Дыши

Следующий день не должен был отличаться ничем, от всех предыдущих. Первое, что услышал Илья ещё до пробуждения — шум дождя. Тяжёлого, затяжного, упрямого. Капли монотонно били по карнизу и стеклу, растекались по подоконнику, шуршали где-то в водостоках снаружи. Этот звук накрывал сознание плотным серым одеялом, убаюкивал, утягивал обратно в вязкую пустоту сна, где не нужно было ни думать, ни двигаться, ни чувствовать собственное тело. Но реальность всё равно медленно и настойчиво просачивалась сквозь остатки дрёмы, заставляя проснуться.  Илья тяжело выдохнул через нос и лениво перевернулся на спину, морщась от того, как неприятно отозвались мышцы. Руки едва заметно ныли — особенно плечи и запястья, будто он несколько часов подряд отрабатывал силовые элементы. Даже ладони ощущались странно чувствительными после рукояток костылей. Нога тянула глухо и раздражающе, но уже не так остро, как раньше. Скорее напоминала о себе постоянным тяжёлым присутствием, от которого невозможно было полностью избавиться. Голову же будто ватой набили, через которую мысли двигались медленно и неохотно.  За окном было серо. Настолько серо, что граница между небом и больничным двором почти стиралась. Мир снаружи выглядел размытым, будто кто-то провёл мокрой кистью по ещё не высохшей акварели. Дождь непрерывно барабанил по крыше, подоконникам и асфальту, в конце концов сливаясь в единый бесконечный шум — ровный, глухой, почти гипнотический. Иногда ветер бросал капли прямо в окно, и тогда стекло коротко вздрагивало от мелких ударов. Илья наконец приоткрыл глаза и несколько секунд просто смотрел в потолок, не двигаясь. Внутри было непривычно тихо. Не излишне радостно или хорошо. Не спокойно. Просто… тише, чем обычно. Без злости на себя, больницу, людей, или на саму Россию, в которой он застрял. Только странная, вязкая пустота и усталость, медленно перекатывающаяся под рёбрами. И почему-то именно эта тишина настораживала сильнее всего. Затем началась уже привычная утренняя рутина. Утренние процедуры, осмотр, разговоры с терапевтом, которые почему-то тоже переставали досаждать.  Она задавала привычные вопросы спокойным, ровным голосом, не забывая делать время от времени пометки в планшете. Спрашивала про сон. Про уровень боли. Про настроение. Про тревожность. А Илья почему-то отвечал. Без особого желания, но и без внутреннего сопротивления. Коротко, но честно. Иногда даже раньше, чем успевал придумать лазейку в ответе. И это тоже казалось странным. По-крайней мере для него.  Он сидел на краю кровати, машинально теребя край рукава толстовки, пока терапевт что-то говорила про прогресс восстановления и необходимость сохранять осторожность с нагрузкой. Повторяла то, что уже скоро сам Илья мог проговаривать наизусть. Слова пролетали мимо сознания обрывками фраз, смешиваясь с шумом дождя за окном. «Хорошая динамика». «Организм адаптируется». «Эмоциональное состояние стабилизируется». Последнее особенно неприятно царапнуло слух, заставляя парня едва заметно поморщиться, опустив взгляд себе на руки. Он не брался оценивать лекарства и какое-либо влияние на организм — просто не понимал, как это сделать. Если усталость или общее моральное состояние поддавалось какому-то оценочному суждению, то всё остальное ощущалось слишком размытым, слишком неуловимым. Иногда в попытках проследить то самое стабилизирование, он чувствовал себя так, будто пытается поймать воздух.  Может, дело действительно было в лечении. Может — во времени, проведённом в покое, а не на тренировках. А может… Парень встряхнул головой. Мысль оборвалась раньше, чем он позволил ей сформироваться до конца. В остальном всё было настолько обыденным, что Малинин был готов вновь затеряться в больничной рутине — вязкой, однообразной, состоящей из таблеток, коротких разговоров, шума тележек в коридоре и бесконечных часов между процедурами. День медленно расползался по швам, растворяясь в сером свете за окном, а сам Илья всё чаще ловил себя на том, что просто существует от одного момента до другого, почти не задумываясь.  И в кои-то веки, это не было чем-то плохим.  Просто иногда он позволял себе попытки наладить связь с внешним миром: сообщениями, новостными лентами, и совсем уж редкими телефонными звонками. Просто чтобы в очередной раз убедиться, что  жизнь вне этих стен продолжала двигаться дальше — всё также шумно и стремительно.  Однако перерыв этот наступил гораздо раньше, чем можно было подумать. Илья вновь открыл новостную ленту, не задумываясь о том, что его может там встретить. А встретило его же лицо. Парень невольно замер, вглядываясь в того, кто казался таким знакомым, но на столько чужим. Светлые волосы были чуть короче, а уголки губ, к которым поднесена золотя медаль, подняты в сияющей улыбке. На секунду сознание будто отказалось воспринимать текст под фотографией целиком. Взгляд выхватывал отдельные слова, складывая их во что-то тяжёлое и неприятное ещё до того, как мозг успел дочитать до конца. Когда ты ждёшь, что на тебя выльют ледяную воду, то она не станет менее холодной. Так и Илья ощутил себя, столкнувшись с очевиднейшими и с ожидаемыми новостями: Илья Малинин официально снят с чемпионата мира.  «подробности пока неизвестны. Ждём комментариев самого спортсмена.» Внутри раздался треск. Не такой, когда выходишь на лёд, а как когда рвётся стежок на одежде. Внезапно, заставляя застыть и прислушаться. Они говорили об этом с отцом уже не раз, да и тайной это для Ильи не было. Это являлось очевидным фактом, что ни на какой чемпионат он не поедет. И он понимал это ещё в тот день, когда впервые не смог нормально встать с кровати. Понимал, когда слушал врачей. Когда смотрел на собственную ногу. Это всё было логично. Правильно. Неизбежно. Но одно дело — жить с этим где-то внутри, вести собственный тихий обратный отсчёт до момента, когда мир заметит твоё отсутствие. И совершенно иное — увидеть официально составленный текст, где чёрным по белому всё обнародовано.  И в этом ведь действительно не было ничего предосудительного. Многие спортсмены пропускали конец сезона, и уходили восстанавливаться, решая сберечь силы для следующих стартов или шоу. Рациональная часть мозга прекрасно это понимала. Но проблема была в другом. Это же Илья Малинин. Парень, которого последние несколько лет привыкли видеть исключительно в сиянии собственного величия. На пьедестале. В заголовках. Под вспышками камер. С золотом на шее и очередным «невозможным» контентом в прокате. Потому что он Бог квадов, которому золото служит украшением на венце, не снимающимся с головы.  И как бы он ни пытался морально подготовить себя к этому моменту, реальность всё равно оказалась тяжелее. Новостям было всего несколько часов, а ощущение складывалось такое, будто интернет ждал этого момента с плохо скрываемым нетерпением. То и дело пестрили громкие заголовки статей, желающие привлечь как можно больше внимания. Его внимание уж точно цеплялось за вызывающие слоганы, каждый из которых был не лучше предыдущего:  «Чемпионат мира без главного фаворита». «Бог квадов решил прервать свой статус чемпиона мира и дать возможность другим сразиться за это звание?» «Что это? Необходимость? Потребность в отдыхе? Или завышенное самомнение?» Илья выключил телефон и нервно отбросил его в сторону, позволяя тому отскочить от матраса и едва ли не упасть на пол. Он медленно опустил руки, чувствуя, как напряжение расползается по плечам и шее. Желудок скрутило знакомым тяжёлым узлом. В палате вдруг стало слишком тихо — даже дождь за окном больше не убаюкивал, а бил, подобно кувалдам по вискам. Взгляд сам собой скользнул к стоящим у стены костылям, которые Пётр не стал забирать. Говорил, что в этом нет необходимости, если Илья будет теперь ими пользоваться. Мысли налетели резко, беспорядочно, будто кто-то разом распахнул двери в слишком тесной комнате. В груди становилось всё тяжелее, и Илья судорожно втянул воздух ещё раз, пытаясь сделать вдох глубже. Не получилось. Лёгкие будто сжимались изнутри, отказываясь раскрываться полностью. Он резко наклонился вперёд, упираясь локтями в колени и проводя ладонью по лицу. Сердце билось слишком быстро. Так, словно пыталось проломить рёбра изнутри.  В пальцах появилась дрожь — мелкая сначала, почти незаметная, а затем сильнее. Она быстро поползла по рукам вверх, отдаваясь в плечах неприятным внутренним холодом. Илья сжал ладони в кулаки, будто это могло помочь удержать себя в руках, но мышцы только сильнее свело напряжением. Он ведь прекрасно знал, как работают медиа. Знал, что громкие заголовки — это часть игры. Что через неделю все переключатся на новые новости, новых спортсменов, новые скандалы. А если они правы? Если это действительно начало конца? Если одна травма уже смогла выбить его из колеи настолько сильно, то что будет дальше? Сколько времени уйдёт на восстановление? Вернётся ли тело к прежним нагрузкам? А если нет? Фигурное катание никогда никого не ждало. Особенно тех, кто хоть раз оступился. Перед глазами на секунду вспыхнули чужие лица. Заголовки. Интервью. Спортсмены, которых ещё недавно называли будущим спорта, а потом так же быстро забывали, стоило им пропасть хотя бы на сезон. Илья резко зажмурился. В ушах начал нарастать неприятный шум, смешиваясь с дождём за окном. Треск внутри становился громче. Он даже не сразу понял, что практически впился ногтями себе в шею. Он даже не понял, в какой момент его руки оказались там. Ладони спустились ниже, к вороту толстовки и сжали до побелевших костяшек, прежде чем резким движением стянуть её и отбросить в сторону.  