чужого лица золотистыми полосами света. Они зацепились за светлые волосы, скользнули по линии скул и остановились на слабой улыбке, что появилась на лице Ильи, будто подсвечивая то немногое тёплое, что всё ещё оставалось внутри. Пётр поймал себя на том, что слишком долго смотрит на него. На эту улыбку. На то, как впервые за всё время напряжение хоть немного отпустило чужие плечи. Он медленно отвёл взгляд, будто ему самому стало неловко от того, насколько внимательно он сейчас смотрел. Пальцы машинально скользнули по краю рукава кофты, разглаживая несуществующую складку. – Покажешь как-нибудь? - осторожно поинтересовался он, тут же встречаясь с вопросительным взглядом. – Кошек. - пожал плечами брюнет. – Миу Миу и Мисти. Ты так о них говоришь, будто они твои дети.  На секунду в голубых глазах мелькнуло что-то живое и совершенно незащищённое, но уже через мгновение они были прикрыты, когда Илья тихо фыркнул, откидываясь чуть назад. – Хочешь? - в голосе появилась лёгкая осторожность.  – Если бы я не хотел, то не спрашивал бы сам.  – Может и покажу. - протянул он с напускной задумчивостью, постукивая пальцами по костылю. – Если заслужишь.  Гуменник на это тихо хмыкнул, скрещивая руки на груди. – О, так это мне ещё заслужить нужно?  – Речь о моих детях. Сказано это было с такой серьёзностью, что уголки губ Петра всё же дрогнули в улыбке. Он не смог сдержать ни улыбки, ни качания головой, ощущая, как сам загоняет себя всё глубже в этот ворох необъяснимых чувств.  – И какие у них критерии отбора? - спокойно уточнил он. Илья тут же прищурился, будто вопрос был крайне важным и требовал максимально серьёзного ответа. – Ты не проходишь автоматом, если что. - сразу же объявил Илья, чувствуя некую власть в этом вопросе. – Да брось, животные меня любят.  – Речь о моих детях. - упрямо повторил Илья, чуть склоняясь ближе к Петру, будто это могло придать его словам больше веса. Он смотрел прямо и слишком внимательно, будто действительно ожидал, что брюнет сейчас начнёт доказывать, почему достоин знакомства с его кошками. Пётр несколько секунд смотрел на него молча, а потом всё же качнул головой с тихим смешком. – Какой ответственный родитель.  Илья только фыркнул снова, но теперь уже без попытки скрыть улыбку, возвращая прежнюю дистанцию. На несколько минут они замолкают, но тишину вновь прерывает внезапно активизировавшийся Илья.   – Я тебя понять не могу.. - тихо произнёс Илья, чуть щурясь, будто пытался разглядеть в Петре что-то, постоянно ускользающее от него. – ..ты продолжаешь быть таким даже, когда тебе «пилят мозг».  Гуменник медленно поднял на него взгляд. Несколько секунд он просто смотрел молча, слегка постукивая пальцами по колену, прежде чем спокойно спросить: – Я всё ещё не понимаю, что ты подразумеваешь под «таким».  Илья тут же отвёл глаза в сторону, раздражённо выдыхая через нос. – Ты понял.  – Неа. Ответ прозвучал слишком быстро и слишком невинно, чтобы быть правдой. Но Петя действительно не понимает, что уже вырисовывает воображение Малинина, а Илья тихо фыркает, качая головой. – Таким.. будто тебе не тяжело справляться со всем этим.  Пётр на секунду отвёл взгляд, задумчиво скользнув им по окну, по мелькнувшему коричневому кошачьему хвосту, который исчез где-то за пределами видимости. Потом негромко усмехнулся себе под нос. – А ты бы боролся за то, что с самого начала будет казаться лёгким?  Вопрос повис между ними неожиданно остро. Илья медленно повернул голову обратно, внимательно вглядываясь в чужое лицо, будто пытался понять, насколько серьёзно тот сейчас говорит. – Значит я только по этому тебе интересен? Тишина между ними вытягивается, становится ощутимой. Где-то в коридоре хлопает дверь, доносится приглушённый голос, но здесь в их колпаке, всё будто глохнет. Пётр выдыхает через нос, едва заметно качая головой. – Ты правда хочешь честный ответ? - он чуть склоняет голову, не отводя взгляда. Илья пожимает плечами, но на этот раз без прежней бравады. – А ты умеешь по-другому? - само вырывается у склонившего к плечу голову блондина. У Пети в ответ дёргается уголок губ, когда он опирается ладонями о край подоконника, чуть отодвигаясь, будто интуитивно увеличивает расстояние между ними. – Нет. - коротко отвечает он, ощущая, как сердце подскакивает к горлу. – Не только поэтому. Он проводит рукой по затылку, словно собираясь с мыслями, и на секунду прикрывает глаза. – Ты… сложный. - наконец произносит он, подбирая слово не сразу. – Но не в том смысле, который обычно раздражает. Илья тихо усмехается, опуская взгляд куда-то в пол. – Очень обнадёживающе. – Я серьёзно. – Пётр смотрит прямо, без привычной мягкости. и лёгких интонаций, которыми обычно сглаживал углы. После этого он продолжает чуть более тепло. – С тобой не получается “на автомате”. Ты просто не даёшь. Он чуть кивает в сторону, будто имея в виду всё — разговоры, шутки, эти внезапные вопросы. – И? - не успокаивается Малинин.  – И это… заставляет оставаться внимательным. - он просто пожимает плечами. – Не только к тому, что я делаю, но и к тому, что говорю. Илья какое-то время молчит, разглядывая его лицо, будто примеряя услышанное на себя. – То есть я тебя напрягаю. – Иногда. – спокойно соглашается Пётр. Илья тихо усмехается, проводя языком по пересохшим губам. Но в этом смешке больше облегчения, чем веселья. Вместо этого Гуменник замечает, как фигурист устал стоять на одном месте, а потому отходит от окна к ближайшему диванчику и садиться у дальнего края, как бы ненавязчиво предлагая Малинину сделать то же самое. – А ты? - вдруг спрашивает он, улавливая переменившееся лицо американца, стоило ему осторожно опустится на диван и уложить, не без подсказок Петра, костыли.– Тебе зачем это всё? – Что “это”? - чуть морщась переспросил фигурист, только сейчас ощущая в полной мере, как утомительно передвигаться только на одной ноге. – Разговоры. Вопросы. - он чуть наклоняется вперёд, не позволяя другому спрятаться или убежать от заданного вопроса. Хотя кому он врёт. Если бы Илья захотел, то Петя бы ему это позволил. – Ты же мог просто молча выполнять упражнения, не поддерживать разговоры и уж тем более не чувствовать вину за своё поведение. Илья отводит взгляд, проводя рукой по лицу, будто стирая с него что-то лишнее. – Мог. – Но не делаешь. Малинин не спорит и не соглашается, позволяя себе лишь усмехнуться — коротко, почти беззвучно.  – Потому что ты не даёшь. - будто это должно расставить всё по своим местам. Пётр на секунду зависает, словно не ожидая такого ответа. Что он только что услышал?Илья поднимает глаза в ответ — спокойные, внимательные и слишком открытые для человека, который обычно так тщательно всё скрывает. – Не так, будто ты говоришь, что можно, а что нельзя.. - молвит Илья уже тише, словно их кто-то может услышать. А ведь зная слышимость стен — ещё как могут. Но сейчас уже поздно волноваться об этом. – ..с тобой не получается по-другому.  Илья переводит на него взгляд — спокойный, но слишком внимательный. – С тобой… тихо. - наконец произносит Илья. Неопределённо указывая рукой куда-то в пространство. – Не снаружи. В голове. И уже через мгновение он сам морщится от того, насколько странно это звучит вслух. – Забудь. - стушевался Илья, отворачиваясь. Тишина снова возвращается, но теперь уже другая — не неловкая, а плотная, как будто наполненная чем-то недосказанным. Пётр медленно кивает, принимая это, хотя выражение лица остаётся сдержанным. Внутри же снова сердце ускоряется, как от быстрого бега без остановки. – Это.. приятно слышать. - произносит тише чем нужно. Мягче, чем обязательно. Осторожнее, чем полагается. Теплее, чем было заслуженно. Он снова откидывается назад, но теперь уже не отворачивается. Их взгляды на секунду пересекаются — и в этот раз никто не спешит их разрывать. И Илья первым опускает глаза, возвращаясь к делу, хотя делать уже, по сути, нечего. Он просто поправляет рукава, разглаживает складки, выигрывая себе пару лишних секунд. – Расслабься. - почти шёпотом, пытается успокоить Пётр. В этом звуке уже нет прежней дистанции. И, кажется, это оба замечают. Брюнет просто отворачивается, оглядываясь по сторонам, одновременно желая и не хотя того, чтобы сейчас прошёл кто-то из его знакомых. Ему не хотелось сбежать, но наоборот — остаться подольше, даже если потом стало бы хуже. – Хочешь до столовой пройтись или обратно в палату? Илья не торопится двигаться вообще. Он лишь закрывает глаза и откидывается на спинку дивана, кажется имитируя сон. Голова гудит гораздо меньше прежнего, но он уже не знает в чём причина.  – Дай ещё пару минут.  С ним не спорят. Позволяют посидеть в тишине, возможной там, где они есть сейчас.  Потом он всё же нарушает тишину: – Позволишь спросить?  – Вперёд. - уже не сопротивляется Илья, фыркая себе под нос. – Как ты себя чувствуешь? Илья задумчиво проводит языком по внутренней стороне щеки, прислушиваясь к себе так, словно ответ действительно требует усилий. Потом тихо выдыхает: – Мне кажется четыре. Он произносит это почти удивлённо. Будто сам не ожидал, что цифра окажется настолько высокой. Хотя, учитывая все эти эмоциональные гонки, вероятно этого более чем достаточно на сегодняшний день.