Илья зажал ладонью рот, резко втягивая воздух через нос, будто пытался заставить себя не развалиться окончательно. Плечи мелко дрожали. Что с ним вообще происходит? Это же просто новости. Просто текст на экране. Он же столько раз сталкивался с давлением. С критикой. С ожиданиями. С тысячами взглядов, направленных прямо на него. Так почему именно сейчас ощущение было такое, будто внутри что-то надломилось? Он провёл руками по лицу, к волосам, жмурясь до цветных пятен перед глазами. Хотелось исчезнуть куда угодно — лишь бы не находиться сейчас здесь, в этой палате, в этом теле, в этом моменте. В этой России, будь она проклята.  Телефон снова завибрировал. Илья дёрнулся от звука почти болезненно, словно его ударили током. Несколько секунд он просто смотрел на экран с ощущением абсолютной опустошённости, прежде чем всё же схватить телефон. Расплывающиеся буквы нехотя складывались в одно конкретное имя, которое ожидаемо хранило в своём чате, уже внушительную стопку сообщений.    Эмбер Ilia? Are you okay? 2:03pm Илья уставился на эти три слова почти с ненавистью. Потому что ответов было слишком много, но ни один не подходил. Эмбер Listen, everyone's going crazy here. Why didn't you tell me you were withdrawing from the CM? Are you planning on dumping Isabeau and me? 2:07pm Эмбер We're worried. Neither your mother nor Ari have commented on this news. 2:10pm Эмбер Is this connected in any way with your trip? 2:27pm Пальцы зависли над клавиатурой, однако мысли расползались слишком медленно и вязко, чтобы собраться в единое предложение, которое объясняло бы всё. Несколько раз он начинал набирать сообщение и столько же раз стирал его. Один раз выключив телефон, наконец Илья набрал: You Don't worry about me. Focus on the championship. 3:31pm Ответное сообщение вспыхнуло на экране почти мгновенно, будто Эмбер всё это время сидела с открытым чатом, ожидая хоть какого-нибудь ответа.  Эмбер Ilia! That's not an answer! 3:34pm Эмбер What's happened? 3:34pm Илья шумно выдохнул через нос, ощущая, как внутри поднимается знакомое раздражение — не на девушку, а на ситуацию. На самого себя. На необходимость сейчас что-то объяснять, когда он едва удерживал собственные мысли в куче. You It was a necessary measure. Just promise you won't tell anyone else about this. 3:40pm Илья почти физически почувствовал ту секунду тишины по ту сторону экрана. Эмбер You're scaring me 3:41pm Эмбер Okay, I promise. 3:41pm Он прикрыл глаза. Грудная клетка всё ещё неприятно сжималась, а под кожей оставалась мерзкая дрожь, словно тело до конца так и не поняло, что опасность уже миновала. Что никакой опасности-то для него в этих стенах и не было. Что она была только внутри него — раздирая душу мучительно медленно. You Let's pretend I'm in a sanatorium to improve my health. 3:43pm Илья успел откинуть голову назад, прикрывая глаза, и только тогда телефон коротко завибрировал снова. Эмбер This is the worst joke you've ever made. 3:45pm Эмбер Ilia, seriously. Are you injured? 3:46pm Пальцы дрогнули на телефоне. Он мог сбежать от ответа — он умел. Но сейчас заставлял себя не нажимать на боковую кнопку выключения. Илья долго смотрел на экран, прежде чем всё же медленно провести большим пальцем по клавиатуре. You Yeah. 3:48pm Короткое сообщение. Это всё на что его хватило, но даже этого оказалось достаточно. Точки набора появились почти сразу, исчезли, снова появились. Будто Эмбер несколько раз начинала писать и стирала написанное. Эмбер How bad? 3:49pm Он шумно выдохнул, когда взгляд сам собой метнулся к костылям у стены. Они многозначительно смотрели на него в ответ, жалостливо поблескивая в опадавшем на них свете. Пальцы двигались тяжелее, а мысли ощущались неподньёмнее обычного.   You Bad enough. 3:51pm Быть может он драматизировал. Он бы не осуждал никого, кто крикнул бы ему в ухо, что эта игра в жертву уже надоедает. Но что делать, когда ты сам не знаешь, как выбраться из проклятого стеклянного лабиринта? Что делать, когда приходится смотреть на миллионы кривых отражений искалеченного человека. Человека. Не бога.  Эмбер Ilia... 3:52pm Эмбер Why are you alone right now? 3:55pm Он сглотнул, чувствуя, как усталость внезапно наваливается всей тяжестью сразу. Но вместо того чтобы зарыться рукой в светлые кудри, он потянулся куда-то в сторону, ощущая мягкий плюшевый материал под пальцами. Спустя несколько мгновений он по-родному прижал игрушку к груди, утыкаясь в неё лбом. You I'm not alone. 3:57pm Сообщение отправилось прежде, чем он успел задуматься. Илья медленно провёл большим пальцем по ребру телефона, опуская взгляд. Сердце всё ещё неприятно подрагивало, когда ко всему прочему перед глазами всплыл вчерашний пробный выход из палаты на своих ногах.  Конечно же по всем законам этой проклятой жизни, он сегодня не пришёл. Конечно же, именно в тот день, когда его выворачивало, не было ни тёплого голоса, ни странных шуток, ни дурацкой безрукавки. Должно быть это и было к лучшему. Что у него сегодня выходной и он не будет обязан строить из себя благодетеля. Уж эту выходку бы понять у него точно не получилось.. И плевать, что послезавтра он должен будет выписаться и никогда больше не возвращаться в эту больницу. Он ждал этого дня. Он был готов. Он был.. Илья медленно прикрыл глаза, сильнее вжимаясь лбом в мягкую ткань игрушки, пока сильные порывы ветра за окном, обрушивали дождевые капли на стекло. Мир за стеклом расплывался пятнами, будто существовал где-то очень далеко от него. Он же сам был вынужден находиться в четырёх стенах, давящих своим присутствием. Захотелось потянутся к окну, да открыть его настежь. Плевать, что всё зальёт водой, а в лицо ударит холодный воздух. Плевать, что дождь застучит по подоконнику с оглушительной громкостью — будто оглушая изнутри. Непреодолимое желание сбежать кричало в нём. Оно не затихало, ни в момент приёма пищи, ни в момент общения с отцом и дедушкой. Отходило на второй план — да. Но не смолкало окончательно, почти физически толкая Илью к виду промозглого двора.

***

– Угадай, что я узнал? - с этих слов всё и началось. Началось в тот самый момент, когда Петя, едва ли не заскочил в палату. Дверь стукнулась о стопор, а сам Гуменник остановился с видом человека, который из последних сил пытается сохранить серьёзность. Улыбка всё равно лезла наружу — пряталась в уголках губ, в слишком живом взгляде, даже в том, как он говорил.  Илья заметил это всё сразу, но решил не придавать какого-либо значения.  После вчерашнего дня внутри всё ещё стояла неприятная тяжесть, будто организм за ночь так и не сумел переварить новости, разговоры и собственный срыв. Настроение волочилось за ним серым шлейфом, а видеть кого-то настолько очевидно довольного сейчас ощущалось почти издевательством. Тело до сих пор ощущалось чужим, а ощущение времени ужасно вязким — ему говорили мол: побочка от антидепрессантов. Говорили мол: это нормально. Но легче от этого ни морально, ни физически, не становилось. – Не хочу думать. - буркнув, парень запрокинул голову к потолку. Весь его вид буквально кричал о том, что сама попытка угадать причину хорошего настроения Петра воспринималась непосильной задачей. Сон в больнице был ужасным — то слишком поверхностным, что не высыпался, то до ужаса тяжёлым.  – Очень зря. - всё никак не унимался Пётр, расхаживая из стороны в сторону, от чего его красная безрукавка ощущалась, как трясущаяся тряпка перед носом у быка. Только вот бык, в лице Ильи, нисколько не норовился стянуть её в порыве ярости. Он лишь бездумно следил взглядом за чужими движениями, походя на уставшего кота, наблюдающего за чем-то шумным и непонятным.  Наконец Гуменник остановился прямо посреди палаты.  – У тебя есть возможность выйти на улицу.  Фраза была брошена в воздух с такой лёгкостью и небрежностью, которая совершенно не была правильной в этой ситуации. Будто речь шла о чём-то совершенно обычном, незначительном. О прогулке до магазина. О погоде. О случайной мелочи. Будто какую-то незначительную вещицу отправили в свободное падение, а Илья отчаянно ринулся ловить её. – Really? - сердце дёрнулось так внезапно, что отдалось гулкой пульсацией во всём теле. Он не заметил, как голос предательски дрогнул. Вид у парня был такой, будто он неделями мечтал об этом, но не получал разрешения. – You're not kidding? – Да, Илья, да. - парень развёл руками, чуть склоняясь к блондину и улыбнулся уголком губ. – Буду вызволять тебя из башни. – Когда? - вопрос вырвался быстрее, чем он успел даже обдумать услышанное и решить, что делать. Очевидная шутка была пропущена мимо ушей, теряясь в ритме учащённого сердцебиения. Треск стоял оглушительный. Корпус сам собой подался вперёд, а руки упёрлись в края постели.  – Как захочешь, так и выйдешь. - едва заметно пожимая плечами, отозвался Гуменник, убирая руки в карманы. Не думал он, что всего за день отсутствия, что-то может так сильно поменяться. – Хоть сейчас. Услышав это, Илья шумно выдохнул и подался вперёд, упираясь ладонями в матрас. Понадобилось несколько добрых секунд, чтобы он вспомнил о существовании обуви, стоявшей всё это время под кроватью. Спортивные кроссовки так и остались не тронутыми за прошедшие две недели, так что один только их вид вызывал тоску. Было чуждо обувать только одну ногу, вновь зашнуровывая её отточенными за много лет движениями. Тело сразу откликнулось тяжёлым напряжением в плечах и тупой тянущей болью в ноге. Не резкой — уже нет. Но достаточно неприятной, чтобы напомнить об осторожности, о которой Илья внезапно позабыл. Ведомый неизвестно какими побуждениями, он обнаружил себя подскочившим на ногу, даже не сразу распознавая гул в левой ноге.  Петя почти рефлекторно шагнул ближе, выставляя руки, чтобы в случае чего схватить и удержать на месте. Но вместо этого, он сжал руки в кулаки и обессилено опустил их вдоль туловища. – Эй эй! Спокойнее, ладно? - в внезапно громко прозвучавшем голосе сразу прорезалась настороженность. Он заставил себя заговорить тише, в момент, когда подхватил костыли и протянул их фигуристу. – Никто не торопит. Аккуратнее, пожалуйста.  – Я не хрустальный. Не сломаюсь. - буркнул Малинин по привычке, отводя взгляд в сторону, но опору принимая.  Петя ничего не сказал на это, делая предусмотрительный шаг назад от ледяного взгляда. Он лишь внимательнее проследил за тем, как Илья устраивает костыли под руками. Как напряжённо дёргается мышца на щеке, когда вес переносится на более здоровую ногу. Как упрямо выпрямляется спина, словно даже сейчас Илья не позволял себе выглядеть слабым. – Какие-то указания? - уже тише и спокойнее спросил блондин, осторожно поглядывая в сторону Гуменника. Петя на секунду отвёл взгляд в сторону окна. Сегодняшняя погода отличалась от вчерашней на столько, на сколько это можно было представить. Солнце заливало двор тёплым светом, цеплялось бликами за мокрый асфальт и лужи, оставшиеся после дождя. Ветер шевелил верхушки деревьев, и откуда-то издалека доносились приглушённые голоса людей. – А, да. Парочка будет, - он возвратил внимание к ожидавшему Илье. – устанешь или почувствуешь дискомфорт в ноге — не терпи. Лучше сядь на скамейку и дай телу отдохнуть.  Илья едва заметно фыркнул, дёргая уголком губ, будто вышеперечисленное казалось ему скукотищей. Петя же такой безалаберный подход не разделял, а потому продолжил с предельной серьёзностью: – Не гони — мы никуда не торопимся, а просто гуляем. И будь добр, не помри в первые пять минут.  – А были претенденты? - с холодящей кожу серьёзностью поинтересовался американец, от чего Пётр едва ли сдержался, чтобы не схватить себя за голову. Последнее, что ему было сейчас нужно — чтобы Илья-прости господи-Малинин, снова попытался опрокинуть себя. На какое-то мгновение Петя невольно задумался о том, можно ли это считать непреднамеренной попыткой навредить себе или же Илья просто хотел проверить его придел.  В этот же момент блондин натягивал толстовку через голову чуть резче, чем стоило. Ткань на секунду зацепилась за волосы, закрывая обзор, и раздражение тут же вспыхнуло короткой искрой. А Петя, не зная куда деться, сложил руки на груди, когда тело в очередной раз непроизвольно дёрнулось, чтобы подстраховать фигуриста. – Нет, и я не хочу, чтобы они появлялись. - он почти не заставлял себя говорить спокойно. Это получалось само собой, при виде не послушных блондинестых волос, что торчали сейчас в разные стороны. Где-то внутри поселилось чувство, что он даже скучал по этому.. подумать только: один день ведь не виделись, а уже такое.  Странно это всё. Странно, когда смотришь в новостную ленту идя на пары, а там обсуждают снятие фигуриста с чемпионата мира. Странно при этом всём осознавать, что ты один из немногих, кто знает эту самую причину. Странно, ведь становится стыдно, будто залез в какую-то сокровенную тайну, которая попала тебе в руки совершенно случайно и ты не заслуживаешь её знать.  Илья недовольно смахивает светлую чёлку с глаз, а Пётр отворачивается, нарочито плавными движениями открывая шкаф. Да замер ещё так, будто что-то кроме одной единственной чёрной куртки там могло быть.  Странно, когда в новостных лентах видишь идеальные фотографии божества, сотканного из самого света, а внутри вместо радости — только беспокойство. И мысль: а он уже всё видел? Конечно видел. Вопрос был глупым. Должно быть он был тем кто и принял это решение. Но было странно: приходить в девятую палату, зная, что здесь ждёт хмурая туча в мешковатой толстовке, прячущей почти прозрачную кожу.  – Накинь хотя бы это. - сняв куртку, он бросил протянул её, едва ли повернув голову, но сохранив мирный тон. – После дождя холодно. Странно было смотреть на того, кого душа называла божеством и перед кем хотелось склониться, пока разум тянулся к нему, как к обычному человеку. – Okay, mom. - Илья закатил глаза, но на этот раз раздражение вышло каким-то вялым, даже не целенаправленным. Прикусив нижнюю губу, он вновь попеременно отпускал костыли, чтобы надеть куртку. Петя действовал вокруг него слишком естественно — будто всё происходящее уже являлось нормой. И от этого становилось одновременно легче и… опаснее. Потому что сам Илья к этому привыкать не хотел. Неспешно они вышли в коридор, уже знакомый, пусть и в разной степени, им двоим. Где-то скрипнула подошва обуви по плитке, а из соседней палаты послышался приглушённый звук телевизора. Илья чуть застопорился — он совершенно забыл о том, что это есть в некоторых комнатах. Он уже был в этих коридорах, так что мог позволить себе покрутить головой, с куда более очевидным интересом. Не цепляться взглядом за пол перед костылём, не считать шаги до очередного поворота, а действительно замечать пространство вокруг.  Всё это: светлые коридорные стены, холодные лампы и снующие люди в больничной одежде, ощущалось уже чем-то знакомым.  Всё было уже почти ненавистным. Едва заметно сведя брови к переносице, а пальцы сильнее сжались на рукоятях. Он даже не заметил, как ускорил шаг настолько, насколько позволяла нога. Будто ему физически было необходимо поскорее вырваться из этого коридора, из этого запаха, из самого ощущения этого пространства. Уже скоро они достигли двери, ведущей во двор. Пётр предусмотрительно притормозил в паре метров от неё, оценивающим взглядом проходя по Малинину, особенно долго уделяя время двум голубым омутам. В глазах теперь не было обжигающего холода, или скачущих чертей — это был совершенно иной взгляд, который ещё не представал перед ним. В голубых глазах застыло стойкое чувство благоговения, припылённое нерешительностью. Начало казаться, что дышать стало тяжелее, чем от всей пройденной дороги.  Они не обменивались какими-то репликами — только мельком посмотрели друг на друга, будто этого могло хватить. И этого оказалось достаточно, чтобы сдвинуться с одной точки, до того, как сомнений станет слишком много. Одним движением, Петя распахнул дверь, отходя чуть в сторону и пропуская тем самым блондина вперёд. Сердце Ильи тяжело ударилось где-то в рёбра, отдаваясь гулом в барабанных перепонках. Пальцы дрогнули на рукоятях костылей, от подкатившего волнения, которое хотелось прогнать куда подальше. Не вовремя.  Оно всегда приходило не вовремя, никогда не спрашивая разрешения. Единственное, что можно было сделать — двигаться, даже с едким чувством, оседающим на плечах. Парень глубоко вдохнул, задерживая воздух в лёгких на несколько долгих секунд, после чего на выдохе сдвинулся с места, переступив через порог.  Всё будто на мгновение смолкло, будто вокруг царил всепоглощающий вакуум. Но с каждой новой секундой мир вокруг обретал больше звуков, доносящихся до ватного сознания. Первое, что он услышал, были птицы, звонко поющие свои песни, прыгая с ветки на ветку. Там и шелест листвы на деревьях, вместе с дальним шумом машин, проезжающими по асфальту. Солнце ударило по глазам слишком сильно, от чего Илья невольно сощурился. свет казался почти агрессивным — ярким, живым, настоящим. Он рефлекторно отвернул голову чуть в сторону, ощущая, как ветер скользит по лицу, то и дело цепляясь за светлые волосы и ворот куртки. Дверь тихо закрылась за его спиной, отрезая от мира, существующего внутри больницы. Боковое зрение зацепилось за яркое красное пятно, находящееся рядом. К собственному стыду от этого становилось спокойнее, что пуще прежнего выбивало землю из под ног. Он судорожно втянул прохладный воздух полной грудью, едва ли не заходясь в кашле. Лёгкие неприятно обожгло холодом, в горле запершило, а в глазах на мгновение выступила влага. Кажется, он действительно отвык от свежего, уличного воздуха, который постепенно возвращал в сознание ясность.  И всё же этот воздух отличался от Америки. Да, как бы это абсурдно не звучало, но объяснению не поддавалось. Это ощущалось, как вода, которая по сути своей вкуса не имеет, но везде разная — какая-то нравится, а какая-то нет. Здесь было что-то похожее, в момент, когда воздух пронизывал всё его тело, а в лёгких оставалась свежесть, смешанная с лёгким ощущением нагретого асфальта. Это не было плохо или хорошо — просто по другому.  Они двинулись вдоль дорожки медленно, подстраиваясь под неровный ритм шагов и глухой стук костылей об асфальт. Этот звук сначала раздражал — казался резким и грубым. Но постепенно остальные шумы начали поглощать его, утягивая в общий ворох. При желании можно было отвлечься от этого гула, от отдалённого треска под рёбрами — этим Илья и был занят. Но стоило взгляду соскользнуть в сторону Пети, мирно шагавшего рядом, как невнятный звук вырвался из груди. – А сам чего без куртки?  – Мне не холодно. - заверительно хмыкнул Петя, но руки всё равно сунул в карманы, чуть сгорбившись от ветра, который свободно гулял между зданиями больничного двора. В какой-то момент Илья поймал себя на том, что снова смотрит по сторонам. Не куда-то в пустоту, скользя без цели, а впитывая всё окружение, подобно ребёнку. Высокие деревья тянулись вдоль дорожки ровным рядом, переплетая ветви где-то наверху так, что солнечный свет пробивался сквозь листву рваными пятнами. Тени лениво покачивались на асфальте от ветра, скользя по обуви, по костылям, по краям скамеек. Лавочки стояли через каждые несколько метров — старые, с потемневшими деревянными досками и облупившейся зелёной краской на металлических подлокотниках. На одной сидела пожилая женщина в сером платке, держа на коленях книгу, которую, кажется, давно не читала. Чуть дальше мужчина с перебинтованной рукой курил, медленно выпуская дым вверх, где он растворялся среди листьев. Под колёсами инвалидного кресла, стоящего у одной из лавочек, тихо скрипел гравий. Медсестра в светлой форме медленно везла пожилого мужчину вдоль дорожки, негромко рассказывая ему что-то о погоде. Тот слушал с закрытыми глазами, подставив лицо солнцу. Илья украдкой покосился на Петра, словно хотел что-то спросить, но помедлил, с тем, чтобы подать голос. Чужой профиль был обрамлён солнечными лучами, путаясь в тёмных прядях, выбивающихся из хвоста. Мягкие тени ложились на скулы, скользя по загорелой коже, будто поглаживая. Завтра это лицо возможно он уже не увидит, позволив затеряться в множестве других таких же людей. В ушах затрещало гулко и громко. Хотелось что-то сказать. Хоть что-нибудь.. – А можешь.. - он на мгновение запнулся, неловко качая головой. – ..я могу спросить? – Да. - Пётр мельком взглянул в сторону блондина. Зная Малинина, он мог выдать что угодно, к чему подготовится просто невозможно. Да, Гуменник клялся себе в том, что точно никуда не сбежит. Особенно сейчас, когда Илья нервно закусывал изнутри щёку, пряча взгляд. – Можешь рассказать о себе? Петя ненадолго замолчал, впадая в откровенный ступор. Вопрос казался простым, но от чего-то не покидало явственное ощущение того, что он что-то упускал из виду. Что-то очевидное. Илья уже подумал, что вопрос оказался неуместным и хотел предложить забыть об этом, как вдруг его невольно перебили. – Я и так постоянно говорю. - вопросительно взглянув на блондина, он пожал плечами. Ему почему-то казалось, что Илья наоборот — сторонник тишины и покоя, а потому постоянные разговоры утомляют. Однако сейчас это ощущалось сродни сваленному с плеч грузу. – Не в этом смысле. - тихо фыркнул Илья, качнув головой. Он ощущал себя каким-то идиотом, когда ему приходилось объяснять то, что он хотел донести. Нервно сжав губы на несколько мгновений, он заставил себя сказать это вслух. – Не просто о чём-то абстрактном. О тебе.  Голос стал на несколько тонов тише, желая слиться с общим шумом улицы. Голова же ещё на несколько сантиметров отвернулась от Петра — скорее неосознанно, будто пряча сражённый неловкостью взгляд. Ветер играючи взъерошил его волосы, на мгновение скрывая глаза за кудрями, тем самым огородив Илью от возможности вновь зацепится взглядом за Гуменника. Несколько мгновений они шли в полной тишине, наполняемой лишь только певчими птицами, да звуком их шагов. Наконец, Петя усмехнулся краем губ, опустив взгляд на дорожку перед собой. – Ну.. что можно сказать.. - задумчиво протянув, он коротко пожал плечами. – ..два младших брата есть, семья полная, поддерживающая. Отец священник, мать педиатр. Учусь на факультете программной инженерии и компьютерной техники. ЕГЭ сдавал семь раз, просто чтобы получить высший балл. Он не заострял на чём-то конкретном внимание. Не превращал каждый момент жизни в экспонат, который можно подолгу рассматривать и ещё дольше обсуждать. Всё было в средней степени, как у половины страны, но видимо Илья не остался равнодушен даже к таким поверхностным вещам. – Семь раз..? - переспросил парень, потому что ему показалось, что это слуховые галлюцинации от таблеток. – Ага. - как ни в чём не бывало Петя пожал плечами, а Илья едва ли не раскрыл в изумлении рот. Он имел представление о экзамене, о котором шла речь, а потому представить, что можно согласится добровольно пройти через этот ад больше раза, вводил в обескураженность.  – Я даже для одной сдачи экзамена неделю настраивался морально. - дёрнув уголком губ, Малинин тихо пытался принять то, что он услышал. Взгляд вновь зацепился за Петра, с его этой удивительной скромностью и сдержанной улыбкой. Он шёл рядом неспешно, подстраиваясь под темп Ильи, и время от времени поглядывал то на дорогу перед ними, то на самого фигуриста. Порой солнце цеплялось за его волосы тёплыми бликами, а ветер игриво трепал выбившиеся пряди. – Ну а что мне было делать? - он пожал плечами с такой странной простотой, будто речь шла о чём-то совершенно обыденном. Илья поклялся себе, что ударит его костылём, если тот продолжит в том же духе. Но прежде чем заметить пристальный взгляд двух льдинок, парень продолжил: – Я ненавижу ощущение, когда понимаю, что могу лучше, но не дотянул из-за какой-то глупости. - подумав несколько мгновений, он продолжил. – Первый раз не хватило одного балла до ста. Меня это взбесило. Илья уже откровенно пялился на Петра, не скрывая неоднозначные эмоции на своём лице. Нет, он его точно ударит. Но вместо того, чтобы покалечить другого, блондин лишь по крепче сжал костыли, и громко фыркнул. – Ты псих.  – Поверь, я знаю. - на чужих губах мелькнула короткая усмешка, но без самодовольства — скорее усталая, примирившаяся с самим фактом того, что это не самое здоровое решение. На секунду между ними повисла лёгкая тишина — без какой то ни было неловкости, но с тихим спокойствием. Ветер снова с шелестом качнул ветви над головой, и солнечные пятна медленно поползли по дорожке дальше. – Нет, серьёзно. - никак не успокаивался Илья. – Семь раз сдавать экзамен ради ста баллов — это уже клинический случай. – Зато красивая сотня. – невозмутимо отозвался Пётр, стараясь улыбаться не так открыто — он не мог дать объяснений, почему такая реакция его забавляла. – О, да. Очень красиво. - с не скрываемым сарказмом блондин закатил глаза. –Страдать из-за одного балла.  На это Петя всё же не смог сдержаться и тихо рассмеялся. Продлилось это всего пару секунд, но успело осесть в чужом сознании, как фактор и повторится пару раз. Малинин что-то тихо пробурчал себе под нос, пытаясь обозвать Петра глупцом, который мучился просто ради баллов для поступления. Будто дальше этой точки ничего более не существует.   И тогда Илья невольно поймал себя на мысли, что и сам ведь не лучше. Он вспомнил это чувство, когда череда побед и отрыв на десять баллов не были обыденностью. Когда сидишь в кик-е после проката и подсчитываешь стоимость элементов. А затем смотришь на таблицу плывущим взглядом, глядя на разницу, что может достигать сотых. Когда уступаешь одну несчастную единицу, отделяющую от заветного золота. Он до сих пор помнил, как это ощущалось физически. Как внутри всё сжималось, когда на экране загоралась чужая фамилия выше твоей. Как улыбка становилась деревянной ещё до объявления результатов. Наверное, именно поэтому слова Петра не казались ему смешными. Абсурдными — да. Но не смешными. Сначала ты сам поднимаешь себе такую планку, чтобы становится лучше, чтобы было куда рости. И вот ты растёшь, становишься лучше. Но чем дольше ты задерживаешься наверху и чем стабильнее высокие результаты — тем опаснее становится игра. – Знаешь, что самое отвратительное? - вдруг вырвалось с уст Ильи, чуть хриплым голосом. – Когда ты поднимаешь себе такую планку, что любое место кроме первого становится катастрофой.  Он продолжал смотреть себе под ноги, едва заметно поджав губы. Это горькое чувство будто окатило, напоминая о себе — когда подвёл, когда не оправдал ожидания, когда оступился из-за глупой ошибки. Пётр искоса посмотрел на него, не перебивая. Зелёные глаза внимательно скользнули по напряжённому профилю Ильи, замечая всё то, что тот пытался скрыть: застывший в одной точке взгляд, напряжённую линию челюсти, и едва заметно сморщившийся кончик носа. – Похоже эта проф деформация у всех, кого касался спорт. - тихо хмыкнул брюнет.  – Неужели? - голубые глаза буквально впились в парня, с едва заметной насмешливостью. Под этим пристальным взглядом, Гуменник стушевался, проводя ладонью по тыльной стороне шеи. – Я занимался борьбой раньше. Но забросил это дело.  – Почему? - тут же встретил его вопрос в лоб, и вскинутые светлые брови. В голубых глазах снова заиграло солнце, отражаясь от ледяного покрытия ослепительными бликами. Пётр задержал свой взгляд на этом взгляде, но с ответом нашёлся не сразу. Отвернувшись, от чуть замедлился, подходя к одной из пустующих скамеек, молча предлагая остановиться здесь. Хорошее место — тень под листвой деревьев, но с достигающим теплом солнца. Илья повёл головой из стороны в сторону, но против возникшей паузы ничего не сказал. Наконец появилась возможность убрать костыли из-под рук. Он осторожно прислонил их к скамье и тяжело опустился на неё, позволяя уставшим мышцам хоть немного расслабиться. Короткий выдох облегчения не укрылся от Гуменника, который бегло осмотрел парня, возвращаясь в конечном итоге к чужому лицу. На бледных щеках наконец проступил румянец, придавая им более живой вид, на который почему-то Петя засмотрелся дольше положенного. – Знаешь.. - всё же отводя взгляд, прочистил горло парень, складывая руки в замок на своих коленях. – ..когда ты борешься ради цели и ради смысла, то внутри горит тот огонь, который даёт силы двигаться дальше.  Он ненадолго замолчал, задумчиво проведя взглядом по дорожке впереди. – А когда дерёшься, ради драки.. - он молча покачал головой, поджав губы. –..это не по-мне. В итоге я перестал понимать ради чего всё это делаю.  – Как же зачем? - откинувшись на спинку скамьи, не выдержал Илья, откидывая с лица, мешающие волосы. – Победы, медали, соревнования.  – Это хорошие вещи. - спокойно согласился он спустя пару секунд. – Но если кроме них у тебя ничего нет, то рано или поздно выгораешь, даже если будешь всегда выигрывать.  Илья невольно отвёл взгляд куда-то в сторону, ведь говорить было нечего. Под тканью толстовки неприятно пробежал холодок, добираясь куда-то под рёбра, где сердце болезненно сжалось. Ощущение было таким, будто на открытую рану, скрытую под мешковатой одеждой, случайно надавали. Понимал, что у самого уже нет того огня, который будет гореть от одной мысли о льде. Что выходит на подиум за золотой медалью, как за очередной, а давно не существующее на шее серебро — горечь и разочарование. Понимал, что эти гонки с самим собой убивают, но остановится уже не был способен. И самое отвратительное заключалось в том, что искать человека, который действительно поймёт это липкое, тошнотворное чувство, казалось чем-то бессмысленным. Чем-то личным. И ведь злиться было не на кого. Петя не пытался уколоть его или задеть специально. Наоборот — говорил спокойно, почти устало, будто просто делился тем, что давно носил внутри. Илья осторожно поднёс руку к губам, когда к горлу подступил желчный привкус тошноты. – Другое дело — фигурное катание. - от прозвучавшего спокойного голоса, Илья невольно дёрнулся. Петя с какой-то тоской улыбнулся. – Там я хотя бы понимал, ради чего работаю. Что борюсь в первую очередь с самим самой.  Он смотрел куда-то вперёд, на дорожку под ногами, слегка щурясь от солнца. Ветер снова растрепал тёмные пряди, и Петя машинально заправил их назад привычным движением. Его лицо стало удивительно умиротворённым, словно он не понимал, что вместе с этими словами он открыл чуть больше, чем полагается. Илье же показалось, что мысли в голове начинают двигаться медленнее, тяжело проворачиваясь одна за другой, отдаваясь гулкой пульсацией в висках. Фигурное катание.. Петя. В одном предложении. Сонливость, как рукой сняло в который раз за этот день.  – Wait. You.. - он тут же осёкся, раздражённо поморщившись, напоминая говорить на русском. Язык будто перестал слушаться вместе с мыслями. – ..ты был фигуристом?   Почему-то такая простая вещь, как вросший в него спорт, удивлял. Илью удивило, насколько сильно его это зацепило. Хотя в этом ведь не было ничего невозможного — Россия десятилетиями является лидером в фигурном катании. Но почему-то до этого момента он совершенно не связывал Петю со льдом, ареной, музыкой программ и хрустом коньков.  Он не связывал Петю, со своим миром.  А теперь внезапно многое вставало на свои места. И вот, Малинин поймал себя на том, что пристальнее вглядывается в другого парня, будто желая убедиться в чём-то не озвученном. – Ага, но ты не думай, там тоже не срослось. - дёрнув уголком губ, Петя смирил пыл американца, не на долго смолкая. Ни через минуту, ни через две, Илья не перестал смотреть, и даже показалось, что чуть подался к нему на встречу. Гуменник мельком глядел в его сторону, но отводил взгляд обратно несколько раз. В конце концов он с сокрушённым вздохом, запрокинул голову назад, глядя на нависшие ветви дерева, плавно покачивающиеся.  Солнечные блики дрожали между листьями, скользя по его лицу. – Лет в четырнадцать, травм стало всё больше, а боли невыносимее. - негромко произнёс Петя. – А я был дураком, любящим молчать о болячках.  Он усмехнулся себе под нос, но улыбка вышла короткой и какой-то пустой. Казалось, если опустить веки, он снова окажется на ледовой арене, в коньках, с ощущением, что лёгкие раздирают ежесекундно. Казалось, что сделай шаг — и под ногою окажется изрезанный лезвиями лёд, который повидал слишком много травм и слишком много слёз. – Всё ещё помню тот день, когда тренер сказала мне уйти со льда и закончить тренировку раньше остальных.  Он коротко усмехнулся, непроизвольно шмыгнув носом. Он помнил, как это началось. Сначала отработка прыжков, падение, поднялся на ноги, заход, прыжок, падение с ещё большей силой. Больно, но приходилось вставать, пока не вышвырнули со льда. Петя не почувствовал боли сразу — лишь, когда тренировка подошла к концу и детям позволили идти переодеваться. Лишь присев на лавочку на несколько минут, а затем встав, он понял, что что-то не так. Он не придал много значения в тот момент, отмахнувшись — в спорте всегда так. По этому половина аптечки хранилась у Петра в прикроватной тумбочке. У кого-то растяжение? Эластичный бинт у Пети. Нужна мазь для разогрева мышц? Возьми у Пети.  Это уже было естественным в доме Гуменников. Это должно было пройти через пару дней, или через неделю. Но тренировки продолжались, а боль не уходила — лишь становилась сильнее с каждым днём. И это было заметнее в каждом его движении, в его скованности. В том, как сегодня боль пронзала тело до жжения в глазах лишь во время приземления, а завтра пронзит уже на заходе. На приземлении добьёт. Если конечно сможешь прыгнуть чисто, а не грохнешься всем весом на лёд. А затем наступил тот самый день: они работали на льду едва ли час — кажется, то были вращения, когда Петя понял, что не может даже начать. Тело не слушалось, а попытка оторвать ногу на пару сантиметров пронзала ежесекундно. Тренер тогда крикнув на него подозвала к бортику, спрашивая в чём дело, почему халтурит. А он лишь опустил взгляд, уставился на свои чёрные коньки, пытался объяснить взрослой женщине, что же с ним не так. Спустя несколько минут нравоучений, его отправили собирать вещи, со словами: «На сегодня для тебя тренировка окончена. Вечером позвоню родителям» Он думал, что его будут отчитывать за безалаберность. За неуважение к тренерам. За лень, в конце концов. Но всё было куда интереснее. – Потом звонок домой, - продолжил он уже спокойнее. – и сказали мол: «Ваш Петенька молодец, конечно, но ещё немного — и будет падать в обмороки прямо на тренировках» Он тихо фыркнул носом, будто пытаясь сделать воспоминание менее тяжёлым, чем оно было на самом деле. Илья нахмурился, напряжённо приподняв плечи. Растерянный взгляд блуждал по чужому лицу, эмоций которых он не мог понять, но при том, мог прочувствовать каждую. – И всё? Пётр медленно пожал плечами, будто не до конца понимая, какую реакцию от него ждут. – Не совсем. Нам прямо сказали, что если продолжу в том же темпе, тело посыпется окончательно. - он ненадолго замолчал, разглядывая собственные ладони. Он вспомнил, как сидел в квартире у бабушки в тот вечер. Он был на её кровати, свесив босые ноги и безучастно смотрел на синеющие пальцы. В дверном проёме комнаты стояла тревожащаяся мать, тихо переговаривающаяся со свекровью. В её руках был нервно сжат телефон — часом ранее на него поступил звонок. – А какой родитель добровольно отдаст своего ребёнка на такое?  Между ними повисла тишина, наполняемая лишь шелестом деревьев над головами. Лоб Ильи постепенно разгладился, сменяя вид с хмурого, на почти потерянное. В подростковом возрасте случается один из сложных рубежей в фигурном катании. Илья и сам смутно, но припоминал, как некоторые из ребят уходили годом раньше, или позже. Для всех причины были разные. Таких принято считать слабыми, теми, кто не выдержал давления. Но присвоить Пете хоть что-то из вышеперечисленного не поворачивался язык. Это казалось не правильным. Взгляд голубых глаз медленно скользил от лица парня, к его сцепленным рукам, замечая, как тот машинально потирает большим пальцем костяшки.  Илья вдруг на секунду представил, что было бы с ним самим, если бы однажды ему тоже не оставили выбора. Если бы вместо шанса — только постепенное уничтожение собственного тела. – Это было.. тяжело? - тихо спросил он, сам удивившись тому, насколько осторожно прозвучал его голос. Казалось, что холодок, пробежавшийся по телу сковывал даже голосовые связки.  Петя лишь неопределённо повёл плечами. Не было понятным, какого ответа от него ждут и ради чего, но тем не менее он заговорил:  – Тогда казалось, что у меня кусок будущего отрезали, а вместе с тем и часть меня. - парень медленно вобрал воздуха в лёгкие, давая время себе, чтобы обдумать следующие слова. – Было сложно привыкнуть к тому, что всё закончилось.  Он ненадолго замолчал, а Илья не собирался перебивать то хрупкое, что висело между ними в воздухе. Единственное, что он понимал: Петя открывался для него с новой стороны. Не с святой и благодетельной, всепрощающей и почти совершенной. А с той самой, которую Илье было понять не трудно. И эта сторона ему пожалуй нравилась ничуть не меньше остальных.  – Но знаешь… - спустя несколько секунд всё же выдернул голос Петра, звуча уже чуть легче. – ..сейчас я всё-таки думаю, что это было к лучшему. Илья моргнул один раз, за тем ещё. Брови вновь свелись к переносице, а в грудную клетку будто уронили вспыхнувшую спичку, которая тут же распространила жар по внутренним стенкам. – Что здесь может быть к лучшему? - в голосе невольно прозвучало раздражение. Сейчас, он бы никак не назвал свой вынужденный отдых и завершение сезона чем-то благоприятным. – Ты пострадал, был вынужден уйти, и ради чего? Как и ожидалось, в ответе не было никакой бурной реакции — лишь меланхоличное спокойствие, которое, должно быть передалось от общения с американцем. – Ради того чтобы понять себя. - губы Петра тронула слабая улыбка. Он говорил тихо. Так, будто это было нечто личное и дозволенное услышать только Илье. А тот закусывал губу, чтобы не сказать что-то, а просто выслушать. – Быть может я так и продолжал бы бежать на тренировки, думая, что лёд и медаль решат все мои проблемы.  Илья нахмурился сильнее, вперившись взглядом в свои ноги — в один кроссовок и контрастирующий гипс, который обещали скоро снять. Хотелось до зуда уже стянуть этот сковывающий слой, а вместе с тем, содрать и кожу — лишь бы вырвать из груди то странное чувство, что вновь растекалось по внутренностям. Показалось, что в районе груди закололо, но стоило только подумать об этом, как фантомная боль исчезла. Плечи его сами собой напряглись, а ладони схватились за край скамьи — всё его тело приняло такой вид, будто он подорвётся на ноги и побежит. Куда? Подальше от треска под ногами, что каждой трещиной выводит слова, остающиеся шрамами на бледной коже.  – А по-твоему — не решат? - глухо. Будто из под толщи воды, прозвучал его голос, когда он ощутил пересохшее горло. Возможно он хотел оспорить любой ответ Петра. Спросил, только потому что хотел доказать, что статус чемпиона мира и Олимпийского чемпиона, принесут ему то, чего не сможет ни одна другая победа или награда. У него ведь есть причина выходить на лёд, причина тренироваться, выигрывать?  Есть ведь..? – Если бы так было взаправду, то все олимпийские чемпионы были бы счастливейшими людьми. - брюнет говорил это так, словно вышесказанное считалось всеми известным фактом. – Но куда не глянь — проблемы с телом, с головой, с самооценкой, с ощущением собственной ценности вне спорта. А иногда всё разом. Мы люди в первую очередь.  Должно быть он сказал «мы» не специально. По какой-то причине всё ещё считая себя таким же, как и все прочие выходцы со льда. Но Илья этого не заметил, ведь был куда более поглощён услышанным, будто слышал всё впервые. И ведь нет — ничего из этого не было сюрпризом. Это была реальность с которой приходилось сталкиваться ежедневно. Но прямо сейчас.. он не ощущал ничего, кроме ласкающего щёки весеннего ветра. Не слышал ничего, кроме собственного сердца, которое с каждым ударом становилось всё тише.  – Знаешь, я ведь тоже когда-то думал, что попаду на Олимпиаду, буду представлять страну.. - Петя неловко провёл ладонью по тыльной стороне шеи, задерживая её там на несколько секунд, прежде чем склонить голову. Слова повисли так просто, но с таким ощутимым весом, что приходило ощущение некой растерянности. А что дальше? От собственных слов Гуменник тихо усмехнулся, да покачал головой, вспоминая это как детскую мечту, которая быть может в другой вселенной и была бы осуществима. Быть может в другой, но не в этой.  Илья проглотил скопившуюся вязкую слюну и опустил веки на несколько мгновений, потому что слишком хорошо понимал это чувство. Понимал, что значит работать, получать ушибы, ошибаться, чтобы в конце концов продолжать работать. И всё это для льда. Ради этой болезненной, почти ненормальной любви, которая редко отвечает взаимностью. Лёд вообще мало кого любит в ответ. Ответной любви нужно было заслужить часами тренировок, стёртыми в кровь ногами, хронической болью, слезами в раздевалках и страхом оказаться недостаточным.  Это превращалось в ритуал, без которого уже существовать не сможешь — будешь ощущать себя неполноценно. И ведь даже сейчас, не выходя на лёд едва ли две недели, Малинин, чувствовал, как всё в нём не правильно. Потому что он слышал этот треск звучавший в голове, зазывающий, манящий.  Ты либо идёшь у него на поводу и возвращаешься на лёд, либо… – И как ты решил двигаться дальше? - едва ли двигая пересохшими губами, спросил Илья после долгой паузы. И выждав несколько секунд, дополнил: – Когда у тебя с детства в голове только одна цель… как вообще потом жить без неё? Ветер лениво качал ветви над их головами, солнечные блики скользили по дорожке и чужому лицу. Наконец, спустя несколько секунд ответ был дан:  – А у меня не было выбора. - Он едва заметно пожал плечами, словно пытался сделать собственные слова легче, чем они были на самом деле. – Когда одна цель разбивается в дребезги — нужно найти силы хотя бы найти новую. Жизнь не останавливается, а убиваться вечно не получится.  Ты либо возвращаешься на лёд, либо сходишь с ума. Эта мысль продолжала биться где-то внутри с болезненной настойчивостью. Но ничем из этого Пётр не являлся, словно замерев на тонкой грани двух реальностей. Простился с прошлым, но научился не жаждать коснуться холодной твердыни.  Неужели такая жизнь возможна..? Гуменник поёжился на месте, как от внезапно налетевшего ветра, предпринимая попытки разбавить атмосферу. В конце концов, он же хотел, чтобы Илья развеялся, сменил обстановку, а по итогу случилось.. то что случилось.  – Мда, наверное это не то, чего ты ожидал от— – Петь. Чужое имя вырвалось быстрее, чем разум успел бы осознать случившееся. Прозвучало коротко, но так осторожно, словно в одном лишь слове Илья пытался сберечь нечто, оставленное в его руках. Зелёные глаза, в которых сегодня кажется было больше вкраплений серого, встретились с его собственными. Казалось, что на акварель капнули водой, разбавляя яркий пейзаж густого леса, светлыми пятнами. Продолжения не последовало, но Пётр его и не ждал. Точно также, как не ждут, что на заведомо пустой странице появятся новые слова. Но Илье хотелось бы, чтобы буквы сами встали в правильную последовательность. Чтобы получилось объяснить ту необъяснимую тоску и сочувствие к другому человеку. Но никакой волшебной книги под рукою не было, а слова застревали в горле, так и не добравшись до того, чтобы вспомнить правильный перевод.   Ветер снова качнул ветви над их головами, бросая рваные тени на скамейку, но никто из них не решался сказать хоть слово. В той же самое степени, никто не отводил взгляда первым. Илья только сейчас понял, насколько тихо стало вокруг. – Петруш, сколько вы там уже нагуляли? - чужой голос ворвался неожиданно, разрывая натянувшуюся между ними тишину так резко, будто кто-то дёрнул за тонкую нить. У чёрного входа, на крыльце стояла знакомая женщина, даже не прикрывая дверь за собою. Пётр запоздало моргнул, будто выходя из транса, и только в этот момент понимая, насколько громко колотится собственное сердце. Уголок его губ едва заметно дрогнул в слабой улыбке, которую он надеялся скрыть, склонив голову к экрану телефону. Илья коротко фыркнул носом, отворачиваясь куда-то в сторону, внезапно ощущая, как кончики собственных ушей потеплели.  – Ну.. - приходилось быстро соображать находу и вспоминать, когда они вообще сюда пришли. Наконец подняв голову, он крикнул в ответ. – Минут сорок! – Сохрани и помилуй, затаскивайтесь обратно! - всплеснула руками женщина. – Скоро обед разносить! – Хорошо, Вероника Анатольевна! - крикнул он в ответ и всё-таки не сдержал улыбки. Женщина ещё что-то недовольно проворчала себе под нос, но всё же скрылась обратно за дверью, оставив её лениво покачиваться на доводчике.  Пётр медленно убрал телефон в карман и наконец снова посмотрел на Илью. Тот сидел чуть ссутулившись, упрямо разглядывая трещину в асфальте под ногами, будто она внезапно стала самым интересным объектом в мире. – Ну что, пошли? - с внезапной активностью поинтересовался Гуменник.  Илья же далеко не сразу поднял взгляд. Не сразу он и кивнул, воздерживаясь от каких-то комментариев. Слова по-прежнему не желали обретать звучание, застревая где-то глубоко внутри. Будто скажи он сейчас хоть что-нибудь — и разрушится то странное, тихое чувство, оставшееся между ними после разговора. Пете же надо было бежать, вершить свою благодетель, а значит и быстро оставлять всё сказанное в прошлом. В таком случае Илья мог тихо остаться в этом моменте ещё на некоторое время. Как и ожидалось, Гуменник первым поднялся со скамейки, машинально придерживая ладонью прислонённые сбоку костыли, чтобы те не упали. Илья же тихо пробормотал что-то похожее на благодарность и осторожно поднялся следом, переводя вес на левую ногу. Путь обратно сопровождался лёгким послевкусием, оседая на кожу вместе с румянцем подаренным солнцем. И всё же поглощающей тишины не повисло, словно после такого, молчать уже было не обязательно. Петя не закрылся в себе, а даже наоборот, кажется делал всё, чтобы увести всё в менее серьёзное русло. То вспоминал какую-то нелепую историю, то начинал с неожиданной серьёзностью рассуждать о кино. Говорил он спокойно, иногда тихо посмеиваясь себе под нос, а Илья же ловил себя на том, что слушает уже не столько смысл, сколько сам голос. Он время от времени покачивал головой, ощущая благодарность к брюнету, которую нельзя было подвязать к чему-то определённому. А вместе с тем, подобно опавшим листьям, внутри возникало чувство, странной тоски, стоило разуму не осторожно задеть мысль о том, что завтра вещи уже надо будет собирать. Завтра он попрощается с девятой палатой, с стулом возле подоконника и на половину задёрнутыми шторами. С одной стороны, выписка была тем самым долгожданным событием, которого он ждал с первого дня. Отсчитывал дни, мысленно возвращался ко льду, к привычной жизни, к тренировкам. А с другой, что-то маленькое и едва заметное ворошило спокойствие, оседая в горле. Завтра не будет и Пети. Не будет этого тихого голоса, напоминавшего тягучий мёд. Не будет случайных разговоров, внезапных конфет на подносе и абсурдных шуток с самым серьёзным лицом, которые почему-то стали слишком привычными за такое короткое время. Илья вдруг поймал себя на том, что идёт чуть медленнее, будто бессознательно пытаясь растянуть этот путь обратно как можно дольше. Петя это, кажется, заметил тоже, потому что снова незаметно подстроился под его шаг. Но ничего не сказал. Как обычно, впрочем. Малинин постарался слушать, а самое главное — слышать. Даже самому что-то отвечать или спрашивать. Темы были самым разными, сменяясь, как бегущий ручей, от одного к другому. Так он впервые в жизни услышал о том, что такое больничная библиотерапия. – Звучит как какая-то секта. - тут же фыркнул Малинин, осторожно переступая порог. Тепло помещения тут же начало окутывать его со всех сторон, ударяя в нос очевидным запахом спирта. Неужели он на столько был невменяем, что не замечал этот запах две недели? Петя тихо рассмеялся себе под нос, придерживая дверь, чтобы та не хлопнула за их спинами, а затем сделал несколько быстрых шагов, снова поравнявшись с ним.   – Ну почти. - он засунул руки в карманы толстовки. – Тебе дают книги и это должно помогать ментальному восстановлению.  – И как? Помогает? - Илья перевёл на него скептичный взгляд, осторожно переставляя костыли по светлому помытому полу. Где-то впереди звякнула тележка, а по коридору прокатился приглушённый смех медсестёр. – Ну.. не каждому этот подход приносит пользу. - Пётр ненадолго задумался, будто действительно взвешивал ответ. – Для кого-то нужно занять себя и отвлечься от мыслей. Кому-то важнее, чтобы ему читали вслух. Некоторым спокойнее, когда слышат чей-то голос.  Илья невольно покосился на него, но Пётр уже спокойно смотрел вперёд, будто ничего особенного не сказал. Только солнечный свет из окна скользнул по его профилю, цепляясь за ресницы и выбившиеся тёмные пряди. Почему-то последняя часть очень не кстати нашла отклик в душе Малинина.  – Звучит.. интересно. - всё же выдавил Илья спустя пару секунд. – Если хочешь, могу принести тебе что-нибудь почитать. - будто между делом предложил Пётр. – У нас библиотека на втором этаже неплохая. Хотя «библиотека» было слишком громким словом. Скорее это просто напоминало склад с литературой самого разного качества и возраста.  – Ты серьёзно читаешь больничные книги? - Илья перевёл на него взгляд, скептично выгибая светлую бровь.  – А ты думал, я тут только людей морально травмирую разговорами? - невозмутимо отозвался тот. Невозмутимость, с которой это было сказано, всё-таки выбила из Ильи тихий смешок. Ну вот опять он вёлся на этот абсурд в его манере речи. И почему-то именно этот момент окончательно снял остатки напряжения, повисшего между ними после разговора на улице. – Ну… можно попробовать. - всё же согласился он спустя пару секунд. Терять уже было нечего, а если вдруг что: пожалеет потом, да забудет об этом. – Только предупреждаю сразу: я почти ничего не знаю из русской литературы. Пётр даже остановился посреди коридора, медленно повернув к нему голову. Он не смотрел на него как на дикаря или неуча, а просто с каким-то искренним интересом. Очередное различие двух культур за которое осуждать точно не стоило.  – Вообще ничего? - осторожно прощупывал почву брюнет.  – Ну.. - Малинин нахмурился, пытаясь наскрести в памяти хоть что-то знакомое. – Достоевского. Толстого.  – Ага. - с серьёзным видом кивнул Петя, хотя мысленно затыкал рот рукой, чтобы не начать улыбаться. На сколько же это было типичным ответом. Ему казалось, что это всё мифы и стереотипы о том, что данная перечень русских классиков популярна «за бугром». – И… - Илья прищурился, явно пытаясь вспомнить. – Пушкина? Петя всё же не выдержал и тихо прыснул в кулак, отворачиваясь в сторону, после чего с нескрываемым весельем пробормотал: – Ну всё, базовый набор иностранца собран. Услышав эти слова, Илья не сильно ударил парня в плечо, вызывая тем самым ещё один смешок. Как будто это уже казалось чем-то естественным. Блондин закатил глаза, но уголки губ всё равно предательски дёрнулись вверх. Обеденное время, как оказалось было наполнено своеобразной суетой. Столько раз это проходило монотонным гулом, и вот, наконец он увидел всё с другой стороны двери. Между белыми врачебными халатами, то и дело мелькали знакомые красные безрукавки. В воздухе ощутимо проявлялся запах еды от проносимых мимо подносов — тёплый, густой, смешанный с больничным антисептиком. Он медленно просачивался внутрь, оседая где-то в желудке и неожиданно напоминая, что за всеми разговорами и прогулкой Илья действительно ощутил чувство голода. Притупленное, едва ли заметное. Но сам факт, дающее о себе знать. Когда они наконец дошли до девятой палаты, Илья почувствовал неожиданную усталость, тяжело осевшую в плечах. Прогулка, разговоры, эмоции — всё это выматывало сильнее, чем он ожидал. Пётр привычным движением открыл дверь, пропуская его вперёд, на что получал благодарность в виде кивка головой.  Палата встречала их знакомой тишиной: раскрытое окно, запускавшее в комнату не только солнечный свет, но и прохладный ветерок, от которого шторы колыхались время от времени. Полосы света на полу, оставленные вещи на том же месте, где они были и до этого. И тот самый стул у подоконника, который за эти недели стал почти обязательной частью каждого дня. Илья осторожно опустился на кровать, наконец позволяя напряжённой ноге расслабиться. Костыли со стуком легли рядом, и у Ильи со второго раза даже получилось придать им устойчивое положение. Брюнет повесил его куртку обратно, принимая верхнюю одежду из чужих рук, после чего между ними воцарилась мирная тишина.  Оказалось, что у Пети в сумке с собой лежала книга небольшого размера на постоянной основе. И Илья поймал себя на мысли, что совершенно не удивлён этому открытию, ведь слишком уж этот факт гармонировал со всем его образом. Это случилось как-то само собой — Петя сел на привычное место возле окна, вытягивая ноги чуть вперёд и подставляя лицо под прохладные потоки ветра. Илья тем временем осторожно устроился на кровати, укладывая загипсованную ногу удобнее. Матрас тихо скрипнул под движением, а мышцы неприятно потянуло тупой усталостью после прогулки. Слова текли плавно и ровно, заполняя собой небольшую палату. Иногда Гуменник чуть замедлялся на длинных предложениях, иногда едва заметно усмехался каким-то строчкам, и тогда в голосе появлялось мягкое тепло. Тянущее ощущение в спине вынудило блондина медленно лечь на спину, подминая подушку под голову.  Это было его первой ошибкой. Потому что стоило телу хоть немного расслабиться — как усталость тут же нашла, за что зацепиться. Он медленно выдохнул, позволяя себе чуть глубже утонуть в постели, и, почти неосознанно, осторожно повернулся на бок, стараясь не тревожить правую ногу. Голубые глаза тут же зацепились за Петра, медленно скользя по рукам, сжимавшим края книги; по спокойному лицу, на которое спадали неряшливо выбившиеся пряди волос. Ошибка номер два. Илья сначала действительно пытался слушать сам текст и вникать в смысл. Что-то про снег, дорогу и слишком задумчивых людей, что ищут либо смысл в жизни, либо Бога — очень по-русски, как он мысленно отметил спустя пару минут. Кажется, в этих книгах редкое явление — счастливый конец для всех. Кто-то считал, что это проявление реализма, ведь мир полон страдать и бед. Но Илье казалось, что именно по этой причине ему хотелось держаться подальше от всей этой разрухи. Если возвращаться из реального мира с его трудностями к произведениям где точно такие же трудности — появляется чувство безнадёжности.  Но к счастью, эта книга была кажется одним из позитивных лучей. Никто вроде не собирался наложить на себя руки от любви, за что Малинин был очень благодарен. Но довольно быстро внимание начало цепляться совсем не за смысл слов. А за голос. Мягкий, низкий, с лёгкой хрипотцой после долгого разговора. Пётр читал спокойно, без театральности или наигранных интонаций, и именно поэтому слушать было так легко. Слова текли размеренно и плавно, будто сами собой заполняя пространство вокруг. Он не заметил, как тело само собой стало расслабляться, словно всё напряжение копившееся неделями наконец покинуло его.  Окружающие его раздражающие голоса, меркли, на фоне мягкого обволакивающего бархатистого голоса Петра, что прикосновением нежнейшего пера, успокаивал душу. Дыхание само собой стало ровнее. Слишком ощутимо стало отсутствие нормального сна на протяжении всего пребывания в больнице. В какой-то момент веки стали слишком тяжёлыми, а промежутки между морганием слишком большими. Илья приоткрыл глаза, сквозь размытую пелену, бросив взгляд на Петра, который сидел, слегка склонив голову к книге, пока солнечный свет золотил его тёмные волосы. Тихий шелест страниц почему-то показался невероятно уютным и Илья сам не понял, в какой момент мысли начали путаться. Когда гул в голове наконец стал тише. Когда настороженность, не отпускавшая его все эти две недели, впервые ослабила хватку. И когда он провалился в сон. Пробуждение пришло не сразу. Сначала возвращались звуки — приглушённый гул, далёкие голоса, доносившееся от куда-то. Всё это медленно всплывало из вязкой темноты сна, не выдёргивая резко, а осторожно возвращая сознание обратно. Потом пришло ощущение тепла. Не того душного больничного тепла, к которому Илья успел привыкнуть за последние недели, а чего-то мягкого и уютного. Пошевелив рукой, до него запоздало дошло, что это был плед.  Странно, ведь он кажется лежал сверху одеяла.  Ресницы дрогнули. Мир сначала расплылся в мутных пятнах света и теней, а затем постепенно начал обретать очертания. Он.. уснул.  Илья чуть нахмурился, медленно повернув голову в сторону окна. Тут же он обнаружил не проснувшимся до конца сознанием абсурдную вещь: Петя всё ещё был здесь. Сидел на том же месте, поджав под себя одну ногу, всё-также уткнувшись в книгу, но читая уже для самого себя. Услышав шорох, он поднял взгляд и едва заметно улыбнулся, однако увидев эту эмоцию, Илья лишь спрятал глаза в ладонях. – Я уснул.. sorry.. - руки провели по лицу, стараясь стереть дымку перед глазами, после чего обессилено упали на постель. Пётр почувствовал уже второй раз за день это странное чувство, что колыхалось внутри груди. Сейчас, когда Илья был со спутанными волосами и хриплым от сна голосом, а полуприкрытые голубые глаза смотрели с весенней теплотой. Сейчас, когда розовые губы были едва заметно приподняты в улыбке, которая напоминала солнечный блик на стене. Почему-то сейчас Илья казался ещё более недосягаемым, чем раньше. Такой уютный и в какой-то степени домашний — заставлял ослабить хватку на корешке книги, медленно опуская её на колени.  Второй раз за день, Пётр задался вопросом: кто перед его глазами?  И в голове прозвучала мысль. Это не был бог, которому было суждено отдать жизнь в замен на толику внимания, но от этого он хуже не был. Перед ним был не Илья Малинин — звезда спорта, революционер и кумир миллионов людей.  Перед ним сейчас был просто Илья. Просто Малинин. Просто кучерявое солнце, которое само того не понимая, заставляло в груди Петра расцветать цветам и тянуться к чужому теплу — пусть то и была лишь короткая улыбка.  – Ну что ты, не переживай. - Петя едва заметно качнул головой. Голос его звучал тихо, почти вполголоса, словно он всё ещё боялся окончательно выдернуть Илью из сна. Малинин медленно провёл ладонями по волосам, пытаясь стряхнуть остатки сонной дымки, пока Петя украдкой наблюдал за всем этим действием. Плед мягко сполз к локтям, и Илья машинально подтянул его обратно к груди.  – Сколько я спал? - нахмурившись  Пётр мельком посмотрел на экран телефона, лежавшего рядом на подоконнике, после чего вновь перевёл взгляд на него. – Около часа.  Брови чуть сошлись к переносице, а губы приоткрылись, будто он сам не мог поверить в услышанное. Час. Не двадцать минут тревожной дрёмы. Не короткое забытьё между мыслями. Час нормального сна. – Sorry. - Слово сорвалось почти автоматически — хрипло и тихо. Илья отвёл взгляд куда-то в сторону, слегка сжимая пальцами край пледа. Петя сидел с ним всё это время.. безумие. – Говорю же, всё хорошо. - в зелёных глазах не было ни раздражения, ни неловкости. А лучше бы было. – Петь.. - Илья сонно хмыкнул себе под нос, чуть сильнее кутаясь в плед. Теперь, окончательно проснувшись, он чувствовал тепло ткани особенно отчётливо. Точно также, как слишком очевидным становилось то, кто его накрыл этим пледом. Хотелось улыбнуться, поблагодарить и сказать, что не стоило так заморачиваться. Вот только эти заготовленные фразы по какой-то причине видоизменились к моменту проговаривания вслух. –..у тебя приятный голос.  Тишина в палате словно стала чуть плотнее и Пётр сначала даже не нашёлся с ответом. Это прозвучало так, будто Илья совершенно не задумывался над своими словами. Простого «Петь» было достаточно, чтобы сердце содрогнулось, обливая жаром всё тело, до самых кончиков пальцев, что нервно водили по страницам книги. В горле пересохло. Сколько раз его называли этим именем, а внутренности сводило, как в первый.  – Спасибо.. - со всем спокойствием, на которое был способен сейчас брюнет, он кивнул, сглатывая слюну и опуская взгляд к буквам, которые переставали иметь смысл.   Они замолчали на некоторое время — каждый думая о своём. Пока один терялся в собственных мыслях, то второй пытался собрать их по крупицам. Илья вперил взгляд голубых глаз прямо в чужое лицо, будто в той самой точке между бровей мог быть интересующий его ответ. Почти минуту в нём медленно томился один вопрос. Хотя, должно быть длилось это куда дольше — с их прогулки. С того момента, как Петя позволил себе рассказать что-то более личное, чем обычно дозволялось в общении с малознакомыми людьми. Хотя.. вспоминая слова самого Гуменника. Можно ли было считать их друг другу чужими, если уже столько всего было сказано?  – Петь.. - прозвучало чуть хрипло, с забавным акцентом, который смягчал всё десятикратно. –..а что стало для тебя новой целью?  Увидев промелькнувший вопрос в малахитовых глазах, Илья на мгновение поджал губы и быстро дополнил: – Ну, когда ты сказал, что нужно находить новую цель и двигаться дальше. Он хотел спросить совсем другое. Слишком многое, и не поддаваемое каким-либо словам. Как он смог двигаться дальше?  Как смог смотреть на лёд и не сходить с ума? Как научился говорить об этом с такой аккуратной улыбкой, будто эта рана больше не болит? Но вместить всё это в одно предложение было невозможно, а потому оставалось довольствовать тем, что могло быть произнесено.  Спустя несколько секунд, Пётр плавным движением закрыл книгу, откладывая её на подоконник. Рука задержалась на обложке песочного цвета, выводя на ней узоры пальцами. Он был удивлён, что Малинин запомнил этот разговор. Не то чтобы он сомневался в этом, но только сейчас до него начинало доходить, что всё это вероятно имело какой-то смысл. – На самом деле.. не то чтобы это была прям новая цель. - едва дёрнув плечами, брюнет наклонил голову к одному плечу, а затем и к другому — разминая шею. – Просто я обнаружил то, что было во мне и так всю жизнь — путешествия по миру, тяга к новому.. это вдохновляет.  И чтобы уж не звучать, как наивный маленький мальчик, он коротко фыркнул, целенаправленно не глядя в чужие глаза.  – Только вот в наших реалиях это проблематично, так что.. - он неопределённо повёл головой. – как-то так. И правильно делал, что не смотрел. Ведь голубые глаза были слишком пристальными Малинин медленно моргнул, только сейчас осознавая, что пауза затянулась. Наверное, Петя действительно считал свои слова глупыми. Или слишком детскими. Хотя для Ильи они звучали наоборот — страшно настоящими. Потому что говорить о мечте так спокойно мог только человек, который давно научился хоронить её аккуратно, не делая резких движений. От этой мысли вдруг стало тяжело и от чего-то очень спокойно одновременно.  Малинин медленно моргнул и перевёл взгляд на чужие руки. На длинные пальцы, спокойно лежащие поверх закрытой книги. Таким был Пётр — приходил, терпел, пытался поговорить и показать, что Илье нечего боятся. Что он в безопасности. Ошибкой было позволить себе почувствовать это, и Илья не был уверен, осознаёт ли тот вообще, насколько это оказалось важным. – Петь.. - голос звучал на несколько тонов тише, а все углы будто нарочно сглаживались. –..спасибо.  За то, что приходишь изо дня в день. За то,  что говорил обо всём, не отшвыривая Илью, как что-то сломанное. За то, что поделился личным. Но всё это так и осталось не высказанным потоком мыслей, каждая из которых отражалась в стеклянных глазах американца. Спустя несколько секунд он всё-таки посмотрел на Петю вновь — прямо, слишком открыто для самого себя.  – Не за что. - вновь отмахнулся Гуменник, косясь куда-то в сторону. – Петь? - и вновь он это слышит. Петру приходится терпеливо втягивать воздух в лёгкие, убеждая себя в том, что ничего зазорного в этом нет. Но если, Малинин произнесёт его имя ещё раз, то он пойдёт против любой договорённости и закроет рот собственной рукой. – Да? - тем не менее, нисколько не выдавая своего напряжения, уточнил брюнет. Мысли крутились на двух языках одновременно, путаясь между собой. Знал ли он, что завтра Илья уедет и возможно уже никогда не вернётся? Понимал ли, что всё то, что сейчас обволакивало каким-то неизведанным уютом, было лишь частью работы? Конечно понимал — отвечал сам себе Илья. Петя не глупый, видит и думает, куда больше чем говорит. Блондин укусил себя за губу, и перевернулся на спину, сложив руки на груди. Взгляд его уставился в потолок.  Так было легче — не видя чужого лица. Легче было бы вообще не начинать это.  – Завтра.. ты придёшь? - с какой-то небрежностью в голосе поинтересовался Илья. Единственное, что выдавало его искренний интерес — едва заметная заминка в голосе. Со стороны послышался приглушённый вздох, который говорил громче всяких слов. Гуменник, понимающе улыбнулся, вглядываясь в чужой профиль. – Завтра выходной. - слишком просто звучало для слов, которые заставили Илью сдерживаться от импульсивно шумного выдоха. А очень хотелось. Но так было нельзя. Пете тоже надо отдыхать, он ведь ещё и студент — дел навалом должно быть.  Подумаешь, Илья завтра снимет гипс и уедет домой. Подумаешь, сюда приедет кто-то другой и оба будут вспоминать эти две недели, как лишь очередной осколок прошлого. Ну подумаешь, что Илья говорил это себе, выдавая за самую главную истину.  – А.. - он медленно моргнул, сцепляя руки в замок. – ..тогда отдохни, как следует.  Это не было показными красивыми словами, существующими только для того, чтобы заверить другого в естестве всего происходящего. В какой-то степени ему и самому хотелось убедиться в том, что с Гуменником всё будет в порядке. А в порядке он не был. Нельзя назвать порядком состояние, когда подолгу смотришь на человека, не веря в его реальность. Нельзя назвать порядком и внезапные уколы в сердце, что не причиняют боли, а оставляют тянущее тепло. Тепло, которое возникает в одной палате с глазами, состоящими из сотни льдинок.